Странная ночь

Глава 1

Странная ночь

Тою ночью, тою ночью чутко спали пашни, села,

Звали молча к ним дороги, уходили на звезду.

И дышала степь в истоме сердцем тихим, телом голым,

Как в испуге, на дрожащем уплывающем мосту.

Завтра утром не расскажешь, как летела там звезда,

Где упала и погасла на болотной пустоте.

Ранним часом с земи хлынет вся небесная вода

И замрет на бледно-синей, уходящей высоте.

Андрей Платонов, 1921

Сам-то я парень не из робких, но вот то, что случилось пол года тому назад - меня невероятно поразило и долго не шло из ночных мыслей, а иных из вас, пожалуй, и сможет заставить содрогнуться в противоречивом ужасе.

В конце октября была до странного хорошая погода. Ни дождя, ни снега, ни холода, и только шум степного ветра постоянно стоял в наших ушах.

А перегоняли мы на продажу своим ходом квадроциклы в Луганск, и всего было пути два дня. Ночевать планировали у знакомых Андрюхи Смирного – их у него, наверное, по всей стране полным-полно. Но после первой же ночевки у меня случилась заминка и, расставшись утром со своими дружками и дав обещание к вечеру их нагнать, я направился на авторынок, и провозился со всем до обеда. А выехал и того позже.

За чертой небольшого городишки чернели убранные поля, небо как-то неприветливо серело, шлем мой хлестали временами порывы влажного ветра, и солнце застилали синие тучи. Возможная непогода меня не прельщала и к тому же нужно было нагонять моих дружков, потому решил я свернуть с трассы и сократить тем дорогу, что проеду по прямой. Местность я знал очень плохо, но молодцевато понадеявшись на бога иль на черта, решительно забрал вправо у синей таблички с какой-то деревней, рассчитывая прибыть ко следующей стоянке чуть ли не раньше всей остальной группы.

Асфальт полностью иссяк минут через тридцать езды, поначалу раскрошившись.

Пошла грунтовая дорога, но зато погода начинала радовать меня. Ветер стих, тучи испарились, и желтое солнце как будто на прощание светило ласково и безмятежно, как в июльский полдень, разве только без того тепла. Слева бежала лесополоса, ее листва лежала у ног и блекло пестрела в пути, пока черные столбы деревьев готовились расстаться с остатками листьев осенних цветов.

Справа в небольшом отдалении показались дома и амбары какой-то деревни, я сбавил скорость и вскоре повстречал идущего мне навстречу мужичка.

Остановившись и заглушив мотор, я окрикнул его. Тот повернулся и морщинистое сухое лицо шедшего выразило брезгливое снисхождение. Спросил его о дороге, он, пожевав губами сказал, что если хочу доехать до Z (место нашей остановки), то должен ехать все время по этой наторенной грунтовке, пока вновь не покажется асфальтированный путь, а там есть указатели до трассы.

Я завел своего четырехколесного коня и, кивком поблагодарив мужика, поехал дальше, пока он, наверняка, провожал меня взглядом, полным плохо скрываемого презрения. Холмы небольшими грядами поднимались и падали, дорога не узкая, не широкая бежала меж полей и была хорошо накатана, только, кочек при себе держала прилично.

Однако возле ольхового леска, все стало кардинально меняться. Скатившись под склон, путь мой искривился и запетлял, я только и успевал дергать руль. Деревья подошли в упор, и черной корой замелькали параллельно моему движенью. Влажный осенний воздух как будто стал тяжелее и плотнее, свежеть его совершенно леденила мои внутренности и волей-неволей я сбрасывал скорость.

Дорога постепенно хирела, высокая желтеющая трава все больше скрывала ее собою, и невероятно частые ответвления постоянно заставляли меня думать о маршруте. Но я держался прямого пути, хотя он уже переставал отличаться от бесконечно отделяющихся грунтовых змей, к тому же укрытых стелющимся под порывами ветра коричнево-желтым степным ковром. И вскоре дорога моя окончательно затерялась в нем, лишь две заброшенные выемки-колеи, выдавали её внимательному глазу.

Наконец, приминая кустарник и высокую метелистую траву я уперся в этот мрачный лес. Теряющийся путь скрывался в темно-синей глубине его, и ехать туда мне не хотелось. Сняв перчатку, вытащил я смартфон, чтобы там поискать точный маршрут, ведь почему-то до этого момента был уверен, что еду правильно. Но к разочарованию моему экран загорелся на секунду для того лишь, чтоб сообщить об иссякнувшем заряде и безнадежно погаснуть.

Бросив ругательство в осеннюю степь, я нацепил перчатку и поехал обратно, квадроцикл поднял меня на холм с ревом и дерзким рокотом, и здесь вновь остановился, смолкнув, повинуясь моей воле.

Я помню, как влажный ветер ласкал умиравшую траву, что скудеющими волнами мерно покачивалась, кругом меня, подобно морю, а время шло к вечеру, и солнце, обагряя купол осеннего неба, уже начинало касаться красно-бурых верхушек ольхового леса за моей спиной. Так я отдыхал какое-то время, размышляя.

В конечном счете сквозь тяжелые, но недолгие раздумья мною решено было вернутся к лесу и продолжить ехать через него, потому что надежда прибыть хотя бы примерно в одно время с группой меня не оставляла.

И я поехал, благо путь меж деревьями был, только колеи дороги окончательно терялись в лесной подстилке. Кругом меня темные деревья смыкались плотным строем, а тронутая желтизной листва их шумела над шлемом, внизу же, как в странной сказке покачивались бело-красные заросли папоротников.

Так прошло порядочно времени, и стало уже совершенно вечереть: красное небо над головой меркло, и вместе со светом иссякало то скудное осеннее тепло, что робко сопровождало меня всю дорогу.

Воздух в лесу был недвижим холоден, а также очень плотен от влаги, и если бы не гул моего мотора – то тишина царила б среди стройных ольховых стволов.

Дорога забирала влево, я притапливал, мчась все быстрее, потому как вовсе не хотел разъезжать ночью по холодным осенним лесам и полям. И вот неожиданно передо мной возник ржавый сетчатый, забор - я чуть было в вечерней полутьме не влетел в него, но, к счастью, вовремя свернул руль и, обогнув древесный ствол, затормозил, раскидав ксилему и грязь, попутно чуть не перевалившись вместе со своим квадроциклом.

Я повернулся и за плечом моим предстала следующая картина: позади ржавой высокой решетки, тянущейся от стального столба к столбу здесь по всему лесу на небольших островках черной земли, испещренной корнями стояли, стойко упираясь в вечернее небо черные ольховые стволы, их извилистые неровные кроны слабо освещенные садящимся солнцем приобретали тревожный кровавый оттенок и непонятные бордовые тени ложились кругом, а внизу, среди все той же полумертвой рыжей травы блестелакрасноватым светом вода.

Я вздохнул, тяжело радуясь тому, что не заехал в это болото, и присмотрелся к западу - мне показалось, что там лес редеет. Отчаянная злость завладела мною, и, щелкнув фары, я решил довести выбранный путь до логического конца во что бы то ни стало.

И вот квадроцикл мчит меня по лесу, и деревья опасно прижимаются, а молодая поросль, порой встает прямо на пути, контрастно освещенная белизной моего света. Тропа потерялась в вечерней синеве леса, и я еду совершенно наугад - держусь забора, стараясь не угодить в воды местных топей.

Ограда свернула, убегая в осеннюю тень, но мой путь остался прямым и, к счастью, лес действительно редел и очень быстро оборвался, выпустив меня на холмистые луга.

В глубокий и темный синий окрасился небесный купол, и лишь у горизонта еще теплились оранжевые и красные тона, что догорающими отблесками падали на западные стены небосвода, пока солнце неумолимо исчезало. Повеял холодный ветер. Слева, в небольшом отдалении, чернел, огибающий этот луг, лес, но когда я взглянул направо, то меня охватил радостный и приятный восторг. Там, на небольшом холме стояли дома и горел желтым свет.

Без раздумий понесся туда с надеждой найти помощь. И, благо, было совсем близко. Нырнул меж холмов и вынырнул у домов. Небольшой хутор простилался на склоне, и менее десятка крыш и окон были уже погружены в холодный сонный полумрак – стекла темнели в тишине, и дворы с невысокими деревянными заборчиками пустовали.

Лишь в крайней хате теплился свет и туда я и устремился. Старый, обитый почерневшими и иссохшимися досками дом с двускатной шиферной крышей был высок и неказист, а двор его давно не кошен. Я остановился у реечного заборчика и хотел уже искать хозяина, как тут же невесть откуда за оградой появилась бабка, невероятно низкого роста - она выглядывала одной головой из-за калитки, тогда как мне забор едва достиг бы нижних ребер.

Одета же она была в какую-то старую заношенную юбку и выцветшую розовую шерстяную кофточку, на голове – темная косынка. Лицо ее, морщинистое и сухое, буквально лучилось какою-то непонятною добротою. Старушка улыбнулась мне мягко, я заглушил мотор и стянул шлем.

И расспросив ее о дороге, узнал, что заехал, заплутав, совершенно не туда, куда стремился и теперь был в каком-то богом забытом хуторке, в котором жителей было меньше, чем свиней у этой старушонки, а хозяйства она, судя по всему, не держала:

- А тут кругом забор, не проехать, ничего, – продолжала она на характерном и труднопередаваемом суржике, - только назад если воротишься и объедешь лес, то тама асфальт. У нас дорога тута к няму есть. – говорила старушка довольно громко и отрывисто, строго вперившись взглядом куда-то в вечерний полумрак за моей спиной.

- И далеко же до него? – спросил я.

- Ох, да порядочно, порядочно, - сказала она и вскоре прибавила, - да что ты, милый, уже поздно-та, завтра лучше поедь, по видному а сегодня колишь оставайся, переночуешь.

Я немного пораздумал и, решил, что гнаться больше некуда, что всюду и так уже опоздал, да и к тому же блуждания осенней ночью в этих малознакомых местах меня не слишком притягивали. В общем, согласился, и вот, заехав на заросший двор, я оставил своего четырехколесного коня под каким-то стареньким навесом, помнящим не один десяток лет, а старуха все время возле меня причитала:

- ох, осталася я одна на свете, дед мой помер, когда, а, ага на крещение пять лет назад, сынок за границей уже давно, а я и внуков не видала… Приезжаеть раз в месяц почтальон, ну, соседи помогають, спасибо им. Но хата просторная, ага положу аки барина, так председатель еще у нас в соседней Вишневке спал…

Так мы поднялись на старое скрипучее деревянное крыльцо с покривившимися от времени окнами, старушонка отворила дверь и включила свет: неуютные и практически пустые сени, застеленные вздымавшимся советским линолеумом. Я стянул ботинки, и хозяйка, задвинув огромный стальной запор, проводила меня в коридор, возле двери в который я приметил массивный предмет, навроде сундука и увидел блеск спиц довольно большого колеса, похожего на велосипедное.

В самом доме было довольно уютно, здесь, похоже, ничего не менялось многими и многими годами: темно-красные тяжелые шерстяные паласы на полах с пестрыми узорами, немного выцветшие старые обои, бывшие, видимо, когда-то нежно-бежевыми, недорогие, но массивные диваны и шкафы модерна середины века.

В центре дома заложена русская печь, но и газ был подведен. Таким образом, бывшая прихожая отгороженной частью становилась небольшой вытянутой кухней, а оставшийся длинный коридор соединял кухню с гостиной и комнатой с печью, что уже давно не топилась.

Старушка отвела меня в просторный зал, жидко щелкнул выключатель, и грязно желтым загорелась одна лампочка из пяти на старой советской люстре. И тут я впервые заметил за хозяйкой какие-то странности. Усадив меня в старое просторное кресло, она указала ладонью на пустующий диван и стала перечислять имена и фамилии, как бы знакомя меня с кем-то:

- Это Андронов Петр Степанович, брат мой, это Ангелина Михайловна, тетушка моя, это Арина Павловна, она сестра моя, это Конюшев Николай Николаич… - и так продолжалось еще довольно долго, я право удивился как могло столько народу уместиться на стареньком диване. Я же растерянно кивал и странное жутковатое и тяжелое ощущение рождалось в моей душе.

А хозяйка - Настасья, как она мне сообщила, между делом же наделила меня старой одеждой сына, и все увлеченно рассказывала о своем непростом хозяйстве и быте, благодарила добрых соседей, пересказывала какие-то телевизионные передачи и статьи из журналов, жаловалась на свою глухоту и невесть еще что, - я практически не слушал и соглашался со всем.

Затем она ушла готовить снедь и, сказала, что скоро позовет, а я осталсясидеть в плохо освещенном зале и рассматривать отдаленные затухающие краски заката за полупрозрачными розоватыми шторами. Я перевел взор на шкаф, эта громада практически во всю стену вмещала в себе сервизы за стеклами, одежду за псевдодеревянными створками, а в центре располагался ламповый телевизор, покрытый двумя пальцами пыли. Между шкафом и диваном у стены под самыми окнами стоял большой обеденный стол, с длинной голубой скатертью, а возле него три старых деревянных стула.

Вот, наконец, хозяйка позвала меня ужинать. Неспеша вошел на кухню, с недоверием оглядывая все приготовленное ею, в то время старушка встречала меня своею лучистою доброю улыбкой.

На удивление мое, ужин был очень неплох, он состоял из омлета с колбасой, темного свежего хлеба и домашних солений. Имелась у нее и превосходная золотисто-матовая вроде облепихово-медовая настойка, которой она меня, не приемля отказа, попотчевала.

За столом мы говорили все о том же, и я замечал, что эта бабка Настасья как бы отречена от мира - когда обращалась ко мне, её взгляд редко встречался с моим - она всегда смотрела как бы сквозь тебя. Мысли ее были построены вроде и цельно, но часто не несли никакого смысла…

В этом всем, впрочем, нет ничего совсем необычного, за исключением представления мне несуществующих людей. Но к концу ужина все сильно изменилось. Я уже собирался вставать из-за стола, когда хозяйка, взглянув на электронные часы побледнела и крайне обеспокоилась. Она взяла меня за руку и скоро и настойчиво стала шептать:

- Я то тебе не сказала… ох не сказала! Ночью ко мне придут, они всегда приходють...

- Кто приходят? – спросил удивленно я.

- Они! Злодеи, и… бандиты. Каждую ночь приходють, и мучають меня, никто из моих не помогають , а они и их мучают.

- Что же они именно делают?

- Бьють, избивають, еду отбирають, вещи. Они их продають!

Она подошла к окну и заглянула на двор, объятый предночным мраком, с настоящим ужасом в глазах.

- Закройте дверь на засов, - неуверенно сказал я.

- Да закрываю, закрываю каждый божий день, а они постоянно как-то залезуть суды. Ох, ох, ох за что это нам, грешным?

В этот момент мне стало ясно, что ночь ждет меня веселая.

- А что соседи ваши?

- Это не они приходють - приходють сволочи, бандиты.

- А соседи-то где находятся? - настаивал я с надеждой навязаться им и спастись от этой помешанной.

- Соседи-то? Уехали, ага, это же, ведь и зима скоро.

Я совершенно отчаялся и перевел свой взор на часы, ничего на меленьком тусклом экранчике в другом конце комнаты разглядеть было невозможно. Грязная лампочка, болтавшаяся в кухне на проводе, замерцала и желтое освещение стало тускнеть. Бабка Настасья подскочила и прикрыв двери в сени, взяла меня за рукав и ласково, но настойчиво потянула за собой, приговаривая:

- Подем, скорей, постелю тебе у спальне, а сама лягу со всеми нынче, к табе не должны они придить, если только твой мопед не заметють.

Делать нечего, я повиновался и побрел за ней, сквозь мрачную комнату с печью к закрытой раскладной полимерной двери. Сложив с усилием ее гармошкой, старушка завела меня в узкий вытянутый коридор, что и являлся спальней. Люстры здесь вовсе не было, единственное окно в торце смотрело темно-синими глазами опускающейся ночи. Хозяйка быстро в полумраке подошла к небольшой тумбочке с настольной лампой выпуска годов семидесятых и зажгла её. Та загорелась грязно-белым грибом, заставив окно покрыться глянцевой пленкой.

Света появилось хоть и немного, но как-никак рассмотреть комнату представлялось возможным: потолки, из-за узости комнаты казавшиеся более высокими, чем в остальном доме терялись во тьме, новые серо-синие обои с абстрактным рисунком блекло и тускло выступали в свете лампы, напротив которой располагалось старое большое и вытянутое настенное зеркало прямоугольной формы, не имеющее рамы. Вдоль правой стены, разделенные тумбочкой стояли две советские полуторки с сильно исцарапанными тонкими грядушками.

Хозяйка постелила мне на дальней кровати, прямо под пластиковым окном, чьи темно-бирюзовые занавеси были раскрыты, и вид за ним представал весьма неприглядный: теряющаяся среди похожих на сигарный дым облаков нисходящая луна, еще близкая к полной, слабо и желтовато освещала заросший бурым бурьяном палисадник с кривым деревянным заборчиком, за которым бежала дорога, приведшая меня сюда.

Я остался с пожитками в спальне, бабка Настасья, бросив напоследок странный полудикий взгляд вышла и разложила дверь. А я улегся на постель, она была мягка и вроде чиста, однако белье немного отдавало старым тряпьем. Под нешироким пластмассовым подоконником я нашел голубую розетку, но та оказалась советской и мне совершенно не подходила.

Вздохнув, я выключил свет, улегся и первое время не мог в непонятной тревоге заснуть, но потом тяжесть пережитого дня пересилила, и мрак свинцового сна сковал мои чувства, однако, не думаю, что надолго.

Тьма вскоре растаяла, шум ветра за окном, что сопровождал мой отдых стих, и меня одолело невероятное чувство иссушающей жажды, я раскрыл глаза - взгляд мой среди освещенной луной комнаты тут же попал на зеркало, в котором отражалась тумбочка с белой лампой, но внимание мое привлекло другое – рядом с ней в отражении стоял большой кувшин с водой, которая имела отчего-то насыщенный синий цвет, как в море. Я не поверил своим глазам и поднялся, чтобы посмотреть на тумбочку. Но к ужасающему моему удивлению рядом с лампой ничего не было, и в зеркале – пустота, лишь грибовидная лампа. По лопаткам моим прошел легкий холодок.

Включив свет, который, как мне показалось, стал в несколько раз тусклее, я сел на кровать и некоторое время размышлял. Наконец, несмотря на мучающую меня жажду решил, вновь попробовать уснуть, но лег в этот раз головой к двери и смотрел теперь на окно. На короткое время я засыпал и каждый раз оказывался среди четырех стен без выхода и тщетно искал спасения, пока откуда-то сверху воющая метель сыпала мне на голову бесконечные хлопья снега.

Так я лежал не помню сколько, балансируя между сном и явью, пока меня не сковал внезапный приступ панического страха. Вскоре я услышал тихий звук за дверью, похожий на легкий скрип. С сомнением приподнялся на локте и обернулся. Разложенная дверь недвижимо темнела в другом конце комнаты, я замер и стал вслушиваться – скрип, казалось повторился, потом еще раз.

Тогда зажег лампу, которая света дала не больше свечи и подошел к двери. Там простоял какое-то время, напряженно вслушиваясь и взвинчивая свои нервы – старуха не давала мне покоя. Внезапно я приметил какое-то движение за окном и труднообъяснимое ощущение недоверия и ужаса завладело мною.

Побрел к окну, желая разглядеть, что же происходит снаружи. И чем больше в глазах моих таяло отражение комнаты, тем медленнее становились мои шаги, и мурашки с ознобом все вольнее гуляли по спине. Там, за забором мне привиделась небольшая сгорбленная фигура неяркого, но пестрого оранжево-зеленого цвета. Она медленно, практически на четвереньках, как бы ползла, вдоль забора в сторону калитки. Я подошел совсем близко к окну и, недолго думая, движимый трепещущим любопытством практически прильнул к стеклу, желая лучше рассмотреть плывущий непонятный силуэт, но, как ни старался я вглядываться в ночную темноту – все, что мог увидеть - это густые черно-серые заросли палисадника, мрачную решетку заборчика и пологий склон холма вдалеке, блекло освещенные висящей высоко луной, теряющейся в густых черных кучевых облаках.

Я отпрянул в смутном раздумье. И присел на кровать. Внезапно раздался резкий щелчок где-то в глубине дома, сопровождаемый недолгим, но ужасным грохотом, который разбудил бы и мертвого. Стены дрогнули, и все снова затихло, а вскоре за этим послышался приглушенный вскрик в зале. На секунду я заколебался в цепенеющей нерешительности, но все же вскочил и побежал на крик, однако почти тут же зацепился мизинцем за дверцу тумбочки и рухнул коленом на старый палас спальни.

Дверца от удара упала на шарнирах вниз, и из одного-единственного отсека посыпались невероятным потоком газеты, наполнявшие все ее внутреннее пространство, в мгновение затопив рассыпающейся желтой бумагой едва ли не половину спальни. Совладав с ужасной пульсирующей болью в пальце, я поднялся и медленно, первое время прихрамывая, поплелся дальше, внимательно вслушиваясь.

Дверь противно щелкнула и поддавалась с отвратительным скрипом нехотя при моих огромных усилиях. Я отрыл ее наполовину и протиснулся в щель.

Так оказался в мрачной комнате, вход в коридор был задернут темно-фиолетовой занавесью в арке. В это мгновение я ощутил некое странное умиротворяющее спокойствие, как будто все случившееся со до этого мне почудилось.

Печь, заваленная наверху какими-то баулами темнела справа от меня, а напротив в левом углу на довольно просторном столе, убранным белой тканевой скатертью, робко горела красная свеча под повешенными на стене иконами, которые в красноватой полутьме приобретали жутковатый и строгий вид, даже младенец на руках смотрел уж слишком откровенно и жестко.

Но, между прочим, на столе располагались большие часы c классическим циферблатом. И решил я узнать время. Но, подойдя к столу, увидел, что они стали на без двенадцати час, я их аккуратно развернул – окно для батареек не имело крышки и пустовало.

В это мгновение сердце мое похолодело, ведь в полутьме мне привиделось, что голова младенца медленно и едва заметно наклонилась, и глядит на меня исподлобья, а комната вытягивается и удлиняется, вперяясь в темноту с красным облачком света в начале. Я поднял взгляд и отошел – все было как прежде - это мои нервы меня подводили.

На ладонях что-то мешалось – они все были в каком-то травянистом мусоре и долго отряхивался я от него. Тут донёсся отдаленно голос хозяйки, о чем она говорила – быстро и волнительно – не разобрать, но через короткий промежуток времени все стихло, и в глубине дома появился тяжёлый и плотный утробный мужской бас. Электрический зуд сковал верхнюю часть моей спины, и холод покатился вниз, когда услышал я его. С усилием воли, одернув фиолетовую занавесь, заглянул в коридор: ночной полумрак разрезали два желтых столба света, что падали на багровый узорчатый ковер из стекол прикрытых створчатых дверей зала. Я попытался прислушаться, но не мог толком понять, о чем разговор, слышал лишь монотонный и грубый мужской голос, хотя и довольно громкий.

Так, постояв немного я, совладал со своим удивлением и ужасом, и все же решился пройти в коридор, и пока осторожно и тихо делал эти шаги, мне показалось, что голос в зале становился все матерее и агрессивнее, с рычащим началом и звонким гулом.

Я стал возле двери, так чтобы моя тень не была видна сквозь мутные стекла и в этот момент прозвучали настолько низко, что вряд ли этот тембр можно приписать человеку, следующие различимые резкие угрозы:

- Убью! И вырву все изнутри! – идущие за этим слова были не на русском.

Сердце мое сжалась, и в сию секунду ничего не оставалось как действовать или бежать, но куда скажите на милость бежать? Время заледенело в стекле, и кровь ударила в мозг, мышцы натянулись и напряжение с писком повисло в воздухе. Я ринулся к дверям и толкнул их что было мочи – будто лбом уперся в стену, - ведь они открывались наружу, но потерял я на этой заминке какое-то мгновение -таково было отчаянное и злобное рвение мое – и вот двери раскрыты, а волосы на моей голове медленно шевелятся: я в вижу в освещенном зале – абсолютно ничего! Двухместная кровать приготовлена для сна – одна сторона ее переворочена, будто приютила на себе кошмары - другая гладка, будто ее только застелили, все кресла и стулья драпированы белоснежными простынями, и на огромном столе под окнами постелена белая тканевая скатерть до пола, складками вьющаяся между ножек.

Включенный телевизор, показывающий что-то с ужаснейшими помехами - молчит. И ни души, даже хозяйки не было в комнате.

От такой картины в голове моей зашумела кровь, и мелкая дрожь пробежалась под коленями. Смятенный, я присел на кресло и уставился в телевизор: среди помех шла какая-то научно-популярная программа.

Тишина повисла в доме. Каждый звук, скрип или легчайший шум заставлял меня дергаться и еще внимательнее вслушиваться в ночную жизнь этого безумного жилища. Нервы мои были взвинчены уже до предела, когда на кухне с металлическим звонким грохотом что-то опрокинулось.

Я подскочил и, заламывая руки, уставился в темноту все еще раскрытых дверей зала. Но там вновь ничего. Тогда собрал все немногое оставшееся у меня мужество и осторожно пошел на кухню. Каждый шаг, что приближал меня к ней, отдавался ударами в висках и сердце ужасно колотилось, охлаждая кровь. Я чувствовал присутствие на кухне: живой шорох, скрежет, писк. И если бы нашел там хозяйку, то страшное смятение мое вряд ли улеглось. Ведь кого я мог найти там? Радушную бабку Настасью, сумасшедшую отшельницу, ведьму, невероятный экспонат музея или черную дыру? Я отворил дверь и сосущий ночной полумрак, слабо разжиженный лунным светом, застыл на кухне. Электронные часы горели мелкими красными огоньками, слабо освещая рубиновым пачку кофе и печенье стоящие рядом, но невозможно было увидеть цифры. Хотя кухня тоже пустовала, как только заглянул в нее, мне сразу открылась причина шума, а именно – промелькнувшие виляющие крысиные хвосты за газовым котлом. Невероятное отвращение подступило к моей глотке, но оно очень быстро сменилось вновь накатившим, как лавина, ледяным ужасом, потому как до моих ушей донесся протяжный скрип тяжелой двери, ведущей в сени, а за этим последовал грохот и шум какого-то механизма и колес. Я проглотил слюну в пересохшем рту, и вышел в коридор. Свет зала не проникал в появившийся прогал в сени. Пересилив смешанное чувство усталой отчужденности и страха, заглянул в прогалину, ведь громкие дребезжащие звуки, похоже, что какой-то тележки только усиливались с каждым мгновением.

Меня будто втянуло во мрак за полуоткрытой дверью. И вот я беспомощно стою перед темнотой, в которой адский скрежет колес сопровождается легкой вибрацией пола. Каждый удар сердца поднимал такой напор крови, что артерии шеи моей норовили лопнуть. К глазам подступали слезы, пока дрожащая рука рыскала по холодной и влажной стене в поисках выключателя. А в это время, в кромешном мраке мне виделась высокая черная фигура с длинными тонкими рогами, упирающимися потолок. Она с нечеловеческой скоростью с громкими скрипами и железным дребезжанием катала по кругу на инвалидной коляске нечто вроде казана, в котором зеленелся арбуз. А бесконечные тени не выше бульдога вились вокруг, парочка, как будто пронеслась совсем рядом со мною, утекая в дом.

Наконец пальцы мои среди холодной паутины нашли липкую кнопку выключателя и с хлипким щелчком продавили её – но света не зажглось. Несколько мгновений я с раскрытыми, полными ужаса и недоумения глазами продолжал всматриваться в ту же мрачную и нездоровую картину, пока не услышал резкий и гулкий вздох, подобный вздоху синего кита. Тогда, наконец, свет зажегся и разлился желтым морем по сеням, в центре которых стоял огромный… черный… чемодан. Он был полураскрыт и темно-зеленые внутренности его неприветливо выглядывали наружу. В этот момент я почувствовал, что готов расплакаться.

Но удержался, однако заглянуть в нутро тканевого гиганта тоже не решился. Тогда бегло осмотрел сени, и заметил, что железный засов со входа в дом снят. Все, оставив там как есть - свет выключать намеренно не стал, закрывать дверь тоже - я направился обратно в зал - мне нестерпимо хотелось присесть, потому как ноги уже подкашивались. Бредя в полумраке по коридору, я наслаждался умиротворённой тишиной, размышляя куда же девалась хозяйка. В один момент в моем взволнованном мозгу промелькнула мысль, что она сидит в чемодане, и перед глазами предстала картина, как бабка Настасья медленно вылезает из него и тихо идет… и вот уже стоит на пороге сеней за моей спиной!

Я даже обернулся, но там никого не было, и облегчение бальзамом легло на мое сердце. И тут недолгий покой разбился о невероятный шум телевизионных помех, что сплошной извергавшейся напористой стеной занял пространство дома. Извивающаяся тревога, отвращение и волнительный страх вмиг вспыхнули во мне. Я ринулся в зал так быстро, как поток черной крови в легкое, как сокращение глазной мышцы, как электрический импульс задетого нерва.

Но в зале все было на своих местах, только звук на старом телевизоре выкручен на максимум, а довольно слабый до этого намек на сигнал совсем исчез – только серая рябь и редкие разноцветные линии юлили и извивались на мерцающем экране.

Невыносимо громкий гул дьявольского звона отвратительно шипел, перенося с ужасным скрежетанием комнату в огромный кипящий котел.

Совсем немного поискав пульт, которого нигде не было видно, я выключил невыносимо раздражающий прибор кнопкой и изнеможденный опустился в кресло. Сердце бешено колотилось - чувство переплетенной тревоги, злости и раздражения еще одолевало меня, но очень скоро оно стало смешиваться с усталостью, я успокаивался, и веки уже смыкались, как вдруг до слуха донёсся шуршащий звук сумок, полиэтиленовых пакетов и еще какой-то одежды.

Открыл глаза и увидел легкое движение скатерти стола. И артерии мои вновь сковал колючий холод, который усилился от бесконечного шуршания, что доносилось из-под него же. Я встал - мой мозг одолевала пульсирующая боль, а зубы ныли от того, что сжимал их изо всех сил. Шелест повторился, и что-то в груди моей как будто оборвалось. Медленно шагая, я оказался у стола и приподнял длинную скатерть, стелющуюся по полу.

И вот на одно кратчайшее мгновение мне явилась следующая картина: бабка Настасья с растрепанными волосами и безумным застывшим взглядом сидела в пыли среди кучи белья и сумок, чье темное тканевое содержимое вываливалось в серые клубы праха, песка, волос и мышиного помета. Она, кажется, что-то перебирала в руках, но, заметив меня, тут же выпрыгнула наружу с такой невероятной силой, что я повалился с ног и покатился по полу. Когда оклемался, она стояла посреди зала с той же мягкой и доброй улыбкой когда я ее впервые увидел за забором.

- Что случилось? –нерешительно спросил я у хозяйки.

Та испуганно забегала глазами по комнате и бегло отвечала:

- Пришли, пришли опять - забрали телевизор, уволокли его под стол, так я за ними, лезу, лезу глядь, ча!

- Так вот же ваш телевизор, стоит на месте. – сказал я, указывая на темный экран с серым глянцевым бликом.

Хозяйка взглянула, и глаза ее расширились от страха, после чего она молча вихрем выбежала из зала и остановилась посреди коридора, освященная желтой лампой из сеней. Воздушная и пышная мешковатая ночнушка на ней просвечивалась, и темное тело ее все дрожало. Бабка Настасья, не отрываясь, смотрела с невыразимым ужасом в сени. Я был как будто прикован к полу и не смел и моргнуть, а электризующий холодок вновь разливался между лопаток. Так продолжалось секунд пять, в течение которых мне сделалось отчего-то невыносимо душно. И вот напряжённую тишину и натянутое спокойствие разбил в дребезги надрывный протяжный и отвратительно подвывающий крик, что вырвался из искаженно открытого рта хозяйки. Давящая боль прострелила мои виски, и я зажмурился, однако очень быстро открыл в глаза вновь и успел лишь увидеть тень, промелькнувшую в коридоре.

Я за ней, и вот стою в мрачной комнате, в которую попал из спальни. Там вроде никого. Нос мой отчего-то ловит запах печеной картошки. Оглядываюсь – складная дверь не тронута, нигде хозяйки нет. Что такое? Шорох на печи. Я поднял взор и, вздрогнув, обомлел, ведь никогда не видал такой пугающей картины: на старом голом сером камне сидела бабка Настасья, сгорбившись,как горгулья и смотря исподлобья на меня горящими блекло-голубыми глазами; нижняя челюсть ее то низко опускалась, показывая ярко красный язык, то плавно поднималась вновь смыкая блестящие, отдающие синевой зубы. Я опешил и не мог вымолвить ни слова. Не сводя глаз с хозяйки медленно обходил комнату, идя к выключателю, что был напротив печи, пока бабка жгла меня ледяным безумным взглядом. И вот старый узкий пластик щёлкнул, и комната залилась невесомым, текучим… фиолетовым светом! И в ультрафиолете хозяйка, не шелохнувшаяся, выглядела еще ужаснее. Эта дьявольщина до того напугала меня, что я резко крикнул грубое ругательство. Хозяйка в этот момент вздрогнула и упала навзничь на печи. Я же бросился наутек, вновь в зал. Споткнувшись, и, похоже, раздавив черный пульт, рухнул на диван, что оказался идеально заправлен и уставился на освещенный наполовину фиолетовым, наполовину ярко-желтым коридор.

Текучий, холодный пот медленно покрывал меня и капал на простыню. Сердце колотилось, и пульс заставлял вибрировать мозг, рот пересох, глаза в волнительном напряжении не могли моргнуть, и я чувствовал в них нарастающее жжение.. Так исступлённо я лежал, мучаясь, не знаю сколько – минуты ли, часы…

И вот до моих ушей долетел звук, заставивший меня сначала в недоумении замереть на диване, затаив дыхание. Перепонки мои раздражал отвратительный протяжный гортанный рык. И только через минуту слушания в мрачных сомнениях до меня дошло, что это храп. Судя по всему, старуха уснула. Это хоть и успокаивало, но ненамного.

Я продолжал лежать на спине, вперив взор в коридор, ожидая рассвета, который, надеялся, принесет покой в этот дом, и был готов отдать что угодно, лишь бы только узнать, сколько сейчас на часах.

Усталость приливом вновь накатила на меня, и тяжелый сон медленно и неумолимо боролся с опасливой чуткостью взбудораженных нервов. Так я балансировал между сном и явью, то пропадая в сосущую сладкую темноту за веками, то бросая вырванные мутные взгляды с золотыми отблесками по комнате.

Наконец, в темноте полусна оборвалась нить храпящего булькающего рыка, это позволило мне свободнее вздохнуть и вполне вырваться за чертоги сознания. Но в бесцветном слабоосвещенном закулисном пространстве где-то внизу громадной винтовой лестницы был лишь гулкий невыносимо громкий барабанный бой.

Я раскрыл глаза, пробужденный этим кошмаром и тут же меня объял еще больший ужас. В абсолютной тишине в дверях зала стояла фигура. Но то была не хозяйка…

Передо мной предстал очень низкого роста, будто отлитый из свинца, даже с оплавленными волнами на темно-сером металлическом костюмчике человек с невыразительным мраморным лицом и очками, в которых вместо стекол вставлены прямоугольные аквариумы, заполненные плескающейся водой - они угловато уходили далеко за пределы лба и висков.

Я приподнялся на диване и попятился назад, дрожа и обливаясь ледяным потом, пока это существо в тяжелой тишине смотрело на меня остекленевшими увеличенными глазами через воду аквариумов. Волны в них перекатывались через края - и прозрачная жидкость с плеском падала на пол.

Тут меня будто кто-то схватил за шиворот, и жуткая немыслимая фигура, дом и свет испарились. Я рухнул на постель без чувств.

Открыл глаза, казалось, в другом мире: прозрачный утренний свет неярко и контрастно освещал комнату, и непроглядный густой туман, льнувший к стеклам зала, превращал все пространство за рамами окон в чистое белое полотно, подернутое мистической дымкой.

Люстра не горела, створчатые двери зала были плотно закрыты, простыней на креслах не было, в доме царила умиротворенная тишина. Теплая постель не отпускала меня, и если бы не память о минувшей ночи я вполне мог бы насладиться этими мгновениями деревенского уюта.

Но быстро поднялся, переоделся, собрался и аккуратно приоткрыл дверь зала. Пусто, только утренняя серая бодрость в коридоре и темные следы капель на полу…

Я медленно вышел из комнаты, и тут же услышал мягкие шаги из спальни - скоро показалась бабка Настасья: её лучистая добрая улыбка и мягкая ласковая речь, заставили что-то внутри меня быстро сокращаться:

- Проснулси? А я и завтрак приготивила, подем, не отправлять же тоби на голодную.

Она выглядела так же, как и вечером – обыкновенная старушка, вела себя, будто ничего из ряда вон происходящего ночью не случилось и это давило на мои нервы еще больше ночных событий.

- Ну так идешь? – спросила она, свернув на кухню.

Тогда все зашевелилось и поехало, во мне и во вне. Не проронив ни слова, я, подобно тому, как со звенящим звуком нержавеющего металла и бьющегося стекла неумелый фокусник сдергивает скатерть со сервированного стола, сбежал, под недоумеающие вопросы хозяйки.

И, заведя не по-прежнему звонко загудевший мотор, поехал среди ледяной осенней росы прочь из этого хутора, мимо брошенных скосившихся домов сквозь холодный туман, просвечиваемый лучами раннего солнца и переходящий неясно где в желтое бескрайнее небо.

Немного поплутав, я выехал, по советам старухи на трассу и прибыл почти на сутки позже своих дружков.

Да… ну и долго же я не мог потом внятно объяснить Смирному что со мной приключилось. Он сидел молча пока слушал мой рассказ, потягивал сигарету, и широкое русское лицо его выражало брезгливое неудовольствие, но вот дверь кабачка, в котором мы сидели с грохотом отворилась и кто-то крикнул:

- Эй, Андрюх, тут тебя спрашивают! Петр какой-то, Андронов…

И Смирный махнул на меня рукой, поднялся и вышел. Так все и закончилось, загладившись, только первое время мне часто снился тот дом, будто плутаю по холодному полу, залитому льдом, под которым вниз падает темная бездна, и натыкаюсь в зале на хозяйку с мертвенно бледным лицом. Она размыкает синие губы, и во рту у нее зияет пульсирующая бесконечная черная дыра…