Страх

Глава 1

Сергей Дмитриевич испугался. Было 2 часа дня, и кто-то постучал в дверь его квартиры. Сергей Дмитриевич и так смотрел телевизор на минимальной, комфортной для него, громкости, но на всякий случай убрал звук полностью. Стук повторился. Этот кто-то пока что не собирался уходить. Сергей Дмитриевич остался сидеть неподвижно в своем кресле, даже его дыхание замерло и, казалось, что его сердце и вовсе остановится, лишь бы не дать незнакомцу малейший повод думать, что в квартире есть кто-то живой. Тишина все настойчивее звенела в помещении, все плотнее заполняла пространство, разделяя незнакомца за дверью и хозяина квартиры. Последний изо всех сил старался даже не думать, чтобы ни одна мысль не просочилась сквозь обветшалую обивку входной двери. Ему казалось, что его загнали в угол, поймали с поличным, он чувствовал свою вину, хотя и не понимал, в чем конкретно состоит его вина. Но она все сильнее сдавливала его голову и сердце, не давая диафрагме свободно сокращаться. Ладони вспотели, а ноги приобрели ту предательскую вялость, которую они имели привычку приобретать в минуту неожиданной ответственности за свои поступки. Стук повторился, но слышалось, что он теряет свою прежнюю уверенность и становится более лаконичным и равнодушным.

Каждое утро Сергея Дмитриевича начиналось со страха. Липкими руками он проверял свою простыню на предмет ночного недержания. Иногда он нащупывал, точнее вляпывался в именно то, что так боялся найти, и тогда сразу ощущалась мокрая и холодная ткань трусов и одеяла. Но не этого он боялся, он боялся вспомнить, что же ему такое приснилось, что заставило его сознание завопить от ужаса и опорожнить мочевой пузырь. К счастью, снов он не запоминал и вообще считал их глупыми. Ему вообще было свойственно считать глупыми источники своего страха, это давало ему иллюзию защиты и успокаивало его перед напором собственных спутанных мыслей.

Далее, как по некому причудливому расписанию, накатывала боязнь насекомых, которые ночью могли заползти ему в ушное отверстие, поэтому он минут 10 лежал спокойно, не шевелясь, несмотря на периодически мокрую простынь и одеяло, стараясь услышать внутри себя шевеление маленьких конечностей. Один раз он почти уловил вибрацию где-то ближе к центру головы, но оказалось, что он просто неудобно положил себя ночью, отлежал шею, и теперь она потихоньку ныла, покалывая его иголками упреков за небрежное отношение.

После этой проверки он вставал и торопливо начинал бояться опоздания на работу, хотя с уверенностью можно было сказать, что даже не успей он к условленному времени, это вряд ли кто-нибудь заметил. Работа у него была средняя, без замашек, и на удивление оживленная постоянным потоком людей, стучащих в окошко маленького киоска, в витринах которого торчала всякая дребедень: начиная двд-дисками, заканчивая китайскими часами и краткосрочными зажигалками, нагло перевирающих оригинальное название фирм.

Но до окошка надо было еще добраться, а это означало, что опять стоит немного поволноваться по поводу задерживающейся маршрутки или того, что он не успеет найти сидячее место, и водитель выгонит стоящих, лаконично опасаясь недопонимания со стороны правоохранительных органов его желания осчастливить всех пассажиров утренней поездкой. Еще можно было побеспокоиться по поводу неожиданных для их провинциального городка пробок, аварий и медленных, будто смакующих момент перевоплощения из пешеходов в пассажиры людей, которых утро заталкивало в салон маршрутки с очередной обезличенной остановки.

Порой было страшно изъявить свое намерение выйти из автобуса на следующей или «вот здесь», того и гляди все обернуться на голос, зашушукаются, разговаривая на каком-то своем языке, осуждая его необходимость задерживать остальных людей своей мелкой потребностью, поэтому приходилось уповать на более уверенных пассажиров, но частенько за окном промелькивали одна-две лишние остановки, прежде чем ему удавалось вырваться из плена общественного транспорта. И Тихову приходилось идти быстрее, слегка подпрыгивая, ему хотелось объяснить людям, почему ему сейчас надо в обратном направлении, ведь в каждом случайном взгляде утренних прохожих читался брезгливый укор его страху высказать вслух свою потребность в остановке в нужной точке маршрута.

С того момента, как открывалась дверь в его магазинчик, утренние страхи плавно переходили в дневные. И, если вещи, уверенно лежащие в ожидании покупки, вселяли в него спокойствие, то люди, назойливо стучащие в окошко с глупым любопытством или зудящим желанием приобретения, заставляли его цепенеть на несколько минут. Надо было открывать рот и изображать речевым аппаратом вовлеченность в акт купли-продажи. Слова формировались неуклюже, выпадая изо рта комками. Каждое старалось соскользнуть незамеченным от слушателя куда-то вниз в район прилавка. Обычно его неправильно понимали и переспрашивали, что приносило ему еще больше мучений. Уши краснели и начинали ощутимо пульсировать. Его взгляд, казалось, отчаянно цеплялся за выступы чужих век, как за край неприступной скалы, но ему не хватало сил подтянуться, закрепиться на нем, и он каждый раз срывался вниз, задерживаясь на какой-нибудь детали одежды незнакомца. Деньги в кассу попадали не сразу из-за слегка дрожащих рук, а покупка, наоборот, выталкивалась, как уже ставшая чужой, принадлежащая теперь этому миру мимолетных лиц за окошком, и от того нежеланной, тревожащей его понапрастну.

Окошко закрывалось, но внутри уже поднималась волна страха иного рода. Его начинали донимать его же собственные мысли, коварно выжидавшие момент, когда он будет полностью вымотан диалогом с покупателем. Что-то темное, трудно выразимое весьма требовательно хотело облачиться в словесную форму. Т. старался не допустить этого, поскольку не знал, что оно в себе таит, и этот страх неизвестного, но при этом столь активного и живого, был, пожалуй, самым большим в его обычный день. В такие моменты он включал телевизор, едва заметный постороннему взгляду, перескакивал с канала на канал, почему-то при этом переставая моргать. Получалась своеобразная информационная заглушка, не позволявшая мыслям накопиться в таком количестве, при котором с ними пришлось бы считаться и придавать им форму слов, фраз и связных предложений. Картинка за картинкой, факт за фактом, перед глазами промелькивала чья-то чужая жизнь, украшенная, как витрины крупных магазинов перед Новым годом: фальшиво, вычурно и на показ. Или же нивелировалась настолько, что зрителю было комфортно наблюдать за событиями с высоты своей социальной ступеньки. Усредненность телевизионных каналов привносила усредненность в голову Т. Дышалось спокойнее, предательство конечностей растворялось в приятной уверенности движений. Можно было даже выйти и купить беляш у комка одежды, беспрестанно выкрикивающего съестными словами что-то по-уличному уютное. Однако вся эта уверенность и спокойствие разлеталась осколками от вибрации непрошенного стука в окошко. Т. хотелось сжаться до самой микроскопической точки; убежать куда-то, где он не будет натыкаться телом на равнодушный и жестяной, как забор вокруг стройки, взгляд людей; спрятаться, как в детстве, под одеяло, где, раз он никого не видит, то не заметят и его. Хотелось злобно, ненавидя себя, расплакаться, а потом упасть от бессилия, невозможности что-либо предпринять, и пускай уж делают с ним, что хотят, пускай запрут в каком-нибудь доме с синими стенами и забетонируют дверной проем – лишь бы больше никто и никогда не постучал, не разрушил ту хрупкую стену в его голове, которой он отделил навсегда своя «я» от самого себя и внешнего мира. С трудом удерживая себя от того, чтобы тихонечко не завыть, Т. проходил через уже знакомый обряд унижения и страха.

Хуже всего приходилось, если о стекло бился маленький кулачок, ухоженный, в маникюре и размягченный кремом. Женщин он опасливо избегал. Они, как Т. часто говорил сам себе, были властны исподтишка. Абсолютно не зная противоположного пола, он, тем не менее, чувствовал исходящую от них угрозу, которую часто не замечают даже опытные и приспособленные мужчины. Т. догадывался, что каким-то неведомым для него образом эти с виду безобидные создания могут остановить любое мгновение и превратить его в бесконечный во времени и пространстве ад. Поэтому, случайно зацепив стремящимся спрятаться взглядом, пару, с неприятно счастливыми и от того кажущимися пьяными лицами, Т. чувствовал необычную для него брезгливость, которая низводила их счастье до обыденного полового влечения. Любое внезапно возникающее внимание к противоположному полу уничтожалось емким матерным словом, разрушающим всю таинственность их красоты грубым обозначением женских гениталий. И любое желание сразу пропадало, еще один кирпичик закладывался в стену. Это даже давало ему странный повод гордиться собой, не клюнувшего на приманку бытового счастья, которое, по его мнению, обязательно превращается в источник страданий и хладнокровного взаимного уничтожения.

Кассу под конец дня Т. всегда сдавал без ошибок. Кровь приливала к голове от страха, когда он недосчитывался нескольких рублей. Приходилось пересчитывать еще раз, а потом еще раз для уверенности. Никогда не было такого, чтобы все в конечном итоге не сошлось. Облегчение разливалось по его телу, расслабляя его до такой легкости, что, казалось, он может подпрыгнуть и повиснуть в воздухе. Но это быстро проходило, стоило лишь ему вспомнить о дороге до остановки, поездке в маршрутке, а потом о пути домой через темные подворотни. Сердце разрывало грудную клетку, когда он слышал рядом с собой крики и возгласы пьяных компаний, наполненных животным инстинктом, разбуженных темнотою, позволяющей без боязни выкинуть антропоморфные маски и продемонстрировать свой оскал окружающей стае. И снова Т. желал исчезнуть, раствориться в пространстве, уйти от нахального мира, спрятаться так, чтобы даже он сам не смог себя найти. Свое исчезновение он представлял как превращение своего тела в скопление мелких шариков, которые лишенные всякого скрепляющего их материала, просто рассыпятся, закатятся в укромные трещинки в полу, где их точно никто не сможет отыскать. Количество укрытых от обыденного взгляда шариков делала безумной любую попытку их собрать в единое целое, дабы восстановить Т. и заставить переживать все его страхи вновь. Выискивая наиболее безопасные пути передвижения, Т. добирался до дома, мечтая о том, чтобы никакая случайная обезумевшая собака не преградила ему путь в подъезд. Зайдя в квартиру, он первым делом включал телевизор, опасаясь вечерних, особо тягостных и липучих, мыслей, которые, как тень, всюду его преследовали. Засыпал тоже под шум экранной жизни, так он мог ощутить себя в безопасности, будто за ним приглядывали, но не без желания проникнуть за его стену. «Эти-то точно в окошко стучать не будут» - с этими словами он погружался в неизвестный для него мир, который наутро он не помнил или не желал помнить.

Стук в дверь еще раз нехотя повторился, его источник немного пошаркал за дверью, кашлянул для приличия и постарался уйти так, будто всего этого конфуза не было. Квартира Т. хранила молчание и была оставалась равнодушной еще несколько месяцев. Электричество и прочие современные источники жизни по истечению бюрократических сроков перекрыли. Наконец пришли пьяненькие люди в рабочей форме, повидавшей многое и оттого вызывавшей некое почтение перед ней. Они обходились без стука и прочих ненужных проявлений вежливости перед чужим пространством. Дверь натужно заскрипела, замок заверещал, но оба быстро сдались под напором пьяной сосредоточенной деловитости. Квартира была пуста и возмущена вторжением, выставляя напоказ предметы домашней обстановки, тем самым стремясь смутить незнакомцев. Однако те даже не заметили отпора и застучали обувью по полу.

- Иваныч, а че, давно здесь никто не живет?

- Да хуй его знает. Видать давно: гляди, сколько пылищи.

Рабочие без опаски разделились: один пошел осматривать кухню и санузел, второй свернул в комнату. Комната, привыкшая к отсутствию движения в ней, гулко отразила звуки шагов.

- Гриш, иди-ка сюда. Глянь, че это?

- Че ты там нашел? Ща подойду.

Гриша подошел к Иванычу, кивнул головой и вопросительно нукнул. Тот лишь протянул ладонь, на которой перекатывались маленькие, будто дробинки, шарики, но сделанные из такого темного материала, что ладонь казалась дырявой.