Столбы. Когда мы были птицами

Столбы.

Я не был на Столбах двадцать лет. Серьезно. Казалось, что после того как все мы переженились, после того, как разъехались друзья, после того, как родились дети, после того как на Столбы пришли молодые и дерзкие, моего там ничего не осталось. Галоши, мои и жены, повалявшись на антресолях с десяток лет, сгинули в одном из переездов. Старый рюкзак погиб смертью храбрых в боях с превосходящими силами картошки. Палатка изгрызена мышами. Веревки ушли на подвязки для помидор. Карабины раздарены соседским пацанам… Пальцы давно уже не помнят шершавости сиенита. Возле открытого на пятом этаже окна предательски кружится голова. А за мирскими заботами никак не удается заглянуть в небо.

После Столбов кем я только не был. Был слесарем и токарем. Был танцором и продавцом. Был экспедитором и кладовщиком. Программистом, наладчиком станков с ЧПУ, бизнесменом, столяром, инженером по технике безопасности, безработным, инвалидом, снова столяром и снова программистом… Но вот, что я думаю, друзья, все это время я был столбистом! Все это время Столбы были со мной, были во мне, были мной. Все это время я ходил новыми, и новыми хитрушками, осваивая новые и новые ходы. Все это время я делал то, чему меня научили на Столбах. Я находил разные способы преодоления вершин. Разные красивые способы. Потому, что для столбиста самое главное это не залезть, для столбиста самое главное - залезть красиво. И получить удовольствие. Причем не столько от результата, сколько от процесса. Ну и от реакции публики на этот процесс…

Хотя есть в столбизме, отдельной совсем песней, лазание для себя. Для души, так сказать. Когда никто не видит, когда ты один на один со скалой. Но и тут красота стоит во главе угла. Уж наедине с собой-то и подавно фальшивить западло. Именно поэтому все настоящие столбисты красивы как боги. Некрасивые на столбах либо не приживаются, либо красивыми становятся. Я таких метаморфозов на своем веку много повидал, хотя на Столбах уже двадцать лет не был…

Вот недавно знакомого встретил, вместе в техникуме учились. Двадцать лет назад. Был он парнишкой неплохим, положительным, но каким-то аморфным и блеклым. Не хватало ему изюминки. Чертовщинки что ли? Сейчас же я его и не узнал поначалу. Какой-то мощный внутренний огонь в глазах. Очарование силы. Шарм. Я сразу заподозрил, что он наш - так и есть. Стоянка где-то на Диких у него. Компания. Десять лет уже по Столбам бродит. А пришел случайно совершенно, как и все мы. Причем пришел поздно, почти в тридцать лет. Но до этого, говорит, как дерьмо в проруби болтался, все себя не мог найти. А вот нашел. На Столбах.

Вряд ли я когда-нибудь вернусь на Столбы. Это невозможно. В детство и юность вернуться невозможно. Годы не те. Да и привычки не те. Остается одно - вернуться туда виртуально и взять очередной свой столб – рассказать, хотя бы даже самому себе и близким мне людям о моих Столбах. И рассказать красиво. И получить удовольствие. Не столько от результата, сколько от процесса. Этим писательским ходом до меня ходили многие. Я вижу пятна расчищенного мха по бокам. Вижу торную дорогу посередине. Вижу навешанную кое-где верхнюю страховку. Но мои Столбы - это мои Столбы, и я хочу проложить свой ход. Свой ход на виртуальные мои Столбы. А настоящий столбист, если захочет куда-нибудь зайти, то обязательно зайдет. Потому что у столбистов любое прохождение хода - это первопрохождение. Потому что столбисты везде без страховки прут. Ату, ребята, попер я...

Манская стенка. Гроза

После того как зимой 77-78го года егеря сожгли нашу стоянку на Скрытном, мы с Николаичем подались на Д икари. Целое лето плотно там шлялись. Крепость. Дикарь. Грифы. Неделями в тайге, комаров кормили. До самых развалов доходили. Даже залезли по дури на несколько развальских скал. Жалко названий не у кого было спросить. Люди там не ходят, а медведь от нас убежал…. Или мы от него? Не помню уже… Ну, так вот, в самом начале этой дикой эпопеи, пока егеря не погнали нас глубже в леса, ночевали мы с Серегой под Манской стенкой. Хорошо там. Грибы - косой коси. Ягод не оберешься. Черемша прямо возле кострища растет - руку протянул - вот тебе и закусь к обеду. Красота.

Столбист, он, знамо дело, без Столбов никуда. Особенно после обеда. Или еще лучше после завтрака. Вот и мы однажды рано-рано утром, после завтрака, решили сбегать на стенку. Просмотреть окрестности. Рекогносцировку произвести, перед броском на юг. Заскочили наверх. Осмотрелись. Азимут на Крепость взяли. И уже было, собрались вниз, да присели покурить. А на ласковом рассветном солнышке нас с Серегой сморило. Утро же. Да завтрак еще этот спину давит. Да внизу холодно как в пещере, а наверху тепло. Заснули мы с Серым умиротворенные, а через час-полтора проснулись от дождя. Прибило нас какой-то мелкой приблудной тучей. Скала намокла. И то ли по страху, то ли по лени, не помню уже, не стали мы со стенки спускаться, благо и разговор какой-то серьезный подвернулся. В семнадцать лет у пацанов все разговоры серьезные. Сидим - курим. Разговор разговариваем. Манская стенка скала высоченная, но в отличие от всех других скал стоит не на бугре, а в низине. Сопки вокруг нее едва ли не выше самой Манской. Поэтому когда на вершине сидишь, возникает такое странное чувство, будто весь остальной мир завернут вокруг тебя этакой гигантской резиновой чашей. И ты в центре этой чаши. Как пуп земли. Как единственный человек на земле.

А погода смешная - солнечно, но облачно. Бывает у нас такая смешная погода в середине лета. Когда ярко светит солнце, а по небу ходят небольшие, но серьезные не по размеру тучки, а из тучек этих кое-где идет дождь. На земле такой дождь называется грибным, а тут в небесах, он не вверху над нами, а внизу, прямо под ногами. Как на карте погоды, что по телевизору показывают. Вон та туча на юго-востоке поливает Грифы. Эта слева, заходит в вираже на Дикаря. Две сзади прорвались на централку и мочат туриков где-то в районе Ч етвертого. А вон та что шпарит от Манской бабы, сейчас накроет нас с Серегой. И будет нам счастья полные штаны. Тем более, что она еще и кусается - жарит молниями почем зря. А за ней целый отряд жалящих туч. И все на нас. Веселуха.

Но не отступать же. Стали мы с Николаичем тучи заговаривать. Фиги им казали. Бычки скуренные в них кидали. Шаманили карабином, привязанным к веревке. Ну, само собой задницы голые им показывали, как же без этого. Плясали плясками диких индейцев. Молитвами древних ацтеков - тольтеков молились. Взывали к генеральным секретарям цэкакапээсэс … Смотрим подаются тучи, обходят нашу стенку кругом и жарят молниями своими не как всегда, когда их с земли видишь, а снизу вверх и вбок. Я слышал потом рассказы альпинистов о таком деле. В горах это вроде бы обычное явление. Но видеть пришлось только раз на Манской стенке. И не только видеть. Но и обонять, осязать, слышать и даже чувствовать на вкус. Один раз шибануло в стену метрах в двадцати от нас. Мне показалось, что Манская сейчас развалится. От грохота и вспышки мы с Серегой на время ослепли и оглохли. Я так резко хлопнулся на камень, что прикусил язык и почувствовал вкус крови - вкус Манской молнии. Но к счастью пронесло. Мы как два жизнерадостных идиота покатывались от смеха и продолжали свое первобытное шаманство.

А в перерыве тучевых атак пробило нас с Серегой на философию. И решили мы, что именно на вершине Манской стенки находится сегодня центр мироздания. И что нам из этого центра уходить никак нельзя. Потому что мы, вечные странники, прикованы теперь тут как два Прометея. А тут еще тучи эти как стада баранов внизу. И какие-то шальные радуги в разных направлениях. И мы управляющие тучами и повелевающие молниями.

Хотя сегодня, с позиции своей взрослости, я точно знаю, что были мы не Прометеями, а Эпиметеями. И "мышление после" в отличие от "мышления до" это черта характерная для многих столбистов. Не зря среди нас была так популярна поговорка - "русский мужик задним умом силен". Будь мы, столбисты, умны умом передним, вряд ли лазили мы по этаким скалам в этакую погоду…

Манская стенка. Зеленый луч.

Стояли мы однажды под Манской стенкой. С той стороны, где ручей. Почти всей нашей шоблой стояли. Николаич, Отец, Вин, Андреич (ну я сам то - есть) и тетка из Питера одна заезжая, типа погостить из города прибежала. Антонина. Стоим. Лепота. Ночью ночуем в двухместке впятером. Днем грибы собираем, по окрестным камням ползаем. В общем, ублажаем гостью по полной программе. Веселим анекдотами. Медведями пугаем. Одна закавыка - дамочка слегка так чуть - чуть всех нас старше. Года на три. А дело молодое. Мы пацаны хоть и продвинутые в делах амурных, но, будучи в компании, инстинктам воли не даем. А она хочет. Наверное. Да шут его разберет, когда тебе семнадцать, хочут тебя или просто так кокетничают. Этого и в сорок-то не разберешь никак…

Но разговор не об этом. Чуть вечер смеркается, мы по привычке к костру. На гитаре там побренчать, чайку запарить покрепче, обсудить планы на завтра. А дамочка Антонина в палатку, и ну оттуда голосить - "Женя … иди спать. Я спать хочу" Ну типа больше делать мне нечего. Типа я в лес десять километров топал, чтобы спать лечь. Нашу местную тетку мы бы давно уже нашими методами вразумили - калошей по энному месту. А тут столичная дама. Создание хрупкое. Боязно калошей-то. Решили мы ее слегка пугнуть - одну оставить на некоторое время. Серый с Вином пошли Манскую бабу проведать, а мы с Отцом шуганули вокруг Стенки с ночным дозором. Все небо тучами затянуто. Один закат слегка чист и краснеет где-то среди вершин высоченных сосен. Но в низу леса темно - глаз коли, только тропу слегка видно. А поднялись на взгорок, что к ходу на скалу, взглянули вверх - мама милая - вся стена светится в уходящих лучах. Мы и рванули инстинктивно туда, где солнце. По-столбистски рванули, не думая. Забежали наверх, и последний солнечный луч умер у нас на глазах. Мне показалось, что он все-таки был зеленым. Отец же Вовка, взялся спорить, что зеленый бывает только на море, когда солнце в зеленую воду садится. Тут я беломорину засмолил. На вершину зайти и не перекурить - последнее дело. И взялись мы спорить. И, в конце - концов, пришли к соглашению, что когда солнце садится в зеленую тайгу, то последний луч тоже вполне может быть зеленым.

За этими учеными разговорами, в одно мгновенье, настала ночь. Чернущая, что твое кашемировое пальто. Такие ночи я видел только на югах, в Гаграх или в Анапе, и на Столбах вот довелось. Было так темно, что не видно в какую сторону идти, не то, что куда наступать. А Стенка Манская устроена так, как устроена любая нормальная стенка. Зря на Столбах названий не дают. Наверху это такой длинный и узкий забор шириной от метра до трех, длиной метров сто пятьдесят. И по нему извилистая тропка с веселыми перепадами верх-низ. И мы в самом конце этой тропки. И темнота. Встали мы с Отцом на карачки и поползли к выходу. А выхода нет. Шаг влево, шаг вправо и ты парашютист без парашюта, да еще и на карачках. Так, что ползком. На четвереньках. И легонько, тихонько, ощупывая дорогу руками.

В общем, по нашим внутренним часам ползли мы никак не меньше трех суток. Доползли до спуска. Катушка там, на спуске не сложная, хотя и противная. Но это днем не сложная. А тут ночь. Ползти вниз головой никак. А если вверх головой ползти, то нечем дорогу ощупывать. Одно радует, не видно, что падать высоко. Днем-то это одно из главных препятствий. Потыркавшись в катушку для порядку, собрались мы с Отцом к ночевке готовиться. Вдруг. Чу. Тихо Отец! Что это там? Смотри скорей!! Внизу происходит какое-то странное свечение. Зеленовато странное. Ни на что не похожее. И оно по камням поднимается выше и выше. Выше и выше к нам. Что это? Огни святого Эльма? Духи умерших предков? Мороз по коже. Это зеленый луч! Это наш зеленый луч. Луч, который освещает нам дорогу…

Кубарем на катушку. Скатываемся вниз пока хоть что-то видно. И видим мужика в кирзовых сапогах и ватнике с огромным железнодорожным фонарем. А на фонаре прикручено толстое выпуклое зеленое стекло! А за мужиком - и вправду эфирное создание - лесная фея Антонина. Оказалось, что девочка наша не робкого десятка. Благо, что столичная фря, а не растерялась, пошла искать столбистов красноярских. И где пошла искать? Да где-где на скале. Где еще можно ночью найти скалолаза. Правда промахнулась мимо мала - мала, зашла за стенку, и вышла на одинокий костер. А там по случаю оказался железнодорожник какой-то, с фонарем зеленым и мальцом лет пяти. Мы потом спустились к их костру. Малец мирно спал на солдатском одеяле, как будто ничего не произошло. Отец его, с фонарем, слегка опешивший от напора столичной девицы, заикаясь, поведал, что забрел на Манскую не случайно. Что с сыном шпилит на саму Ману. Там, типа, плот его ждет. А стекло зеленое потому, что, собираясь, впопыхах обычный свой фонарик разбил.

Вот так вот в глубокой тайге, глубокой ночью, на диких Столбах, под Манской стенкой, ну прямо как на Невском, встретились и разошлись на параллельных курсах два хороших человека. А я свидетелем был. Свидетелем зеленого луча. Спасительного зеленого луча.

Шкуродер. Головой вниз.

Не люблю я Огурец. Убей меня, но не люблю. Огурцы люблю, а Огурец нет. Почему? Да, фиг его знает. Может потому, что Теплых по Огурцу спускался, а я, малым будучи, ждал его с Огурца, боясь в Зверевский смотреть. Может потому, что первого парашютиста я, десяти лет отроду, на Огурце поймал. Мы там под Огурцом мальцами ползали, а парняга этот черным вороном пролетел над нами, как фанера над Парижем, и фамилии не сообщил. Трах - бах и сапоги всмятку. Жестоко Огурец этот в память врезался.

Поэтому позже, не мальцом, а пацаном уже не любил я Огурца. Предпочитал Уголок или Зверевский. Малый Зверевский, в отличие от Широкого Зверевского, не к ночи помянутого. Ну, или Авиатор, на худой конец. Хотя с худым концом на Авиаторе делать нечего. Впрочем, и про Авиатор, и про худой конец (репшнур) есть у меня рассказ, но не в этот раз. Не в этот. Тут же суть в том, что я любил Уголок. Хотя не столь Уголок, сколь Шкуродер после Уголка. Если Очкарик делал свой цирк на новом Авиаторе, то я делал свой цирк на Шкуродере.

Теплый - герой дня, повелитель светлых столбовских сил, был королем подъемов. Мы же, серые, герои сумерек и ночи, обожали спуски. Именно там мы добывали, не аплодисменты, нет, мы добывали там пищу! Пищу телесную - консервы, выпивку, сигареты. И пищу духовную - восторг и ужас туристических масс. Теплых, поднявшись на Перья Новым Авиатором и спустившись Огурцом, в итоге имел мало чего. Его просто никто не узнавал, потому как никто ничего кроме зада его на подъеме Зверевским не видел. А меня, спустившегося Шкуродером вниз головой, толпа просто боготворила. И выносила из ущелья на руках. А ехать по Шкуродеру вниз головой это проще репы пареной, уж поверьте мне, ехавшему там не раз и не два. Скромный подъем Уголком, перепрыжка на среднее перо, аккуратный спуск в горло, дикий вопль, дабы внимание привлечь, кульбит, полет, приход на Блин, разворот - и ты герой! По выходу - сбор пожертвований и подаяний.

Хотя бывали и в Шкуродере приколы. Где их на Столбах не было, приколов этих. Однажды парня из шкурной щели толпой веревками выдергивали. Заклинился со всей дури и блажит маралом. Мы его веревками обвязали, подали свободный конец на площадку турикам и под дубинушку раз-два выдернули. Живого и невредимого, только помятого слегка. А один герой как-то раз Блин отколол. Так сверху летел. Люди говорят, отколол головой. После него разворот стало труднее делать. Приход в Блин глубже сместился, щель закрылась, и попасть на выход стало невозможно. Я, однажды, по старой памяти, мимо пролетел, туда где Шкура снова раскрывается. Вниз головой. Прикинь да? Хорошо собрался и кувырком вылетел в ноги к турикам. А те, болезные, посчитали, что все типа по дефолту… Наградили не распечатанной четушкой коньяка армянского, типа раны смазать.

Ха-ха. В общем, конкретный цирк, товарищи. Перья это цирк. Цирк цирков. Других таких цирков на Столбах нет. И компашки, что возле Перьев тусовались всегда этим цирком пользовались. Аленка в иные года просто конкретно промышляла Шкуродером. Были там, еще ниже к ручью, под Львиными, Славяне, те тоже частенько баловались на Перышках. Там на Славянах мой братело двоюродный тусил. Но про него отдельный рассказ. А я вот на Шкуродере частенько подвизался. Множество продуктов разнообразных употребил я, летая вниз головой... Особенно запомнились болгарские голубцы в томатном соусе. Консервы такие. Тоже фишка столбовская - открыть консерву без употребления каких либо инструментов. Легко. Трешь ее о камень до полного истирания верхнего буртика. А потом употребляешь на зависть тем, кто Шкуродером не летает.

Хорошая штука Шкуродер на Перьях. Есть на Столбах и другие шкуродеры, но такой веселый один.

Перья. Авиатор. Худой конец.

Начинали мы столбистами вольными. Безбашенными и веселыми. А чуть позже, по прошествию времен малых, окрутили нас, вольных столбистов, в скалолазы. Саня Демин и окрутил. Но это снова другой рассказ, сейчас же про худой конец. Когда попались мы с Серым в деминские сети, стали крутыми мы скалолазами. Стали в страховке все понимать. Где конец. Где узел. Карабин где. Обвязка. Ну и ходить стали не абы как, а грамотно ходить стали. Со страховкой!

Приходим как-то на Перья. У нас двадцать метров репшнура. Вы не знаете что такое репшнур? Я расскажу вам. Репшнур это такая тоненькая веревочка, на которой белье страшно вешать. В альпинизме репшнур применяется во вспомогательных целях. Рюкзак подтянуть. Палатку подвязать, чтоб не дуло…. И никогда, никогда-никогда, на репшнуре не делается основная страховка. Но нам по семнадцать лет и у нас есть двадцать метров репшнура. Двадцать метров, свернутых бухтой и надетых через плечо Николаича. Это круто. Это почти так же круто как кушак Хасана… Нет, круче наверное. Ну, кто такой Хасан? Мы в семидесятые годы и знать не знали никакого Хасана, у нас Теплый в кумирах ходил. Хотя тоже, блин, коллизия. Теплый со страховкой никогда не ходил, а мы с репшнуром. Ну, да и фиг с ним, мы вечером. В понедельник вечером. Когда нет никого на Столбах. Никого нет, а мы на Авиатор. С "худым концом" и с двумя тетками. С Галькой и с Танькой. Надо, в конце-то концов, и нам Авиатор освоить. Сколько можно смотреть, как другие нашу консерву отрабатывают.

В общем, лезем на Авиатор. Я первый. С репшнуром. Корячусь так. Корячусь этак. Школа Саши Демина свое берет - добираюсь до березки. Есть там березка на верху. Или нет уже? Двадцать-то лет назад была. Встаю на страхпункт. Кидаю конец вниз. Кричу - "Галька пошла" Галька прицепляет карабин, лезет на Авиатор. Клево лезет. Шустро. Быстрей меня. Ей веревка не мешает. Проходит березку, отстегивается, садится. Дышит тяжело, но довольна. Молодец. Пошел Серый. Серый пошел. Серому тяжело, он тяжелый. Но Серый тоже поднимается. Уходит в шкуродер. Теперь Танька. Она сеструха моя двоюродная, у нее зрение минус семь. Ее внизу пристегивают. Сама она не видит куда пристегиваться, и куда лезть не видит, но лезет. Лезет незнамо куда, и незнамо зачем. На Авиатор лезет. Со страховкой, правда. Это простительно. Но с какой страховкой? Если встаешь на страхпункт - закрепись, мать твою, дабы не улететь. Правило простое как три рубля. Мне же правило это невдомек, я же одной рукой держусь за березу, а другой держу конец. Конец репшнура. Худой конец! И самое поганое, что конец этот среди моих ног запутан.

А Танька вот она, она уже почти у березы, почти вылезла. Ей до выхода на перо метр остался. Она руку уже протянула ко мне… и вдруг… Мама милая, рожай меня обратно. Танька летит вниз. Со всей дури. И вниз головой. А я репшнур одной рукой держу. И от руки дым идет. Кто пробовал, тот знает. Капец. Сеструха в парашютистки подалась. И я за ней. С худым концом. Ща други с асфальта отскребывать нас будут. На пару… Сначала брата отскребут, потом, под ним, сестру ...

Но переведи дух читатель. Повезло сеструхе. И мне повезло. Зацепилась ногой она в щели и повисла вниз головой. Висит. А минус семь её видеть ей ничего не дают. Она думает, что она просто так висит над землей. А до земли метров хернадцать. Падать ой как не весело. И я на березе с репшнуром этим. И Танька вот она - рукой подай - но вниз головой. Перестегнулся я ремнем вокруг березы. В секунду перестегнулся. Взял двумя руками репшнур и начал сестру вытягивать. Тихонько так, будто щучку на подсачок. Глядь она и сама рукой за кармашек зацепилась, потом за другой. Выбралась, кукла чертова. И глазами лупает, будто так и надо. Будто ничего дурного не произошло. Минус семь, мать ее. А до коррекции хрусталика еще лет десять минимум. Вот там-то я и обо…пардон, понял, ребята, что с худым концом на скалах х делать нечего. Либо вовсе без оного, в отморозку, либо страховка превыше всего.

А город подумал - ученья идут. Несмотря на вечер понедельника, внизу кое-какой народец туристический собрался. И вот этот народец решил, что так все запланировано было. Что это фишка такая столбовская - ногой за щели цепляться. И когда Танька из шкуродера вышла, восторженная публика ее на руки взяла. Взяла и понесла. И посадила на камушек. И дала ей банку сгущенки. И бутерброд с колбасой. Любовь толпы необъяснима. Не лучших любит толпа. Толпа любит красивых. Если ты залезешь с трудом. Залезешь, грязно, корячась по ходу с помощью веревки и какой-то матери - толпа не оценит. Если ты красиво сорвешься и красиво упадешь - тебя сделают героем и имя твое напишут на скале. Ну, или же - на худой конец - банку сгущенки выдадут. В качестве награды, за твою красоту.

Теплых. Турник.

«Женька — а есть тут у вас где-нибудь турник?» Дядя Володя, откладывает гитару и поворачивается ко мне, чуть заметно, играя мышцой. Я морщу лоб и судорожно пытаюсь вспомнить, где и в каком месте я видел последний раз турник. На школьном дворе? Возле седьмого дома? «Только покрепче турник, чтобы не развалился» — говорит дядя Володя — мой самый лучший друг. Мне всего лишь десять лет. Я всего лишь худой и тщедушный, затюканный семьей и школой пацан. Но у меня есть друг. И какой друг.

Нет, на школьном дворе турник не пойдет — развалится. А тот, что возле седьмого дома низковат, я на него сам свободно запрыгиваю. Так что придется идти на Можайку. К общагам. В самое логово Кози и Бэры. В позапрошлый раз, проходя через Можайку в школу и наткнувшись на Козю, я как-то умудрился удрать, а вот в прошлый не повезло. Козлик вытряхнул из меня все до последней копейки, а вдогонку еще и по шее дал. Хорошо, что не в глаз. Что бы я маме сказал, поставь мне Козя фонарь под глаз? Да, опасное дело быть десятилетним пацаном. Но делать нечего, возле общежитий на улице Можайского самый лучший в Комсомольском городке турник. И нам придется идти туда. Но чего я боюсь? Я разве забыл? У меня же самый лучший друг в мире. Мой друг — дядя Володя Теплых. «Есть!» — кричу я. «Есть турник — возле общежития!!»

«Возле общежития?» у дяди Володи загораются глаза. «Так это же втройне веселей» Мы мигом собираемся. Да чего там собираться — берем полотенце, ремни для рук, наждачную бумагу. И вперед — покорять общагу. У меня как у застоявшегося коня мандраж — я знаю, что сейчас будет. Я видел это уже много раз. На разных турниках и в разных компаниях. Везде это начинается и заканчивается примерно одинаково.

Представьте большой междуобщежитский двор. Волейбольная площадка, на которой человек восемь-десять вяло перебрасывают мяч. Теннисный стол с теннисистами. Футбольные ворота с футболистами. Скамейки с девками, щелкающими семечки. Кусты с любителями выпить и поблевать. И сиротливый, сто лет никому нафиг не нужный, заржавелый турник в углу. Пока дядя Володя разогревается, делая прыжки и махи руками, я наждачкой счищаю ржавчину с металлической трубы турника. Все, поле боя готово. Теплых снимает футболку, обнажая крепкий, но не очень впечатляющий торс. Он действительно не производит какого-то особенного впечатления. Не зря на Столбах его зовут Очкариком. Очкарик и есть. Интеллигентное лицо. Узкая кость. Общая худощавость. На нас с ним никто просто не обращает внимания. Даже девки с семечками. Мы никому не интересны. Дядя Володя усмехается, легко подпрыгивает к перекладине и делает для начала стремительный выход силой. Потом переворот вперед и махом назад выходит в стойку на руках. Стоит секунду, вторую, третью сгибает руки и в полоборота вперед соскакивает с турника. «Хорошая машинка — молодец Женька». Я сияю от счастья и с дичайшим воплем кидаюсь на боковую стойку турника как Тарзан. Четыре оборота — это мой личный рекорд. Народ на ближайших площадках заинтересованно оглядывается

Теплых не спешит. Он артист. А в артистическом искусстве самое главное это пауза. Медленно подходит. Медленно подхватывается за железяку. Медленно надевает ремни. Медленно раскачивается. Ближайший народ помалу подтягивается в наш угол. Впереди как всегда девки. Парни со скучающим выражением лиц во втором ряду. Дядя Володя начинает делать большие обороты. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Народу все больше и больше. Самые стойкие — футболисты. Но сдаются и они. Тоже подходят к перекладине. Тоже оживленно обсуждают и рвутся в бой. Но в перерывах теплыховских фокусов, я шустро сигаю на перекладину, чтобы никому не дать ее занять. А желающих прибывает. Из общежития выходят любопытные. Подтягиваются местные гимнасты, страждущие побороться за честь родной площадки. Но мне удается первому после Теплыха заскакивать на турник. Потому, что во время его выступлений я как обезьяна сижу на вертикальной стойке. Народ смеется, обсуждает увиденное и из уважения к залетному артисту меня с перекладины не сгоняет. А поскольку Дядя Володя научил меня делать склепку и выворот, я делаю их без конца, пока мой друг не отдохнет. Так мы сменяем друг друга раза четыре. Теплых творит какие-то чудеса. У него целая программа трюков. И так и эдак. И силой и техникой. И серьезно и смешно. Пронимает всех. Возле турника собирается толпа в сто человек. Из кустов выползают пьянчуги. На горизонте появляются Козя с Бэрой. Они видят меня и в их глазах немой вопрос — «Кому же мы теперь будем костылять по шее?». В проулок въезжает патрульный «луноход» с ментами. Теплых дает мне условный знак. Мы уступаем арену местным любителям турника и портвейна и ретируемся пробираясь через толпу взбудораженной молодежи.

Девушки шепчут нам вслед — «Вот он! Вот он! Посмотрите какой красивый!» Юноши пытаются похлопать Володю по плечу и пожать ему руку. Я на седьмом небе от счастья. Теперь где бы и когда бы ни встретил я Козю с Бэрой, почет и уважение мне обеспечены. А спортплощадка возле общежитий на улице Можайского теперь надолго станет местом паломничества гимнастов различных возрастов. Пройдет пять лет. Развалятся футбольные ворота. Упадут столбы волейбольной сетки. Сгниют скамейки. Кусты и те поредеют и скукожатся. А турник разрастется до масштабной трехуровневой конструкции из стали и бетона. И на нем всегда будет людно. И всегда весело. Как людно и весело бывало там, где был Он. Мой друг Дядя Володя Теплых. Как людно и весело было тогда, в Комсомольском городке на улице Можайского. Правда, тогда Теплых еще не был легендой Столбов. И было ему всего двадцать два года. Ровно в два раза меньше чем мне сейчас.

2003 год. Красноярск.

Баламуты. Сиеста.

Жара невероятная. Середина воскресного летнего дня. Часа три пополудни. Стандартный столбовский круг практически закончен. Первый, Дед, Перья, Четвертый. Утомленные солнцем и скалами мы с Сергеем Николаичем и Отцом Вовкой выходим под Баламуты. На Второй, под палящим солнцем тащиться неохота. И так уже сегодня на славу поскакали. А на Четвертом тихо. Место постоянного паломничества туриков отдыхает в ожидании наплыва этого дикого племени. Отдыхаем и мы. Отдыхаем на камне, что возле Правого Баламута. Приятная расслабленность натруженных мышц. Огнем горящие от сиенита пальцы. Гудящие ноги. Сосущая пустота в желудке. Сиеста у нас.

На Баламут тоже неохота. Ну его к лешему. Сколько можно на него лазить , на Баламут этот. Разве что только на Левый? Но не сегодня. Сегодня сиеста. Самое жаркое время в году. Какие могут быть Баламуты? Серега Николаич роняет спичечный коробок. Ругаясь, спрыгивает с камня и подходит к Баламутовскому обрыву. Делов-то. Прыгнуть влево в сторону пропасти и ухватиться за откол блина. И прыгнуть-то всего сантиметров пятьдесят. Но в сторону пропасти. Мы неделю уже примеряемся к этому блину. Вчера, поздним субботним вечером, тайком от всех, я уличил минуту и сгонял на Баламуты один. Но прыгнуть так и не решился. Поэтому сегодня я изображаю полное безразличие. Вовочка , тот, конечно же, прыгнет. Но не сегодня. Сегодня, от этой изнуряющей жары , он ленив как никогда и абсолютно равнодушен к подвигам. В пятницу они с Вином вдвоем пошли было прыгать, но дождь остановил их возле Третьего.

"Фигня какая-то" - говорит Николаич и картинно сплевывает вниз. Провожает плевок взглядом до самых елок. Поворачивается к отколу и… прыгает в пропасть. Хац - и Серега висит на Левом Баламуте. У Серого не две руки, как у всех столбистов , а полторы. Ну, вот такой он уродился Серый. На всех остальных ходах мы и не замечаем этой его особенности, но тут , на Баламуте... Да еще на левом. Тут, где браться надо снизу, под блин, а потом перехватываться наверх. Тут Сереге не выйти. "Стой!" Кричим мы с Отцом и вскакиваем как ужаленные. Но Серый нас не слышит - у него кураж. Он Левого Баламута делает. Забирается в откол. Легко поднимается по щели на изгиб. Смещается влево. Берется правой рукой снизу за блин. И… И не может перехватиться вверх. Нечем ему… А ноги едут. И от безысходности, похоже мандраж начинается. Снизу его ловить бесполезно. Он если поедет, то поедет далеко влево и в пропасть. Один выход брать Серого сверху. "Держись, Серега. Чип и Дейл спешат на помощь". Я прыгаю на Баламут Правый. Вовка мчится вкруговую. Мы практически одновременно выскакиваем наверх, сталкиваясь лбами. А на верху сидит Серега. И улыбаясь, мнет папиросу - "Вот. Черт. Коробок уронил". Вылез окаянный. "Ну ты и гад, Николаич. Предупреждать же надо" . Николаич закуривает - "Вас предупреди, вы же залезть не дадите"…

Мы с Отцом понимающе переглядываемся и наперегонки кидаемся вниз. Кто скорее вокруг Баламутов на заветную площадку, к началу хода. Я успеваю первым и с ходу прыгаю на щель так, как будто делал это всю жизнь. Вовка с дикими воплями недорезанного индейца сиу за мной. Мы забегаем наверх едва не отталкивая друг-друга, и снова несемся вниз. Николаич выкидывает свою беломорину и с победным криком заскакивает на Баламут правый. Мы кружим вокруг этого камня в припадке неистовой радости. Радости за свою победу и свою свободу. Радости за свою молодую дурную удаль и силу. Радости за то, что все обошлось. За то , что мы сделали Баламуты. Мы носимся наперегонки вверх по Баламуту Левому и по Баламуту Правому. Один, второй, третий, четвертый раз. Собираясь то тут, то там, то вдвоем , то втроем. Обгоняя друг друга на Правом баламуте и картинно страхуя на Левом. Вершина нашего баламутства - тройной обгон. Серега по блину. Сверху через него я. А по нам двоим Вовочка. Это круто. И после такого кульбита мы падаем в окончательном изнеможении на вершине. Все, сегодняшняя программа окончена. Больше уже мы никуда не пойдем. Ну, разве только на Первый переобуться.

Снизу, со стороны Третьего Столба появляются люди. Турики. Сначала один - два, потом больше и больше. Слышен знакомый голос. Это Евгений Иванович тащит толпу организованных. Вставайте ребята - работа подвалила. Так и есть. Вечный Гид поднимается и объясняет туристам, что есть такое Баламуты и как их ходят. И что вот эти ребята сейчас все всем покажут. И мы показываем ошеломленным зрителям то, что было на Баламутах за пять минут до их прихода - дикую скальную пляску трех свихнувшихся идиотов… И показываем еще раз, опоздавшим к началу представления. А потом еще раз решившим поснимать на фотопленку и еще раз тем, которые ушли раньше, но вернулись посмотреть. А потом два раза на бис. И получаем за это свою заслуженную порцию бутербродов с колбасой и сыром. Турики уходят, а сиеста, теперь уже настоящая послеобеденная сиеста продолжается. Мы возлежим близ баламутовского обрыва и теперь уже втроем картинно плюем в пропасть. В небо улетают кольца сигаретного дыма. На душе легко и спокойно. Жизнь хороша. А особенно хороша она на Столбах.

Коммунар. Брателло.

Ночь ушла. Пришла рассветная промозглая сырость. Пришла и выгнала меня из безымянной щели в развалах под Вторым столбом. Ночью я почти не спал. Какой-то наглый до безобразия бурундук ходил по моей голове. Сквозь чуткий таежный сон казалось, что не бурундук это, а стая голодных и злых медведей. Сырость проникла в спальник. Забрала остатки вечернего тепла. Подкралась снизу от камня. Нахлобучила сверху через одежду. В общем, к утру замерз я капитально и на рассвете решил перебраться наверх к солнцу. На Первый столб. Собрал вещички. Затолкал в ту же щель, где ночевал. И на Колокол через СоболЯ.

Пять утра. Внизу туман. Внизу не видно ни зги. Внизу сырость и холод. Но на верху Первого уже солнце. На верху уже тепло. Я знаю об этом, и предвкушение этого тепла гонит вверх. Гонит, согревая движением замерзшие за ночь мышцы. Скользковато тут с утра. Тем более в сапогах. Ну, да и фиг с ним. Мы люди не гордые, мы и по скользкому ходим. К теплу бы добраться. Вышел в колокольную щель. Хоп - и я в расклинке. Руки на Коммунаре. Ноги на Пролетарке. Союз колхозников и работниц. Кто придумал такие названия? К теплу, скорее к теплу.

На выходе из Колокола остановился передохнуть и переобуться. Посмотрел вниз. А там сплошное молоко тумана. Даже елок не видно. Вдруг услышал слева шорох. Повернулся. По коммунаровской горизонталке, кто-то ползет. Кого это еще кроме меня в такую рань домовой не любит? Смотрю - спускается какой-то парень. Ближе выходит. Мать моя женщина - так это же Вовка. Двоюродный брат. У меня челюсть отпала - брателло, которого я три года не видел. Вылез из щели брат Вовка, тоже удивляется. Вот ведь место встречи, какое. Если вы потеряли друг друга, встречайтесь на Колоколе возле Коммунара. "Как дела? Как жизнь? Как тетя Люся? Дядя Миша как? Да нормально все. Три года не виделись". А лет нам с гулькин нос - Вовке двадцать два, а мне и подавно шестнадцать. Три года назад я сопливым мальчонкой был, а Вовка в армию уходил. Про Столбы тогда и речи не было. Я и знать не знал, что братело на Столбы ходит. Да и он удивился такому явлению. По ходу дела выяснилось, что на Коммунар братка лазил рассвет встречать. А, вообще, тусуется он под Львиными воротами, ниже Аленки, на Славянах. Хорошо тусуется - компания там у него. И вот тут произошел между нами стандартный для Столбов разговор. Разговор, результатами своими, сгубивший не одного начинающего столбиста… В буквальном смысле сгубивший, а не в переносном.

- Женька, ты на Коммунаре был?

- Нет, брат, не дошел еще.

- А Баламуты ходишь?

- Да, конечно.

- Ну, тогда пошли. Пупсиком. Делай как я…

После этих слов брателло как вьюн сиганул в Горизонталку. Меня резко кинуло в жар. Как это? Вот так вот без подготовки. Без всего и на Коммунар? Но брат уже заполз в самый верх щели. Сейчас он скроется за поворотом и будет меня ждать. А я? Я то что? Я то куда? Я то почему и зачем?.. Страха улететь не было. У столбистов таких страхов не бывает. Была неуверенность - смогу ли? Не поверну ли с половины дороги назад? А еще был какой-то дикий восторг. Я зайду на Коммунар. То, о чем мы с пацанами даже не мечтали. Нашим самым высшим достижением на то время был Уголок на Перьях. А что такое Митра, мы знали только из рассказов. И вот Коммунар… Я еще секунду помедлил и как в омут головой, как в холодную воду с обрыва, прыгнул в Горизонталку. Прыгнул и пополз. Правая часть тела, самовольно вываливалась вниз. Левая клинилась в щели и никак не хотела отклиниваться. Я упорно полз. И выполз. Вовка стоял возле вертикалок - "молодец Женька" - ухмыльнулся провокатор - "Самое трудное позади!…" - и еще раз ухмыльнулся. По горизонтальной исчезающей площадке мы с братом обошли шершавую громадину Коммунара и добрались до вертикального отлома. Пуп-сик. Мой восторг только усилился. Было бы место поровнее я, наверное, сплясал танец с саблями. Вовка пошел вверх. Я за ним. Да, на Баламут это место действительно похоже. Хотя, наверное даже попроще. Делов-то - катушка с боковой ручкой…. Шаг. Два. Три. И вот оно свершилось. Я тут. Я на Коммунаре. Тот самый танец. Салют из всех орудий! Оркестр туш! Шампанское рекой! Кто не понимает, тому поясню - Коммунар это такая столбовская печать в паспорт. Типа прописки. Если ты сам на Коммунар зашел, то ты наш, ты столбист. Я зашел, и грех было не сплясать танец с саблями. Я и сплясал. От души сплясал… Мы с братом упали на коммунарскую скалу и под ласковыми лучами восходящего солнца принялись обсуждать наши пацанские дела. Вовка собрался жениться. Пришел конец его вольной столбовской жизни.… Окрутила его Наташка со Славян.

Минут через двадцать братка собрался вниз. Я за ним. Держась, в откидку, за боковой отлом, мы начали спускаться к переходу на Горизонталку. Вовка шустро ушел влево и скрылся за скалой. Я спустился к Перекрестку. Справа Рояль. Вверху Пупсики. Слева переход в Ползунок. А внизу.… Внизу на пятьдесят метров нет ничего. Я посмотрел вниз между ног и увидел белый туман где-то далеко-далеко. Более там ничего не было. Не было даже елок. Они под туманом остались. А скала, заворачиваясь в отрицаловку, уходила под меня и терялась из вида. И куда там ставить ногу я просто представить не мог. Попробовал так. Попробовал этак. С левой ноги. С правой. Еще чуть ниже. Еще. Ну, нет там ничего, хоть тресни. Руки начали предательски дрожать. Ноги поползли вниз. Я поднялся наверх. Попрыгал расслабляясь. Заорал, что-то дикое - кураж поймать. И снова вниз. Нету там никакой полочки - хоть ты умри. Хоть из штанов выпрыгни. Было бы зеркало заднего вида - посмотрел бы и слез. А так помирай на Коммунаре!

И не столько от голода с холодом, сколько от стыда. Придут люди часа через три - четыре, снимут. Вот только как я им в глаза смотреть буду людям этим? Нет, надо пробовать еще раз….

После второй попытки, стал я налаживаться к прыжку с Коммунара. Уж больно там заманчиво прыгнуть. Раз, и все проблемы готовы. Но удержали какие-то смутные сомнения. Правильно удержали. Не всякий прыгун в длинну там прыгнет. Попытался еще раз тем же ходом. Снова ногу потянул вниз. Еще. Еще. Еще. Вдруг чувствую кто-то меня за эту ногу хватает и тащит вниз со всей дури. Слышу брателловский голос - "Тяни ногу, Женька, не ссы" - тяну через не могу. Хоп и я на полочке. Пять сантиметров всего не дотягивался. Оказывается Вовка, меня не дождавшись, тут же вернулся. А мне, с перепуга, показалось, что я часа полтора там тусовался….

Спустились мы с Коммунара в Каменный Сквер, брат пошел к себе на стоянку, а я на камушек возле березы прилег, отдышаться. И вот тут-то, ребята, меня конкретно затрясло. Ни до, ни во время "подвига" а после. Лежу на спине и всеми конечностями о камень брякаю. И ни солнце меня не греет, ни беломорина, ни ощущение счастья. Лежу - трясусь. Как подумаю, куда и как бы я планировал в случае чего, так все сильнее и сильнее трясти начинает. Вы, наверное, думаете, что после этакой трясучки, я мирно в живой уголок пошпилил, зверье кормить? Плохо же знаете вы столбистов. Оттрясясь, я решил урок закрепить. И еще раз на Коммунар залез. Один и сам. И слез. Сам и один. Причем в том самом месте на спуске у перекрестка, я явственно ощутил, как какой-то добрый и заботливый "провокатор", по братски берет меня за ногу и тянет вниз. На пять сантиметров ниже, чем я могу. И шепчет тихонько - "Не ссы Женька, тяни ногу"…

А брата я после этого на скалах не встречал. Женился Вовка на Наташке. И родили они сына. А потом второго. А я больше на Коммунар не ходил. Ходил в другие места. На Столбах очень много мест, куда ходить можно. А много позже ходил и другими ходами. Не на Столбах - по жизни. И всегда когда не мог до чего-нибудь дотянуться, вспоминал братское напутствие. "Не ссы Женька, ногу тяни!". И помогало!

Столбы. Пятна на солнце.

Столбы. Пятна на солнце.

В 79-м году наша компашка развалилась. Отец с Вином отъехали. Серый в несознанку ушел — поступил в институт, связался с туристами да спелеологами этими, тьфу. А мы с Галькой вдвоем остались. Почти что уже и поженились. Компании своей нет, стоянки на Скрытном — давно нет. А Столбы? Столбы-то зовут. Куда ж без них?

Правдами и неправдами склонили мы раз Серого на поход. И намотались, через одного знакомого, к какой-то компании из Нарыма. В чужой компании, да еще втроем, — оно всегда тяжело. Хоть свои вроде все, на Столбах, а насторожка есть. Между разными компаниями она всегда была. Чего одни Абрекские войны семидесятых стоят… Но это история другая, долгая.

Короче, пришли мы к ним. Попросились, так сказать, воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде. Встретили нас. Чердак показали, где спать. Пайку нашу в общий котел приняли — и всё. Дальше сами. У них там шутки свои, отношения разнообразные свои, а мы трое сидим, как пни в лесу, скучно нам. Неуютно.

И решили мы на Первый сбегать. От тоски. Взяли калоши свои — резина уже дубовая, холодная. Позвали пацана какого-то полузнакомого, который рядом крутился, и в гору, в гору, по ручью.

Пацан этот, Лехой звать, лет семнадцать. Глаза вострые, но молчит больше. Из тех, кто прибивается к старшим и ловит каждое слово. Мы его сначала и не заметили даже, а он увязался. Ну и фиг с ним, пусть идет. Тем более калоши есть — значит наш паренек — скалолаз.

До Слоника дотопали — тут уже крошка под ногами теплая, за день нагрелась, через подошвы чувствуется. Обулись, перевели дух. Леха тоже молча обувается, но видно — крутит головой, впитывает. На Соболя полезли — здесь камни шершавые, сиенит зернистый, за одежду цепляется.

Поднялись к Колоколу. Глянули на запад — и встали. А та-а-ам… Солнце садится прямо в тайгу. В эту бескрайнюю, зеленую, бесконечную тайгу. Камни теплые, а сентябрьский ветерок подтягивает прохладой. И этот контраст чувствуется, как приближение ночи. Внизу, на Соболях, видна четкая линия закатной тени, и прямо на наших глазах она поднимается, поднимается — вот-вот нас накроет, поглотит, всосет в себя, как в черную дыру.

И тут нас дернуло.

— Вперед! — ору. — К солнцу!

Выпрыгиваем на Пятна — и побежали. Пятна — это катушка вдоль Колокола. Сначала стенка типа этажерки. Не помню уже, как называется. Ступеньки широкие, надежные, карманы-ручки. А потом выше чистая катушка, наклонный сиенит, отполированный годами и скалолазами. По ней кто попало не ходит — не самая простая, да и сброс под самую Чертову Кухню, метров примерно дофига. Не шутка. Но нам-то что?

Солнце уходит, злая тень догоняет. Вот уже ноги наши захватывает, по пояс поднимается. Бежать!

Лезем вверх лихорадочно. Руки стучат по камню — он горячий, будто весь день для нас копил это тепло. Шершавый. Пальцы ищут упор, трутся о сиенит, сдирают кожу — и плевать. Этажерку эту проскочили, дышим, как паровозы. Смотрим на солнце — тепло, светло, и смешно до истерики. Восторг перехватывает дыхание сильнее, чем бег.

Бежим дальше. Я тащу Гальку за руку, она смеется, выдергивает пальцы. «Сама, сама», — а я сжимаю сильнее. Оглядываюсь — Серега с Лехой отстают. Леха — бледный, губы сжал, но лезет. Руками за камень держится не так, как надо, жадно, по-щенячьи, но лезет. Серега его подстраховывает, кричит: «Вставай, вставай!» Ветер уносит какие-то маты в закат.

Останавливаемся еще раз. Солнце наше! Мы все еще живые, злая тень нас не догонит!

Наверху Пятна переходят в плоскую площадку — последние метры самые крутые, с ходу проскакиваем. Вываливаемся наверх. Пацаны за нами. Серега выталкивает Леху на площадку, потеряв темп. Мы хватаем его за руки, выдергивая из-под набегающей тени.

Падаем на камни. Вскакиваем и орем — крики восторга или охерения. А-а-а-а-а!

Смотрим на солнце — тепло, светло, и смешно до истерики. Мы обогнали солнце. У нас есть еще пара минут. У нас есть еще целая жизнь…

А наверху — мама милая! Человек сто народу, пятница, вечеринка в самом разгаре. Знакомые, знакомые знакомых, незнакомые, гитары, костерок, шашлычок. Кто-то уже с вечера в кураже. Дым от костра щиплет глаза, пахнет жженой хвоей и чем-то домашним, уютным, хотя вокруг скалы и пропасть.

Леха стоит, как вкопанный. Глаза квадратные, губы шевелятся — то ли молится, то ли матом ругается. Я подхожу, хлопаю по плечу. Плечо мелкое, дрожит мелкой дрожью, куртка насквозь мокрая.

— Ты чего, — говорю, — первый раз, что ли?

Он сглатывает, смотрит на меня, на скалы, снова на меня.

— Я… — хрипит. — Я никогда на Первом с этой стороны не был. Я по катушкам через тараканий…

Тут до меня доходит. Он рванул за нами просто под действием нашего дикого восторга. Типа «все побежали — и я побежал». И если б соскользнул — костей бы не собрали.

— Дурак, — говорю ласково. — Герой.

Он улыбается вдруг — широко, по-детски, и видно, что сейчас разорвется от счастья и страха. А мы стоим рядом, и ветер уже холодный, ночной, с Енисея, а нам жарко.

В общем, потусовались до сумерек, пока народ не стал расходиться, и спустились в Нарым уже в темноте. Леха ушел к своим, мы — к «своим». Поели у костра, дежурные там ужин сварганили. Завалились в избу. Ну как в избу — там метеостанция старая, целый дом, доски скрипят, печка гудит, тепло, и спальники пахнут дымом и хвоей. Сидели со всеми, играли в «крокодила», смеялись, шутили. Хорошо вроде бы. Душевно.

Но.

Было какое-то странное ощущение. Будто все это уже не наше. Будто это не просто вечер, а лебединая песня нашей юности. Той самой, безбашенной, когда мы ночевали где попало, а не на чердаках. Под камнями или просто на тропе. Той самой, где бежали наперегонки с закатом и орали от восторга, играя в догоняшки на Катушках. Той самой, в которой сиенит под пальцами был роднее, чем дверная ручка собственного дома.

Мы с Галькой тогда, конечно, этого еще не понимали. Думали — ну, сезон закрыли. Подумаешь. В следующем году опять попремся. Только в следующем году все было уже по-другому. Учеба. Работа, потом сыновья один за другим. А с ними — совсем другая жизнь. Тоже хорошая, спору нет. Но та, столбовская, — она осталась там. На тех Пятнах.

Так что правильно тогда, наверху, солнце садилось. Оно не нам садилось, а целой нашей эпохе. Эпохе, когда мы были просто птицами, а не родителями.

Столбы. Крылатая

Понедельник.

Столбы пустые — это отдельный звук. Тишина, которая не тишина вовсе, а такой низкий гул, будто скалы дышат. Медленно. В такт себе.

Я один.

Ноги сами вывели на Второй. Не спрашивали. Просто пошли. Через Двухэтажку на Танцплощадку, Мазуркой — это не выбор, это уже рефлекс. Когда тело знает больше головы.

Руки на камень — и внутри щелчок.

Песня.**

Та самая, что крутилась в городе у всех на магнитофонах. Лилась из всех окон, въедалась под кожу, ждала своего часа. Я её не звал. Она сама.

Полу-ласково, полу-лениво...

И пошло.

Скала — штука странная. Если поймать ритм, она становится инструментом. Ты не лезешь — ты играешь. Руки — смычок. Ноги — клавиши. Хрен его знает, как это работает, но когда попадаешь в такт — тело перестаёт весить.

Было душно от жгучего света...

Я ору. Когда никого нет — ору во всё горло. Здесь, сейчас — ору внутри. Но скала слышит. Она вообще всё слышит.

А с детства была крылатой...

Особенно это.

В расклинке — «поцелуем руки коснулся». И камень тёплый, будто тоже помнит что-то.

Наматываю круг. Туда-сюда. Вверх вниз. Теперь уже не я веду песню — она ведёт меня.

Было душно от жгучего света, А взгляды его как лучи...

И тут — сбой.

Краем глаза, периферией, тем звериным чутьём, которое у столбистов прорезается после сотого раза, — вижу движение.

Они.

Он и она.

Сидят ниже, метрах в двадцати. Он что-то показывает, руками машет, важничает. Типичный начинающий — кураж через край, а рук нет. Она сидит на камне, смотрит на него как на бога.

Майка у неё — мама милая. Тонкая, сексуальная, фигура — рожай меня обратно. Красивая до невозможности. И глаза такие доверчивые, что аж режет где-то под ложечкой.

А я вижу: уронит он её. Как два пальца об асфальт, уронит.

Опыта ноль, а лезет туда, где даже нормальные люди страхуются. И главное — не убьются же, нет. Травм особых не будет. Но крылья сложит. В первый же раз, когда повиснет на нём, а он не удержит.

Я только вздрогнула: этот, этот, Может меня приручить!

Вот-вот. Приручит. Куда денется.

Я продолжаю свой ход.

Не могу остановиться — ритм держит. Как мотор, который завели и глушить нельзя — захлебнётся. Туда-сюда, туда-сюда. Но глаза теперь там.

Они полезли.

Он — первый. Пыхтит, дёргается, но лезет. Она — за ним. Смотрит снизу вверх, ловит каждое движение. Верует.

И я уже не просто наматываю круги. Я смещаюсь ближе. Незаметно. Так, чтобы быть на расстоянии двух-трёх метров снизу, сбоку. На всякий случай.

Наклонился он. Что-то скажет! От лица отхлынула кровь. Пусть камнем надгробным ляжет на жизни моей, любовь!

Твою ж дивизию.

Я смотрю на неё и вижу: отхлынула. Всё точно. И замирает вся. И если он сейчас ляпнет не то...

Не ляпнул. Полез дальше.

Дальше было то место.

Щель. Правая рука уходит в расклинку, левой надо достать до встречного выступа. Для опытного — ерунда. Для таких, как он — мясорубка.

Она полезла. Дернулась. Повисла.

Он за ней - завис.

Красиво так, растерянно она висти. Ноги ищут опору, а её нет. Пальцы скользят, глаза круглые. Он дёргается, пытается ее подхватить, но сам на пределе — ещё секунда, и полетят оба.

Я уже рядом.

— Руку дай, — говорю тихо.

Не ей. Ему. Чтоб не дёргался.

Он смотрит стеклянными глазами, но руку дает. Освобождаем проход. Пропускаем парня стороной.

Я подхожу снизу. Она надо мной, смотрит сверху вниз. Испуганная, горячая, доверчивая до краёв.

— Левую ногу сюда ставь. Да, сюда. Правую — выше. Давай, не бойся.

Беру её за руку. Кладу на зацепку. Пальцы тонкие, дрожат.

— Держись. Я рядом.

Чуть выше — пришлось придержать за талию. Случайно, чисто технически. Перенести вес, чтоб переступила. А там и до попы дошло — ну слегка. Самую малость. Немотивированно? Может быть.

Кто на Столбах мотивацию ищет. Там либо лезешь, либо летишь.

Она даже не заметила. Или заметила, но сейчас не до того. Сейчас главное — не сорваться.

И вот тут до меня дошло.

Ритм песни — он же рваный именно так, как этот ход. Не вальс, не марш. Мазурка. То быстрей, то замираешь. То руку ищешь, то ногу переставляешь. Точь-в-точь Мазурка.

Каждый, кто там ходил, — поймёт.

А песня внутри играет.

Уже не в голове — во всём теле. Каждое касание — аккорд. Каждое «полу-ласково, полу-лениво» — это про то, как я её руку на выступ кладу. Про то, как она на него смотрит, а не на меня. И правильно.

Как велит простая учтивость, Подошёл ко мне, улыбнулся,Полу-ласково, полу-лениво, Поцелуем руки коснулся...

Он наверху на танцплощадке. Сидит, свесил ноги, ждёт её. Герой-спасатель, блин. Даже не понял, что спасал не он.

Я провожаю её до самого верха. Последний метр — она уже сама. Вылезает, встаёт на колени, дышит часто. Оглядывается на меня.

Смотрит. Улыбается.

— Спасибо...

Солнце бьёт сбоку. Майка просвечивает. Глаза блестят.

Десять лет замираний и крика, Все мои бессонные ночи, Я вложила в тихое слово...

Я стою на пару метров ниже. Смотрю на неё. На него. На скалу под ногами.

Песня внутри делает последний аккорд.

— Незачто, — говорю.

И пошёл вниз. Не оглядываясь. Люди на танцплощадке есть - спуститься помогут.

Спуск — это всегда тишина.

Ритм отпускает. Песня затихает, уходит куда-то глубоко, в тот самый тайник, где хранятся все важные вещи.

Я иду по лесу. Птицы орут. Ветки хрустят. Обычный понедельник.

А с детства была крылатой...

Где-то там, наверху, она сидит. С ним. Верит. Крылья сложены — пока.

Или не сложены? Хрен его знает.

Но я слышу эту строчку уже не в голове — в рёбрах. Она теперь там навсегда. Как заноза. Как зацепка, за которую держишься, когда уже не лезешь, а просто идёшь по жизни.

Я ухожу. Столбы остаются за спиной. Но внутри — то самое физическое ощущение, которое не отпустит уже никогда.

Потому что я тоже был крылатый. Она была крылатая. Он даже не знает, что он крылатый.

Песня исполнилась. Шоу состоялось. А больше ничего и не надо

**Тухманов. альбом «По волне моей памяти». "Смятение".

Столбы. Пятьдесят лет спустя.

Они ждали меня. Как только я выбрался с этой бесконечной лестницы к слонику и вышел на площадку — я их увидел. Они меня ждали. Корреспондент и оператор с телевидения. Я подсознательно тоже их ждал. Подошел, сделал вид, что их не замечаю, но краем глаза увидел, как они оживились и засуетились. Конечно же, им нужна была жертва. Этой жертвой оказался я. Точнее — они оказались этой жертвой. Спроси меня о чем-нибудь, только по-настоящему спроси, заинтересованно, а не формально — и живым не уйдешь. Я тебе все расскажу, от сотворения мира до наших дней. Они спросили...

Это мой поход, с семьей, на красноярские Столбы спустя пятьдесят лет. Но они не главные, они так под руку попались. Главное — дальше.

Тишина! Та самая утренняя тишина Столбов. Туристы уже есть, но они не кричат, они шепотом переговариваются. Ну, так там иначе нельзя. Только шептать. Эти громады под летним утренним солнцем — они не подавляют, они дают особое чувство. Благоговение. Как в храме.

Когда я по просьбе корреспондента стал рассказывать о ходах на Первый столб, я почему-то неестественным образом задрал вверх обе руки, согнул их в локтях и так и стоял все время интервью. Впрочем, понятно — я же показывал им ходы руками. Но когда не показывал — так и стоял, руки вверх. Меня это потом как-то даже напрягло: не станут меня монтировать, уж больно нелеп.

Ну, я пришел с женой, сорокапятилетним сыном, внуком и другом внука, которым по шестнадцать лет. Пока я махал руками перед возможными телезрителями, мои ребята разбежались в разные стороны и полезли в разные места. И я, передав телевизионщикам жену — она тоже столбистка, — рванул их сгонять в кучу. Они-то ни черта не знают: куда лезть, а куда нет смысла. А я знаю. Знаю — но не помню как. И еще Столбы оказались намного выше и грандиознее, чем в моих воспоминаниях.

Так вот, прыгая по камням, загоняя отару детей к правильному выходу с Чертовой кухни, я сам ощутил себя тем пацаном. Правда, мне было сначала шесть лет, потом десять, четырнадцать и далее до двадцати. Но по этим развалам я в десять пешком ходил. А в шестнадцать мы с другом уже серьезные ходы осваивали. И вот на тебе — вижу знакомые места, знаю, что пешком, хочу — аж трясет, — но не понимаю как. Именно этим ощущением было то самое первое мое чувство, когда я пришел на Столбы сознательно и сам, без проводников. В шестнадцать. Как мой внук сейчас.

Есть такое: когда с горы вниз не идешь, а бежишь, прыгая как козел, хватаешься руками за деревья и орешь от счастья. Но это восторг уже зрелого столбиста — годов где-то семнадцати. Мне хватило примерно часа, чтобы проскочить отрезок шесть — шестнадцать. И десять часов позже, чтобы подойти к семнадцати. А вот в последний столбовский мой год, когда мне было двадцать, — я вряд ли смогу вернуться. Коммунар. Перья. Митра. Ну положим Баламуты залезу. Если скальники куплю и по катушкам попрыгаю пару дней. На Перья Уголком возможно. Шкуродером вниз головой через пару недель - вполне...

Я и сына сорокапятилетнего гонял. Он тоже стал пацаном. Только упрямым, со своим стержнем и со своим сыном. Я же застрял во всем том времени. Я перечислял ему по этапам и возрасту чисто технику скалолазания. Что же касается ощущений — то оно было все в одну большую кучу. И история, и предыстория, и настоящее, и будущее. И старые эмоции, и новые.

Первый раз пришедший на Столбы, но очень желающий залезть куда-то человек боится, не имеет умений, знаний, техники. И он лезет, цепляясь руками и ногами — где на коленях, где на пузе. И только познав скалу, человек выпрямляется, встает на две ноги и ходит пешком там, где раньше лез. Тем самым человек обретает крылья.

Удивительным образом, но в плане страхов я вернулся в юность. Мне не было страшно, потому что, как и тогда, у меня не было обязательств перед детьми. Ответственность, которая держала меня пятьдесят лет, — она отпустила. Но вместо неё появилась другая. За жену. Она в этот раз тоже проживала свою столбовскую юность, пыхтела но лезла. Лезла на этот Четвертый. На это Плечо Деда. Хотя в юности тоже летала. Сегодня это проживание ее пугает, наверное.

Столбы — это не хобби, это наркотик. Видимо, поэтому старые столбисты возвращаются на Столбы в преклонном возрасте. Я знаю стариков, которые возвращаются сюда после того, как остались одни. Они лезут так, будто догоняют себя.

В общем я попрыгал, почувствовал камень, понял что могу. Но так же понял что нужна подготовка. Не шесть часов а день-два, не кроссовки а скальники. Это как минимум. Но всё это означает — уход в "запой". А я пока не могу... Это не проигрыш, это отступление на более выгодные позиции. И я возможно залезу когда-нибудь.

Сегодня я пришел с женой. Она — единственная, кто понимает, что такое столбистский "запой". Потому что она тоже из этих. И она знает: если я начну сейчас, я не вернусь домой через два дня. Я вернусь через месяц. Если вернусь. А она будет ждать. Поэтому я не лезу. Потому что я хочу вернуться к ней, а не к Столбам.

Столбы ждут. Они всегда ждут. Вопрос только в том, с кем ты к ним придешь — и с кем уйдешь.