Сто лет одного города

Незаконнорожденный

Очень давно это было. Так давно, что даже подумать страшно. В девятнадцатом еще веке.

А началась история с того, что одного солдата из армии отпустили. Вместо двадцати пяти лет отслужил он десять — «реформа». Десять лет, понятно, не четверть века. Но все равно — не мальчик уже. И в деревню ему уже возвращаться — ну, совсем не хотелось. Тем более из крестьянского сословия наш герой вышел. Конечно, армейская жизнь в девятнадцатом веке совсем не сахар, но то ли характер у солдата был легкий, то ли со службой повезло, а так получилось, что крестьянская жизнь после армейской вообще ему радостной не казалась .

Вот и отправился солдат счастья на Нижегородской ярмарке попытать. И улыбнулась солдату удача. Взяла его приказчиком к себе купчиха-вдова.

А потом и вовсе глянулся хозяйке приказчик: обходительный, да статный, да с выправкой военной. Была она из старообрядцев — сама себе хозяйка. Так свадьбу и сыграли. Бывший солдат управляющим стал. И все бы ничего, да детей Бог не дал. Уж неизвестно, из-за детей или так, но стал новоявленный купец-молодец с другой вдовой встречаться…

А жена его, видно, очень любила, да себя корила за детей. Потому что у той вдовы трое мальчишек родилось. Видно, поэтому и мирилась. Худо-бедно, а жил наш удалец, как теперь говорят, на два дома. Жена его крестной была своим, как говорили, «пасынкам». А ее родственник крестным. Фамилия молодца-удальца была Сучков, а детям его фамилию и отчество дали по крестному — Смирновы. И ничего!.. Никто в Канавино ни вдову с тремя детьми, ни купца-молодца, ни детей их не попрекал. Жили и росли в почете и уважении.

А с наследством так получилось. Заболела купчиха и решила помирать. А перед смертью по христианскому обычаю захотела с крестниками проститься. А старший брат Михаил от волнения то и дело курить ходил. Прощание-то долгое, родни много. Вот зовет его матушка названая: «Подойди, Мишенька, поближе, поцелуемся на прощание в уста по христианскому обычаю, чай не чужие вы мне!»

Только «Мишенька» свои усы к ней потянул, так старушка как завопит: «Ах ты, крапивное семя, бесовым зельем накурился!». Бабка-то староверкой была, по их обычаям курить табак — последнее дело! Как вскочит с кровати, да батожком его, батожком!

Убежал Мишаня в конфузе, едва шапку успел схватить. А купчиха умирать раздумала, стоит на пороге, клюкой машет, да кричит еще вслед: «Наследства лишу»!

Еще сколько-то лет прожила после этого. Смягчилась потом — «чай не чужие». Наследства, конечно, очень богатого крестники ее не получили — много наследничков оказалось, но сколько-то отписала. По крайней мере, полдома даже у младшего Костиньки осталось. Да и на работу хорошую его крестный устроил — каюты отделывать на сормовских верфях. Долго он не женился, а потом, уже ближе к тридцати просватали за него бойкую хохотушку Дунечку Стройкову из-под Иванова.

Замуж за «старика»?!

Выдали Дуню замуж в пятнадцать лет.

Фамилия их была Стройковы. Мать звали Агриппиной, а отца — Алексей Клёныч. Родом они были из Ивановской области — той ее части, что когда-то входила во Владимирскую губернию, из Верхнеландыхского района, деревни Грузденик.

Почему так рано? У неё еще сестры были, всех требовалось пристроить.

Сватать в четырнадцать начали. А она, Дуняша, бойкая была, да и замуж ей никак не хотелось! Еще бы! Только-только девушки-парни гулять начинают, а ей что — повойник на голову, да ухват в руки?!

Вот встречает она сватов: тряпку в руки — и ну полы намывать, да оденется во что поплоше.

Балованая была, родители любили, да и у них терпенье лопнуло, когда их дитятко двадцати женихам отказала. Тем более, сестры подрастают...

Вот и просватали её за канавинского одного. Он тогда работал в Сормово. Каюты обивал, отделывал. На работу в шубе ходил на лисьем меху, да в шапке из куницы.

Рыдала Дунечка горько! Да не за то, что просватали, а что за «старика»... Прапрадеду тогда целых двадцать восемь лет было!

Метрику подделали. Тогда замуж с шестнадцати можно было, а Лиде-то пятнадцать исполнилось.

Только зря плакала. Муж души в ней не чаял, на руках носил, подарки дарил.

Как потом жили? Да как все. Пятерых детей родила — двоих похоронила. Работать, вроде, не работала, а без дела не сидела. Коз держала, пуховые платки вязала, на Нижегородской ярмарке палатка у нее была.

Дочка её, Тонечка, гимназию закончила, а сын Шура, уже школу советскую — начальником цеха в войну работал. Лида, младшая, врачом стала. Но как после революции они жили, это уже другая история.

Первая любовь. 1915 год

Хлопнула калитка, звонко цокнул каблучок по расчищенной от рыхлого снега мостовой и гимназист Печенкин замер от восторга. Тонечка Смирнова в шапочке с собольей опушкой, в котиковой шубке со сверкающей завитками каракулевой оторочкой, была чудо как хороша. И вести это чудо пешком до ярмарки казалось юноше почти святотатством. Конечно, не на всякий взмах руки гимназиста подгонял возчик легкие саночки к воротам, но Печенкиных в слободе знали и уважали. Тем более папенька молодого человека к пекарне прикупил пару месяцев назад ещё и магазинчик.

— Эх, залетныя!...

А что «залетныя»? От дома до рождественской ярмарки и версты не будет. Приехали.

Они катались на коньках, подавали нищим у Собора, потом бродили по ярмарке, покупали всякую чепуху, вроде пряников и конфет, дурачились и смеялись, проходя между рядами и небрежно глядя на узорчатые ткани, расписные шали, стеллажи колониальных товаров. А потом Тонечка вдруг охнула и замерла. В витрине, на плюшевой подкладке расположился чудный бирюзовый в серебре гарнитур — колье, браслет и сережки.

Они зашли в лавку. К счастью для Печенкина, «бирюза» оказалось не бирюзой, а искусной подделкой, но и это приводило Тонечку в восторг. Раскрасневшаяся с мороза, с выбившейся из-под меховой опушки белокурой прядкой, она была такой же свежей и аппетитной, как французская булка у папеньки в пекарне.

Печенкин сглотнул слюну и подумал, что голоден. А потом под требовательным взглядом небесно-бирюзовых глаз достал портмоне. Следовало отложить двадцать копеек на извозчика, но тогда ему не хватало ровно пятиалтынника до нужных полутора рублей. Печенкин покраснел, порылся в карманах и нащупал еще две медные монетки.

Денег не хватало. И когда гимназист готов уже был впасть в отчаяние, продавец махнул рукой: «Уступаю».

Не веря еще своему счастью, Печенкин сгреб рукой бархатный мешочек.

А потом они возвращались домой, и Печенкины и Смирновы вместе пили чай с пирогами и вареньем, а гимназист Печенкин наконец-то прикоснулся к тонечкиному запястью, защелкивая на узкой, в серебряных кольцах руке браслет.

Спустя год Тонечка вышла замуж за Печенкина, не доучившись в гимназии последнего класса. Отец Смирнов по первости был против, но Иван клялся и божился, что его жена ни в чем не будет знать нужды. И слово свое сдержал. Уже при советской власти Печенкин стал директором крупного завода. Жена его не работала ни дня, посвятив себя мужу и трем дочерям. Все беды и напасти бурного двадцатого века прошли мимо нее новостями на газетных полосах. Она прожила долгую и счастливую жизнь.

А что касается еще одного героя нашего рассказа — серебряного гарнитура — так он разошелся сперва по дочерям, а потом и по внукам, и я застала еще то время, когда шею моей куклы украшал перепаянный много раз серебряный с голубыми вставками браслет. А потом браслет распался на кусочки и потерялся в многочисленных детских играх и переездах, оставив после себя воспоминание о первой и последней человеческой любви — чистой и свежей как рождественский морозный воздух.

Ну, вот мы и дома

Мухтар был маленьким. Маленьким, белым и пушистым. Вообще-то Мухтар не считал себя маленьким, а насчет своей пушистости не думал. В его Мухтаровой жизни все было замечательно. У Мухтара были Хозяин, Мама и Папа. Вернее сказать, сначала появился Хозяин. Как-то раз, очень давно, Мухтар учуял его запах. Видеть Хозяина он не мог, но учуял самый замечательный в мире запах и заскулил. И тогда он впервые ощутил тепло человеческих рук.

Потому что Хозяин взял его в свои ладони и прижал к себе.

— Смотри, мама, какой алабай! Кто-то его выбросил! Давай оставим щенка — вырастет и будет дом охранять!

Мама смахнула муку с ладоней и, прищурившись, оглядела найденыша — помесь болонки и дворняжки.

— Как отец скажет, — улыбнулась она взрослому поступку сына и подумала про себя, что хороший у них мальчишка растет.

Конечно, Мухтар тогда не понял, что сказала человека по имени «Мама». И что потом сказал человек по имени «Папа». Но с тех пор его животик всегда был полон, а постель мягкой и теплой. Правда, спать он предпочитал под боком Хозяина, дождавшись, когда тот заснет, а Хозяин делал вид, что не замечает, как счастливый Мухтар запрыгивает на кровать.

Больше всего на свете Мухтар любил лежать в зарослях винограда и ждать возвращения Хозяина. Хозяин каждый день возвращался из места под названием «школа» в одно и то же время, когда из кухни начинало пахнуть чем-то вкусным. «Конечно, Хозяин возвращается на запах», — думал Мухтар, радостно крутя маленьким, похожим на перышко хвостиком. Хозяин кидал на пол портфель, хватал Мухтара на руки и утыкался лицом в его морду. А потом они возились и играли, пока Мама не начинала говорить что-то строгим голосом. И тогда Хозяин смывал с рук чем-то противным и вонючим свой чудесный запах и принимался за еду.

А потом все разом кончилось. Папа и Мама стали часто сидеть у большого блестящего ящика и каждый раз в такие моменты от них пахло тревогой. Хозяин перестал кидать портфель и убегать на улицу.

А потом исчез Папа. Он и раньше исчезал очень часто. Это называлась «командировка». Папа был какой-то «строитель». Но в этот раз что-то случилось. Командировка была какой-то другой. И одет Папа был в эту командировку в какую-то другую шкуру и запах от него шел другой — не сырого раствора, а железа и еще какой-то. Мухтар не знал, что так пахнет ружейное масло.

Потом, когда Папу забрал рычащий под окнами автомобиль, Мама часто куда-то уходила и возвращалась в слезах. Мухтар выучил новое слово: «Карабах». Это слово означало Мамины слезы и ее бессонные ночи. А Хозяин — от него тоже пахло тревогой, а еще тоской и немного страхом. Это запах Мухтар помнил хорошо — так пахла бабушка Маня, когда от нее куда-то унесли дедушку в большом деревянном ящике. Но вечерами Хозяин обнимал Маму и говорил ей почти как раньше Папа: «Ничего, отец сильный, он знает, что мы его ждем, он вернется». Мухтар не понимал слов, но после этих слов Хозяина на короткое время все в доме становилось похожим на то, как было раньше. В квартире вкусно пахло, а Мама переставала плакать.

Папа вернулся после того, как зацвели сады.

Сел на кухне в той же шкуре, что уезжал.

— Теперь все будет хорошо… как раньше, - сказал он

«Как раньше» не стало.

Мухтар недоумевал. Папа вернулся, но жизнь не стала прежней. Человеки часто разговаривали о чем-то допоздна, а иногда спорили. И от них по-прежнему пахло тревогой, тоской и немного страхом.

А потом Хозяин исчез. Как-то раз они с Папой до ночи просидели на кухне, а потом взяли сумки и исчезли. Нет, конечно, Хозяин перед исчезновением долго обнимал Мухтара, тыкался в его пушистую шубку, и лицо его почему-то было мокрым. Он говорил какие-то слова, но Мухтар не разбирал речь человеков. Вернее, он понимал какие-то слова, но то, что сейчас говорил хозяин, он разобрать не мог: «институт», «уезжать», «держись», «мы обязательно тебя заберем».

Папа вернулся без Хозяина. Сперва Мухтар думал, что, возможно, Хозяин заблудился где-то на улице и обязательно придет на вкусный запах. Он стал залезать на стол, таскать вкусное из тарелки и выносить на улицу в надежде, что Хозяин учует вкусный запах и непременно найдет дорогу домой. Мама в такие минуты выходила во двор, где вились лозы винограда, присаживалась с ним рядом и долго гладила Мухтар по спине. И еще иногда прижималась лицом его шкурке, и тогда ее лицо становилось мокрым. А Папа совал в рот какие-то противные, дурно пахнущие палочки и молчал.

«Мы тоже, скучаем, Мушенька», — говорила Мама.

А потом Мухтар выучил слово «уезжать». А еще слово «продавать». Дома стали появляться какие-то незнакомые люди, говорившие как-то странно, не так как Мама и Папа. И Папа тоже говорил с ними как-то странно. Люди приносили с собой чужие неприятные запахи, пробовали Мухтаров виноград и расхаживали по всему дому. Мухтар сперва решил было охранять комнату Хозяина, но Мама взяла его на руки и поругала.

Нет, она не кричала и не визжала, но от ее тихих слов хотелось уползти под кровать и сидеть там долго-долго, пока не вернется Хозяин: «Что лаешь, Мушка! Ты нам всех покупателей распугаешь!».

Скоро Мухтар вместе с Мамой и Папой очутились в маленькой баб-Маниной квартирке. А Папа снова исчез. Мама опять тревожилась, но эта тревога была другой, не той, тоскливой и безысходной, а слегка напоминающей настроение в тот день, когда Хозяин вернулся из школы с пахнущей чернилами и краской твердой штучкой, и все вокруг поздравляли его и называли «выпускником».

«Что, Мухтар, скоро Папа приедет», — говорила Мама Мухтару, непрестанно собирая вещи в коробки, мешки и ящики. На это раз Папа вернулся быстро. А, главное, он привез с собой самый лучший, самый любимый запах — запах Хозяина. И даже вонючие Папины палочки не могли его заглушить. Мухтар припал к полу и быстренько завилял хвостиком. Папа потрепал мохнатые ушки.

«Будем собираться». Мухтара посадили в корзину и принесли в какой-то дом, где сердитый дядька его ощупывал и тыкал чем-то в его шкурку. После тыканья Мама посадила его снова в корзинку и прикрыла полотенцем. Мухтару было жарко. Раньше он никогда не выходил на улицу в это время, но Папа говорил новые слова про «сроки», и Мухтар послушно затаивался внутри корзинки.

Теперь Мухтара часто сажали в корзинку. Мама сказала: «Чтобы привыкал». И вот как-то раз Папа с Мамой оделись очень странно, в какие-то новые шкуры, посадили Мухтара в корзину, и Папа сказал: «Ну, вот и все». Потом они ехали какой-то незнакомой дорогой, где было много чужих запахов. А после попали в место, где было много людей и много шума. Один голос, резкий и громкий, был особенно неприятным. Мухтар затаился в корзинке в надежде, что голос его не найдет. И оказался прав. Папе и Маме, наконец, удалось сбежать, и они все вместе очутились в какой-то длинной комнате. Мухтар уже было успокоился, но тут Мама слегка прижала его рукой и что-то тихо сказала.

За окошком раздался дикий рев, и сразу заложило уши. «Тихо, тихо, Мушенька, взлетаем», — родной голос успокаивали, и Мухтар послушно лег.

А потом было опять шумно и похожий на Тот, прежний, металлический голос опять командовал людьми.

— Что тут у вас? — резкий возглас заставил Мухтара вздрогнуть.

Невысокая светловолосая женщина откинула полотенце и вынула из корзинки маленькую белую болонку и протянула «бумагу».

Человек, чем-то похожий на Папу, начал читать: «Мухтар… Кабель… Белий». Потом он оглядел людей, проходящих пограничный контроль, смущенно кашлянул и отвел взгляд.

— Проходите…

Что-то мокрое и колючее ударило по корзинке, чуть не выбило ее из Маминых рук. Тогда Папа взял корзинку с Мухтаром и прижал ее к себе. Они шли молча до машины и также молчали, пока автомобиль не остановился. Мухтар дрожал, ему было холодно и страшно. Запахи были совсем, совсем чужие. И вдруг… Среди холода и страха, среди чужих запахов он почуял… Нет, этого не может быть… Запах струился из открытой двери и становился все сильней!

«Мушка!» — услышал он самый любимый в мире голос, рванулся из корзины и бешено закрутил маленьким, похожим на перышко хвостиком.

«Мушка!» — самые любимые в мире руки подхватили его на лету и прижали к лицу. Лицо было мокрым и соленым, и это лицо непременно нужно было вылизать!

Папа закрыл дверь, а Мама прошла на кухню и там, как была, в странной новой шкуре, села на старый табурет и сказала: «Ну, вот мы и дома!»