Стих (May 2019)

Глава 1

3.

– Вышвырнуть из Университета! Из-за какого-то стихотворения! – Гектор плюнул.

Студенистая слюна, еще теплая, медленно погрузилась в снег, которого вокруг лежало так много, что от яркости искрящегося в нем солнца начинали болеть глаза. Можно было подумать, что это дедушка Мороз перед Новым годом решил сделать всем один общий подарок, так как для отдельных подарков каждому за прошедший год все очень плохо себя вели. Снег лежал везде: на крышах зданий кампуса через дорогу, на самой дороге, на шапках прохожих, на проезжающих машинах, на том, что летом называлось газоном. Мало того, что снег был тут и там, он еще и без остановки сыпался, словно желая похоронить весь Город, и, если бы не дворники, так, вероятно, и произошло бы: первые проснувшиеся жители Города на следующий день выглянули бы в окно и увидели, что весь мир вдруг оказался во власти снега. Ледяные дома, машины как комки снега и люди, внешне еще не сугробы, но внутри такие же холодные. Впрочем, в реальности дворники успешно спасали мир от снежной напасти, и до поры до времени все шло хорошо.

Гектор наблюдал за снежинками: они летели медленно, словно извиняясь за то, что делают это, за то, что мешают дворникам выполнять работу по очистке тротуаров от надоедливого снега. А дворники и не жаловались: хмыкали, мели себе дальше с мятой дымящейся сигареткой в зубах да думали о своем.

Гектор тоже курил: его плотная самокрутка то и дело изрыгала дым, который выходил во все стороны. Табак тлел очень медленно, но все равно не так медленно, как этого хотелось бы Гектору. Он ждал Уотса, и, помимо вреда здоровью и одурманивания никотином, в курении заключалась еще одна цель: заняться чем-нибудь, пока Уотс ковыляет через сугробы к библиотеке.

– Где же он?

Гектор мерз на улице уже полчаса, а Уотс все не шел. Они договорились встретиться у входа в библиотеку в полдень, чтобы вместе выбрать новые книги на выходные. Гектор и Уотс очень любили читать, каждую пятницу в полдень они выбирали несколько новых книжек, которые к воскресенью приканчивали. Это было их еженедельном ритуалом, жертвой зрения искусству после чтения в полумраке общежития. Искусство всегда вознаграждало новыми знаниями с лихвой, а зрение являлось той самой валютой искусства, которая требовалась взамен новых истин.

Гектор потушил догоревшую до самого фильтра самокрутку и снова зашел в теплый холл библиотеки. Две работницы студенческой обители чтения синхронно обернулись на вошедшего, но тут же отвернулись, увидев в Гекторе частого гостя библиотеки. Библиотека эта была некрасивой внешне, ибо вся ценность ее находилась целиком в многочисленных книгах. Ремонта здесь, кажется, не было со времен прежней власти. Осыпающиеся стены, цветы, готовые увянуть по первой команде, пол с щелями и кресла с дырками.

– Уже сорок минут прошло! – Гектор взглянул на часы. – Пойду без Уотса.

Гектор поднялся наверх. Он бывал здесь слишком часто, чтобы не помнить каждую деталь. Деревянные перила, двадцать ступеней на второй этаж, коридорчик с диванами, двери отдела абонемента. А вот и сам абонемент с ровными рядами полок.

– Гектор! – это была Мэлла, работница библиотеки.

Русые локоны аккуратно лежали на одном плече, белая блузка с совсем маленьким вырезом и очки, слегка увеличивающие глаза, но совсем не так, как у уродливых бабулек, торгующих хламом на скамейках у ларьков. Да и вообще, во всем виде Мэллы было этакое библиотечное пуританство, присущее каждому работнику изб-читален. Видимо, по негласному уставу все библиотекарши одевались неброско, так, чтобы ничто в их внешнем виде не привлекало пришедшего за новыми знаниями посетителя. Что до Гектора, то посетителем он был частым.

Мэлла каждую пятницу приветствовала Гектора своим одинаковым возгласом.

– Гектор! – каждый раз тихо говорила Мэлла, словно каждый раз удивлялась, увидев Гектора здесь.

Но сегодня в ее голосе было что-то странное. Гектор догадался: она знает о том, что его отчислили. Наверное, теперь об этом знают все. Гектор был лучшим учеником Университета. Он имел блестящие способности ко всему, но поступил на философию лишь из-за своей лени. И именно на философии добился своих успехов, прославившись на весь Университет небывалой успеваемостью.

– Философия – наука самая простая, – говаривал Гектор, – но она объясняет самое сложное в нашей жизни.

Он хорошо играл в шахматы, глубоко понимал механику любой игры, а еще выигрывал в любом споре. Сам он спор никогда не начинал. Гектор просто не видел смысла в спорах, он был далек от всего этого, ведь, как известно, для того, чтобы спорить и принимать ту или иную точку зрения, нужно быть сосредоточенным на разговоре, взвешивать каждое слово, которое собираешься произнести, чтобы очередная фраза, сказанная без предварительного обдумывания, не дискредитировала тебя в среде студентов как ужасного полемиста.

Для Гектора споры не представляли интереса, потому что, находившись в любом месте, в любой обстановке, будь то студенческая вечеринка или одинокие посиделки в кафешке на краю Города, Гектор всегда витал в своих собственных мыслях и идеях, а значит, до полемики ему не было никакого дела.

– Привет, Мэлла. Не видела Уотса?

– Обычно вы приходите вместе.

– Сегодня он, кажется, где-то подзадержался.

Многие мысли занимали Гектора, но большая часть времени была уделена идее о Стихе. Когда Гектора спрашивали о том, что за Стих он пытается выдумать, тот неизменно отвечал:

– Стихотворение – высшая форма искусства, сочетая в себе музыку и прозу, театр фонем и архитектуру рифм, ментальную скульптуру и живопись жизни, оно несет в себе синтез всего, что ощущал человек с древнейших времен. А Стих, к которому стремлюсь я, должен стать стихотворением из стихотворений.

Конечно, такие речи ничуть не трогали окружение Гектора. И одногруппники, и профессора, и друзья, за исключением самых близких, все пропускали эту неинтересную болтовню мимо ушей, считая идею о «высшей форме искусства» и «истинном символе» странностями одаренного студента.

Гектор нырнул меж книжных полок. Книги стояли одна к другой, все ровно, все на месте. Публицистика, религия и философия, стихи и детективы, романы и рассказы. Сегодня требовалось что-то действенное, думал Гектор. Что-то грустное, тяжелое, но, в то же время, открывающее глаза на многие вещи. Автор должен быть близок ему, вот о чем думал Гектор. А еще он думал о Мэлле. О ее неудачах с парнями.

Ей 33, она недурно выглядит, но почему-то каждый в Университете считает своим долгом передавать из уст в уста новость об очередной неудаче Мэллы на новом свидании. Почему неудача постигает ее снова и снова, спрашивал себя Гектор, перебирая книги. Что Мэлла делает не так? Ей не хватает чувственности? Она хочет всего и сразу? Или, может, наоборот, оттягивает все до последнего? Гектор пожал плечами: а какая ему, к черту, разница? Ведь сам Гектор для себя давно решил, что общение с девушками – это контрпродуктивно.

Любые отношения, думал Гектор, это вечные абстрактные обязанности, которые каждый навязывает своей второй половинке под предлогом чувств ревности и любви. Однако эти абстрактные вещи всегда обретают весьма конкретные очертания: девушка не пускает своего парня на вечеринку к друзьям, парень не пускает свою девушку на женские посиделки. Каждый ревнует каждого, привязанность переходит все границы, привязанность становится ограничителем для развития, привязанность формирует оковы сознания, вот о чем думал Гектор. Поэтому любые отношения – это контрпродуктивно, они не несут в себе ничего, кроме физического удовлетворения и удовлетворения духовного лишь в тех редких случаях, когда души парня и девушки сплетаются в одинаковых вкусах, мыслях и предпочтениях. Так или иначе, все это несет на себе печать эфемерности, все отношения, без исключений, временны, опасны для жизни и деструктивны для личности. Конечно, Гектор не был пессимистом, он был настоящим реалистом и делал такие выводы исходя из своего личного жизненного опыта, насыщенного множеством романов, романчиков и просто девушек, оставивших хоть какой-то след в его душе.

Взгляд Гектора остановился на книге с названием «Дневники», это было по-настоящему то, что нужно. Именно этот автор подходил сейчас Гектору как нельзя лучше. Он вернулся к стойке. Мэлла внимательно посмотрела на Гектора, а затем медленно перевела взгляд на книгу. Взгляд Мэллы источал сомнение в правильности выбора Гектора, но также во взгляде читалось и разочарование: Мэлла не сможет повлиять на выбор Гектора, и он так или иначе возьмет то, что захочет, чтобы загнать себя еще дальше в то состояние, которое только-только начинает зарождаться в его душе.

– «Дневники». Чьи это? – Мэлла прекрасно понимала, чья эта книга, но, чтобы удостовериться, все-таки открыла титульную страницу и хмыкнула. – Не думала я, что тебе такое нравится.

– Сегодня особенный день, ты же знаешь, – Гектор подмигнул Мэлле. – Именно его дневники как нельзя лучше подходят для царящей вокруг меня атмосферы враждебности и абсурда.

Мэлла покачала головой, записала книгу в формуляр Гектора и подождала, пока тот распишется. Гектор аккуратно вывел свои инициалы и пару раз их перечеркнул – такова была его подпись.

– Если не секрет, – Мэлла поправила волосы, – из-за чего, Гектор?

– Из-за стихотворения.

Гектор снова оказался на морозе, снежинки так же опускались на землю. Гектор уже и забыл о них, так, словно солипсизм греков – это правда, и когда Гектор не видел снежинок, они и не существовали. А теперь, выйдя на улицу снова, Гектор опять увидел снежинки, они опять начали существовать и падать сверху вниз, засыпая Город с головой.

– Наверное, Уотс не придет, – сообщил Гектор своему носу. – Куда теперь?

1.

Конечно, Гектор не был аутсайдером среди своего окружения. Он имел талант к разговорам и мог найти подход к любому человеку. Любой собеседник получал истинное удовольствие от общения с Гектором. С любителем машин Гектор говорил о машинах, с нумизматом – о монетах, с поклонником Аристотеля – о материализме. Но стоило Гектору сказать что-нибудь о Стихе, как его тут же поднимали на смех.

Несмотря на тотальное недопонимание и всеобщее игнорирование идей Гектора, были у него два человека, которых он по-настоящему мог назвать своими друзьями. Уотс, простодушный любитель вечеринок и общения, и Ирэн, девочка университетской богемы, работающая в Маке.

Конечно, Гектор общался абсолютно со всеми, но эти два друга занимали большую часть времени. Уотс, Ирэн и Гектор, втроем они проводили время, теряясь среди толпы на необычных выставках постмодернистов, наблюдая поток сознания актеров в подпольных театрах или наслаждаясь поэмами Ирэн, написанными ею темными ночами в общежитии. Втроем они покоряли бары и штурмовали мертвых философов, перебирая чужие мысли. Втроем они врывались на студенческие вечеринки на различных съемных квартирах, чтобы потерять себя среди опадающих пеплом сигарет и льющегося алкоголя.

Кухня была заставлена бутылками и людьми, пройти в коридор, находясь у окна кухни, было физически невозможно, приходилось то и дело отстраняться от пьяных тел и извиниться за расплющенные в лепешку чужие ноги. В гостиной творилось нечто: люди лили друг другу вино в рот, били друг друга подушками по голове, прыгали на диване и изрыгали неуместные шутки. В общем, творили все, чтобы соседи, которым завтра нужно было ранним утром ехать на работу, не выспались. Еще чуть-чуть, и полиция бы навестила этот студенческий уголок декаданса. Находившееся на волоске от этого визита, поколение громило квартиру, наливало друг другу алкоголь и рассыпало пьяные анекдоты.

И на каждой вечеринке в пьяном бреду от Гектора не отступали мысли о Стихе – это по-настоящему было его смыслом жизни. Такой простой и такой сложный, смысл находился в приведении всего сущего к одному знаменателю. Смысл был в выражении смысла самим этим смыслом. Смысл витал в серьезной насмешке над смыслом. Гектор чувствовал это всей своей сущностью, совершенно другим делом было перевести непереводимое в слова. До поры до времени все попытки были тщетны. Гектор устал исписывать сотни листов в бесполезном рвении рифм. Но вдруг позавчера в медитации он обнаружил Стих. Это было его личным творением. А позже стало личным проклятием.

4.

От библиотеки Гектор направился к кампусу. Ему нужно было забрать кое-какие вещи: на выходные он запланировал большую прогулку. К тому же, скоро Гектора должны были выселить, основание об отчислении уже рассматривалось ректоратом. Университет боролся за свое благополучие. Чтобы обеспечить себе счастливое будущее, можно даже отчислить лучшего студента. Один-единственный Стих может стать помехой для будущего Университета. Гектор невольно улыбнулся: подумать только, через пару дней уже выйдет приказ.

Дорога до кампуса пролегала мимо того, что летом называлось парком, а теперь было завалено снежными кучами. Люди бежали по своим делам. Гектор заглядывал в глаза каждому прохожему, стараясь разглядеть смысл жизни хоть у одного человека. Смысла не было ни у кого. Кто-то шел, чтобы заработать побольше денег для своей голодной семьи. Кто-то шел, чтобы встретиться в кафе с другом и поболтать о пустом. А кто-то шел, чтобы купить себе новую одежду в ближайшем торговом центре.

Гектор воображал себе невидимые нити, ведущие этих людей по делам, линии, которые управляли душами людей вокруг. Вот нить денег, а вот нить любви. Вот нить общения, вот нить развлечений, эта нить ведет к гастриту, а вот эта ниточка – к гонорее.

– Безмолвие… бессмысленность… и глупость, – грустно усмехнулся Гектор, поправил рюкзак и зашагал быстрее.

Блестящий снег под ногами заскрипел с новой силой, интенсивнее стали шаги Гектора в сторону общежития. Мир раскрывался все вперед под ногами, которые оставляли глубокие следы на теле белой земли.

– Поколение наше не имеет цели, смысл существования исчерпал сам себя лет тридцать назад, осталась лишь пустота, которую я теперь вижу во всех чужих глазах, – шептал Гектор. – Хоть меня и не было здесь в то время, я знаю, что духовность изживала сама себя ровно тридцать лет назад. А теперь…

Из-за угла появился профессор Доукер. Увидев Гектора, он остановился и подождал, пока тот приблизится.

– Я очень сожалею… – начал было профессор.

– Не надо, – перебил Гектор. – Я понимаю. И не виню вас в отчислении. Вы сделали то, что нужно.

Гектор пожал руку Доукеру и зашагал дальше. Профессор посмотрел ему вслед и вздохнул: по большей части, именно Доукер был виноват в отчислении лучшего студента, ведь именно профессор поведал всем о Стихе Гектора.

Добравшись до кампуса, зайдя в общежитие и попав в свою комнату, Гектор первым делом сгреб в рюкзак вещи для запланированной на выходные большой прогулки и немного почитал «Дневники». Через несколько минут закладка все еще лежала на второй странице, Гектор не мог преодолеть следующий абзац – так сильно его задело отчисление, он думал об этом все время. Что плохого преподаватели нашли в Стихе? Ведь Гектор всего лишь старался донести людям символ любви и мира, показать жизнь со стороны, пусть и в трех строчках, пусть и в семнадцати тяжелых слогах. Или же Гектор желал своего отчисления?

Ему захотелось наполнить комнату музыкой. Он подумал, что хоть так отвлечется от тяжелых мыслей. Здесь требовалась сильная музыка, мелодия, способная лечить. Гектор вытащил из полки пластинку наугад, глянул на обложку и кивнул: то, что нужно. Звуки саксофона обволокли комнату. Иногда труба перемежалась с клавишами пианино, и от этого мелодия становилась еще более плотной, еще более наполненной, еще более близкой к совершенству. Ритм задавался тихим скрипом ударника. Там, где-то вдали, ударник задавал спешащий темп для пианино и трубы.

Пластинка, как предполагал Гектор, не отвлекла его от мыслей, а, наоборот, погрузила в них еще глубже. Гектор вспомнил, как еще неделю назад разочаровался в написании своего Стиха.

– Этот Стих должен быть настоящим символом всего, что меня окружает, – говорил Гектор Ирэн в прошлые выходные. – Я подхожу к этой задаче с разных сторон, но ничего не выходит. Стих не пишется.

Розовое каре Ирэн покачивалось в такт ее кивкам, которыми она сопровождала каждое слово Гектора.

– Сделай паузу, – Ирэн положила руки на плечи Гектору и посмотрела в окно. – Отдохни, забудь о Стихе. Рано или поздно он сам о себе напомнит.

Так и случилось. Гектор последовал совету Ирэн и отпустил всяческие мысли о стихе. А позавчера в сидячей медитации в голове Гектора что-то щелкнуло, он вдруг вскочил, прыжком сел за стол и записал эти три строчки. Это было хайку – емкое и яркое, как молния. Гектор перепечатал Стих на машинке и помчался к профессору Доукеру. Доукер был тем человеком, с которым можно было обсудить Стих. Профессор этот был деканом факультета, на котором учился Гектор. Они подружились в самый первый сентябрь Гектора в Университете.

Доукер приметил Гектора с первого дня, когда тот вступил с каким-то преподавателем в спор. Гектор не любил спорить, но один из преподавателей задел его за живое, невзначай сказав, что бога нет. Гектор привел десятки строго упорядоченных доказательств обратного.

Профессор Доукер стоял рядом и, хоть и не был согласен со всеми словами юноши, захотел познакомиться с ним поближе. За два с половиной года Гектор подружился с Доукером. Запираясь в его кабинете, они обсуждали многие вопросы, которые касались и философии, и политики, и искусства. Литры метафор, килограммы мыслей и идей, все сочилось через стены кабинета профессора. И теперь, написав Стих, создав то, что занимало голову Гектора всю осень, он спешил к профессору.

Профессор Доукер носил квадратные очки, зеленоватый пиджак и галстук в полосочку. Редкие волосы были убраны назад, широкий лоб сверкал на свету лампы кабинета. Когда Гектор влетел без стука и возник перед взором Доукера, тот совсем не удивился: так было уже много раз, когда Гектор вдруг изобретал что-то или находил то, что давно искал.

– Добрый день! – профессор отложил бумаги, которыми занимался, и рукой предложил Гектору сесть.

– Профессор, я создал тот символ, о котором вам говорил, тот Стих, ради которого тщетно исписывал многие листы бумаги.

– У вас действительно получилось? – казалось, что профессор спрашивает лишь из уважения, без живого интереса.

Гектор кивнул и протянул лист. Доукер скептически взглянул, лениво пробежал взглядом. Но что-то в напечатанном привлекло профессора, и он перечитал эти три строки еще несколько раз.

– Это хайку? Да, пять слогов в первой строке, семь во второй строке, снова пять в третьей. Но какая чистая мысль! Это…

– Истинный символ, профессор, – подсказал Гектор.

Видно было, что Доукер восхищен. Он поднялся и заходил по кабинету. Солнечные лучи сквозь стеклянный от мороза воздух заиграли на зеленом пиджаке профессора. Он долго думал, смотрел то в пол, то в потолок, силясь что-то сказать, но на ум ничего не шло.

– Что мы будем делать с этим? Эти гениальные три строки… они должны быть… Что мы с ними сделаем?

Гектор не знал. Он был всего лишь творцом. А на следующий день узнал о своем отчислении.

– Из-за стихотворения! – снова напомнил сам себе Гектор.

Звуки саксофона перемежались с размеренными ударами пианино. Музыка плавала по комнате. Мелодия то опускалась, то поднималась, перебегая по нотам души. В комнату постучали. Гектор, закрыл книгу, снял пластинку и вложил ее в чехол, а затем открыл дверь.

2.

Еще вчера Гектор говорил о том, что после нового года переходит на бесплатное обучение. Он настолько хорошо учился последние полгода, что государство решило взять на себя оплату его обучения в Университете. А сегодня Гектор вдруг заявляет о своем отчислении. Надо было бы спросить у него, за что его вдруг отчислили. Он должен был сделать что-то по-настоящему серьезное – об этом думал Уотс, лежа в своей кровати в четверг вечером. На пятницу они с Гектором договорились о встрече у библиотеки. Можно было даже не договариваться: они уже три месяца каждую неделю встречаются там в полдень.

Уотс хотел выспаться – с утра в пятницу у него одно занятие. Не то, чтобы оно было очень важное, однако Уотс прогуливать не любил. Он чувствовал себя виноватым, даже если на немного опаздывал. А уж если пропускал занятие, то вовсе не находил себе места весь день. Вот и в этот четверг Уотс собрался лечь пораньше, но в десять часов вечера в комнату ворвался Лаймон. Растрепанные волосы, безумный вид, Лаймон с порога проговорил:

– Эй, Уотс, идем с нами?

– Куда?

– В бар. Посидим, обсудим все, что накопилось.

– Что накопилось? – Уотс привстал на кровати. – Посреди недели в бар?

– Ну брось, посидим, как обычно все обжуем хорошенько, у тебя, я так думаю, много нового.

И то правда, подумал Уотс, они с Лаймоном давно не виделись. Стоило бы собраться после такого долгого перерыва. Всю осень Уотс усердно учился и общался все это время лишь с Гектором и Ирэн. Лаймон тоже был полностью поглощен учебой, даже еще больше, чем Уотс, и встречались они лишь в коридоре общежития, всегда имея слишком мало времени на разговоры.

Поэтому теперь предложение вечерних посиделок прозвучало для Уотса весьма уместно. Тем более, Уотс любил вечеринки и общение, отказаться он был не в силах. Он быстро оделся и спустился с Лаймоном в бар чуть дальше по улице. Стены из лакированного дерева, деревянные стулья и столы, диванчики, толпы студентов, заскорузлых умом до такой степени, что собираются напиваться перед завтрашними занятиями. Тут была и вся летняя компания Уотса. Все эти люди вокруг в большинстве своем были такими же студентами, вырвавшимися из рутины Университета на вечерок в бар. Были ребята третьего курса, как Уотс, были тут и новобранцы первого курса.

Присев за длинный стол, они обсудили много интересных и неинтересных вещей, поделившись мнением о занятиях, преподавателях, веяниях моды и отношениях Мэллы с ее новым парнем. Кто-то даже говорил о том, что у Ирэн новый роман с каким-то Генри. Что-то из этого оставлялось без внимания и тут же забывалось, а что-то, наоборот, поднималось на всеобщее обсуждение и подвергалось тонкому анализу пьяных голов.

Но было кое-что в этом бесконечном разговоре, что сильно заинтересовало Уотса. Один из сидящих, Бауэр, вдруг заговорил о Гекторе:

– Есть у нас один знакомый, Гектор. Он студент, ага, но какой студент!

Уотс придвинулся поближе. Он был пьян, сосредоточиться было трудно, но он всеми силами пытался вникнуть в то, о чем говорил не менее пьяный Бауэр.

– Гектор мне рассказывал о своей работе. Ну, понимаете, парень хотел написать то, что до него не писали. Может быть и догадывались, но не писали, понимаете?

– Чего? – спросил кто-то, и все дружно рассмеялись.

Уотс задумался: может, именно из-за этого Гектора и отчислили? Из-за того, о чем многие люди прошлого догадывались, но не писали? Гектор вдруг решил этим поделиться со всеми, но никому это не понравилось? Ведь Гектор на такое способен, подумал Уотс.

– Так вот, в среду Гектор закончил-таки свою работу. Он бился над ней всю осень. В четверг, – Бауэр икнул, – в четверг декан Доукер вел у нас занятие, он прочитал нам творение Гектора. Это оказалось стихом без рифмы на японский манер, – Бауэр глотнул пива. – По-настоящему то, к чему он стремился. Вся аудитория завороженно слушала профессора. Доукер прочитал нам эти строчки несколько раз, – Бауэр хмыкнул. – Стих вызвал у нас смешанные чувства. Кому-то он показался глупым, кому-то грустным, а кого-то тронул настолько, что некоторые из сидящих вышли в уборную умыться.

Секунду все сидели молча. Слышен был звон бутылок в отдалении, бармен за стойкой скрипел тряпкой, протирая стол.

– Чушь какая-то, давайте пить! – крикнул кто-то.

Снова зазвенели стаканы и смех, полился алкоголь, мир, поставленный на паузу, снова заиграл всеми красками. Люди отвернулись от чего-то чистого, что вдруг мелькнуло в разговоре, подумал Уотс. Он захотел выяснить о Стихе еще что-нибудь, но все уже были слишком пьяны.

– А что было в Стихе? – спросил Уотс у Бауэра. – О чем он был? Ты его помнишь?

– Что-то там про бога, – Бауэр смотрел на Уотса сквозь полуприкрытые от хмеля глаза, – про ложь, про жизнь, про свет… Я не помню.

Уотс добрался до своей кровати в общежитии в четыре часа ночи. Он думал о Стихе. Как Гектору удалось написать что-то такое? Что-то такое, что тронуло людей нашего времени до глубины души? И чтобы это привело к такому быстрому отчислению? Мысли немного побродили по голове, а потом улеглись, и Уотс уснул. Конечно, он проспал занятия и встречу с Гектором у библиотеки. Поэтому, проснувшись после обеда, Уотс поспешил в комнату к Гектору. Он хотел извиниться за то, что не пришел к библиотеке, а еще хотел узнать хоть что-нибудь о Стихе.

5.

– Привет, Гектор! – это была Ирэн, она жила дальше по коридору и частенько заглядывала к Гектору, надеясь каждый раз услышать от него новую идею или мысль.

Гектор всегда имел что-то интересное в голове, разум его ни на секунду не останавливал свою работу. Что-то постоянно создавалось в этой кузнице, и Ирэн, если у нее не было смены в Маке, часто заглядывала к Гектору за готовыми ментальными изделиями. То Гектор рассказывает о новой идее мироописания, то делится сомнениями в состоятельности понятий современных ученых, а то жалуется, что Стих не выходит. Ирэн всегда была внимательна, она выслушивала Гектора и жадно внимала знаниям. Но в этот раз она была другой, она вела себя предельно осторожно. Гектор понял: она знает.

– Из-за Стиха, – бросил Гектор.

– Что?

– Ты же пришла поинтересоваться, почему это вдруг меня отчислили, ведь так?

– Нет, я…

– …Я знаю, – Гектор сел на кровать.

– Ничего ты не знаешь! Я услышала музыку, подумала, что раз она играет, то ты здесь. А раз играет такой грустный джаз, стряслось что-то серь… Погоди... тебя отчислили?

Гектор лег и закинул руки за голову. В комнате еще витали неслышимые звуки мелодий с пластинки.

– Подумать только, меня отчислили из-за стихотворения.

– Какого?.. И… И что там было? – Ирэн ничего не понимала. – Ты же лучший в Университете!

– Теперь нет. Послезавтра выйдет приказ, – почему-то, сообщая это, Гектор не чувствовал себя плохо. – Я ведь хотел показать им чистую жизнь в этих строчках. А они меня не поняли. Я как да Винчи, как Бруно, как Иисус, в конце концов.

В комнату постучали. Дверь отворилась, и в проем заглянул Уотс.

– Гектор, ты прости, что я не пришел в библиотеку.

– Ничего, – Гектор продолжил собирать рюкзак.

– Слушай, а расскажи мне про свое стихотворение.

– Что ты хочешь услышать? – Гектор достал из тумбочки листок и протянул Уотсу. – Читай.

Это был тот листок, на котором Гектор впервые записал Стих. Уотс неуверенно взял лист в руки. Ирэн заглянула через плечо Уотса. Минуту они перечитывали накарябанные на листке три строчки, а Гектор тем временем складывал вещи. Рюкзак постепенно наполнялся всякой всячиной.

После нескольких прочтений Стиха у Ирэн и Уотса не осталось сомнений в том, что Гектор действительно создал нечто великое.

– Каждый человек, – неуверенно начала Ирэн, качнув своим коротким каре, – хочет оставить после себя что-то вечное. И, черт возьми, у тебя это получилось. Вот этим вот листком ты себя обессмертил, Гектор.

– Как можно было весь мир уместить в этих трех строчках? – недоумевал Уотс.

– Это не важно. Я отчислен и теперь открываются новые двери, неизвестные ранее.

Гектор был рад избавиться от рутинной учебы, собрать рюкзак и отправиться в свою «большую прогулку». Иногда я думал: а не подстроил ли он все это с той лишь целью, чтобы его отчислили почти сразу, а родители узнали с запозданием, давая тем самым Гектору время на побег? Не случайно ли вся верхушка Университета в одно мгновение узнала о Стихе?

– Ты куда-то собираешься? – спросила Ирэн.

– В большую прогулку. Вы со мной?

– Конечно, – ответил Уотс. – Я за любое движение в нашей затхлой обители декаданса.

– А ты? – Гектор повернулся к Ирэн.

– И я. Куда отправимся?

– Есть у меня пара идей, – глаза Гектора сверкнули. – Отправляемся в бесконечность.

Уотс усмехнулся, а Ирэн шутливо нахмурилась. Когда рюкзак был собран, втроем они спустились вниз. О чем думал Гектор? Он думал о том, что всю свою жизнь только и делал, что ленился. Он поступил на философию лишь потому, что там не нужно было трудиться. Гектору это нравилось: пространные объяснения человеческого мышления и восприятия окружающего мира, легкие гуманитарные задачи. В общем, красота.

Свободного времени у Гектора было очень много, он тратил время на изучение различных книг, статей философов, на попытки создать что-то свое. Однако и такая жизнь иногда казалась Гектору рутинной, скучной, однообразной. Но не до такой же степени, чтобы самого себя довести до отчисления!

Иногда по вечерам Гектор играл в шахматы в соседнем кафе. Если он проигрывал, то только из-за своей лени, из-за нежелания увидеть следующий ход противника.

– В шахматах не нужно видеть игру на три, на пять, на десять ходов вперед, – сказал Гектор, когда они втроем переходили дорогу, – нужно видеть игру дальше, чем твой соперник, вот и все!

Они вошли в кафе. Шахматисты тут и там передвигали фигуры по своим доскам. Где-то сидели скрипящие дедушки, где-то юные гроссмейстеры оттачивали свои вилки. Молодой человек у барной стойки бросил на вошедших взгляд в надежде, что хоть они-то пришли кушать, а не в шахматы играть. Толпы людей ходят сюда лишь переставлять свои фигуры, а заказывать ничего не желают. Молодого человека снова ждало разочарование: и эти тоже пришли поиграть. Гектор достал из рюкзака шахматы, высыпал фигуры на стол и начал их расставлять.

– Садись, – Гектор кивнул Уотсу на диван. Ирэн села рядом с Гектором, а Уотс сел напротив.

– Я ведь играть не особо умею.

– А ты попробуй. Вот это, – Гектор поднял фигурку короля, – это тебе нужно сберечь. А это, – Гектор обвел рукой все остальные фигуры, – тебе должно помочь.

– А как же атака?

– Ты уйдешь в оборону, а я в своих нападениях полностью выдохнусь и растеряю фигуры.

– Что-то не верится мне, что я твои атаки выдержу…

– А ты не верь, просто двигайся по плану вперед.

Партия началась. Уотс последовал совету и с головой ушел в оборону. Гектор атаковал вилками, окружал ладьями и слонами, но потери Уотса были несоизмеримо меньше потерь Гектора. Ходы его сияли гениальностью, но против обычной обороны гениальность эта была бесполезна. Через некоторое время Гектор потерял почти все свои фигуры, остались лишь два слона, пешка да король.

– Вот видишь, твоя оборона вымотала меня, – Гектор улыбнулся, в то время как Уотс убирал очередную фигуру с доски. – Теперь можешь атаковать.

Уотс снова послушался и своими десятью фигурами перешел в атаку. Гектор не успел, да и не смог бы, наверное, выстроить оборону из трех фигур, поэтому спустя четыре хода ему был поставлен мат.

– В этой игре главное – после принятия решения отбросить все незначительное и действовать смело и целеустремленно, – Гектор пожал руку Уотсу, немного подумал и спросил: – Куда идем дальше?

Уотс и Ирэн задумались. На Город незаметно опустились сумерки, за окном в свои темные права вступала ночь. Окинув взглядом сидящих за шахматами стариков, Гектор вдруг припомнил профессора Доукера. Жалеет ли он о том, что поведал Стих всем? Реакция преподавателей была совсем не такой, какую ожидал профессор, вывешивая три строчки Гектора в деканате на видном месте с подписью: «Творение нашего лучшего ученика – Гектора Фейра». Преподаватели восприняли этот Стих как личное оскорбление. Уже к вечеру четверга среди работников Университета не осталось никого, кто бы не читал Стих.

– Это самая наглая, самая злобная насмешка над нашим Университетом за всю его историю, – надрывался ректор на собрании. – В этих строках Университет представлен авторитарным монстром, неспособным отличить правду от лжи. А ведь написал это наш лучший студент!

На собрании почти все проголосовали за отчисление Гектора. Не подняли руку лишь несколько преподавателей, которые ясно проникли в смысл Стиха, да профессор Доукер, весь вечер недоумевающий, каким образом ситуация скатилась до такого абсурда, весь вечер сожалеющий о своем решении поделиться Стихом со всеми. Основание об исключении было составлено. Процедура удаления лучшего студента была запущена. Бюрократический маховик начал заглатывать личное дело Гектора, чтобы к воскресенью его выплюнуть.

Думаю, сам Гектор не вкладывал в Стих ничего негативного, тем более не хотел вкладывать в него никакую «злобную насмешку». Гектор пытался создать символ добра, а не зла. Конечно, немногие были в силах понять те три строчки, те семнадцать тяжелых слогов этого забавного хайку. Гектор опередил свое время, и, как и каждый, опережающий время, был сожжен на костре мнения окружающих.

6.

Очередь была длинная, пара десятков человек штурмовали кассы со всех сторон. Ирэн слева от Генри работала как заведенная, заказ там, заказ тут, а сам Генри думал: если будет копаться за кассой, Коул по своему обыкновению вынырнет из ниоткуда, подойдет со спины, положит руки Генри на плечи и шепотом спросит:

– Слушай, ты ведь справишься? Не сложно?

Генри махнет головой и продолжит отбивать бургеры, колу, картошку, носиться между кассой и кухней и выслушивать жалобы клиентов с лопнувшим терпением. В Маке сегодня плюнуть некуда – попадешь в человека, все места забиты. Поэтому-то Коул и беспокоится о Генри, а вернее, обо всех этих покупателях с полными кошельками, которые окончательно потеряют всякую надежду на то, что их хоть когда-нибудь обслужат, и пойдут кушать в Бюргер через дорогу.

– Я справлюсь, Коул. Свободная касса!

Главный менеджер кивает и отходит назад, растворяясь в темноте своего кабинетика. Генри вздыхает и продолжает долбить по кассе, отбивая бургеры, колу и картошку. Что будет, если Коул узнает о том, что Генри нигде не живет? «Чертов бродяга», – скажет он, – «проваливай отсюда!» Но Коул ведь никогда не узнает о том, насколько красив Мак по утрам.

Как-то утром Генри в очередной раз проснулся на кухне Мака. В трусах и тапках он вышел к огромным окнам главного зала ресторана быстрого питания. Именно этот Мак круглосуточным не был, поэтому до открытия в шесть часов Генри мог спать в углу кухни у плиты. Спальник на гагачьем пуху – и никакого обогрева не надо.

Солнце за окном только-только выглядывало из-за крыш домов Проспекта, малиновый дым на горизонте клубился смешным небесным гигантом, а Генри стоял здесь голым бродягой и грустно улыбался свежему утру, тоскуя по чему-то непреодолимо далекому. Конечно, Генри не всю свою жизнь чувствовал грусть. Первостепенным чувством было перманентное чувство долга. Генри должен был отучиться в школе, закончить университет и найти работу. Когда же все это было с успехом выполнено, Генри вдруг открылась грусть. Невыносимая тоска по чему-то, потерянному в мире нового века. Все люди вокруг имели смысл жизни, имели цели, имели некий уровень притязаний, имели положение в обществе, имели, в конце концов, саму жизнь. Один Генри со своей грустью не имел совсем ничего. Вернее, так он думал, на самом деле будучи богаче всех этих состоявшихся людей, окружающих Генри на каждом углу Города.

Вечерами за кассой Мака Генри разглядывал пеструю толпу посетителей. Ведь и он когда-то имел высокооплачиваемую работу, жил в роскошной квартире и по вечерам кушал здесь, в Маке. Теперь Генри оказался по ту сторону касс. Внимательные глаза работников напоминали бусины, нанизанные на нить у касс с одной лишь целью: всю свою смену выслушивать голоса покупателей, сомневающихся при выборе еды из предложенного меню. Огромные окна главного зала Мака были увешаны гирляндами, Ирэн на кухне ловко лепила бургеры из полуфабрикатов, а Генри грустно отбивал бургеры, колу и картошку, наблюдая за посетителями.

Вот грузный мужчина жадно вцепился зубами в пухлый бургер и, того гляди, откусит себе пальцы от голода. Или вот прелестная девочка аккуратненько берет картошку фри и поштучно погружает ее себе в рот. Долго наблюдать за этими фигурами Генри не мог – его задевало то, что никто из людей вокруг не ощущает того же, что и он. Так, словно грусть в этом мире существовала для одного лишь Генри. Он не понимал, насколько на самом деле был счастлив.

8.

Бар в пятницу вечером был забит людьми под завязку. В углу выступал какой-то саксофонист, он выдувал искренние мелодии, чистые в своей первозданной безупречности. Символы причудливыми нотами выходили из трубы. Три наших героя сидели в противоположном от музыканта и его импровизаций углу. То саксофонист поднимался на три октавы вверх, едва не попискивая трубой, а то вдруг резко свинговал вниз, чтобы через мгновение снова пойти наверх, за музыкальной идеей из самого сердца.

Я видел замершие в экстазе лица Уотса, Гектора и Ирэн, и, записывая эти строки себе в блокнот, понимал, что по большому счету Гектору было плевать на отчисление. Что, если он специально написал Стих, чтобы его отчислили? Да, Гектор теперь избавился от рутинной учебы, он счастлив и, пока родители обо всем не узнали, исчезнет где-нибудь с рюкзаком на плечах. Но Стих не был написан для провокации преподавателей Университета. Гектор был всего лишь творцом и, как и многие творцы древности, был не понят большинством. Или же Гектор все подстроил?

История эта продолжалась, и субботним утром ректор передал приказ об отчислении в студенческий отдел кадров. В качестве причины отчисления была указана какая-то несущественная ерунда. Однако приказ принес сам ректор – дело серьезное.

Все большее количество людей интересовалось стихотворением Гектора. Будто о чем-то запрещенном, в субботу студенты и преподаватели перешептывались о «театре фонем и архитектуре рифм», тихонько обсуждали «ментальную скульптуру» Гектора, перепечатывали Стих и пытались понять его смысл. У каждого человека существовало свое толкование пресловутых трех строчек, и обсуждения эти нередко перерастали в споры. Стих был многогранен, перечитывая заново эти строки, можно было заново находить в них новые смыслы. Всю субботу из-за Стиха Гектора Университет походил на оживленный улей.

Три наших героя тем временем отсыпались на чьей-то квартире. Хорошенько набравшись в баре и привязавшись к какой-то компании, Ирэн, Уотс и Гектор отправились продолжать свою большую прогулку на чужой квартире. И среди звуков шелестящего алкоголя, среди разговоров ни о чем Гектор чувствовал себя на свободе. Вдали от цифр, слов и мыслей умного мира Гектор мог, наконец, почувствовать себя настоящим.

Однако чувствовать истинный мир Гектор мог лишь в одиночку. Прежде, чем Ирэн и Уотс проснулись, Гектор схватил свой рюкзак, оставил на кухонном столе мешок с шахматами и отправился дальше, тихо прикрыв дверь. А когда в комнату Гектора в воскресенье пришли рабочие, чтобы помочь вынести вещи и принести извинения за столь внезапное выселение, все, что было обнаружено внутри – горы книг, в числе которых «Дневники» Франца Кафки, и пластинки. Одна из них, пластинка Чета Бейкера, лежала на столе рядом с маленьким листочком. На листочке были накарябаны три строчки:

Господи, я сам

Все видел. Но, знаешь… Им

Ты лучше соври.

Рабочие вынесли тонны книг, килограммы пластинок, а все остальное выбросили в урну.

7.

– Свободная касса! – снова кричал Генри.

Очередь не кончалась, люди все прибывали, Генри метался между кассой и кухней, клал синтетическую еду в маленькие коробочки для еды, наливал разбавленную газировку в маленькие стаканчики для газировки и улыбался уставшим клиентам.

Между делом Генри успевал разглядывать глянец предзакатного солнца на всех домах Проспекта, солнце сквозь ветви декабря, цепкие глаза тех, кто предлагает обывателям всякую дрянь в торговых центрах, и забившегося в угол повара в забегаловке через дорогу, а воздух был все таким же стеклянным от холода. Люди стоят в своей очереди, думал Генри, и не замечают всей красоты вокруг, просто не хотят насладиться проскальзывающем мимо чудом.

Иногда Генри просили подменить на кухне. Тогда он вставал у плиты и ловко лепил бургеры. Конечно, не так ловко, как Ирэн, но тоже неплохо. Салфетка, булочка, нашпигованная уплотнителями, котлета с усилителями вкуса, соусы, вызывающие гастрит и далее по списку. Генри не то, чтобы любил свою работу, он наслаждался своим посвящением в тайну одурачивания всех этих клиентов. Тайной был обман простых людей – они были уверены, что еда безопасна, да притом еще и полезна. А Генри, да и все работники Мака, да и вообще почти каждая сеть ресторанов быстрого питания, все продавали дешевую грязь обычным людям. А люди это кушали с улыбкой до ушей, как раньше кушал и сам Генри.

В Маке платили очень мало, а Генри, к тому же, был стажером, денег ему на еду хватало, но не всегда он наедался. Часто Генри воровал в магазинах.

– Понимаешь, это как охота, – объяснял Генри свое поведение знакомым. – Сначала выбираешь жертву, вот эту шоколадку, к примеру, затем следишь за охраной, но так, чтобы охрана за тобой следить не начала. Выбираешь нужный момент и перемещаешь шоколадку к себе в карман. Это охота.

Генри жил своей первобытной охотой и собирательством в мире капитализма и потребления, в мире, где все давно позабыли о том, что важно для выживания в прямом смысле этого слова. Генри был бродягой без цели в мире, где все знают, куда идут. Все знали – один лишь Генри шел себе по миру без больших целей, что было большей из целей, и исповедовал свой маленький узелок истины. В те дни, когда Генри кто-нибудь подменял, он бродил с маленькой Библией по Городу и делился ее мудростью со всеми. Маленькая Библия контрастировала с огромным рюкзаком. Нет, правда, рюкзак был просто огромный, каждый человек спрашивал у Генри, не уран ли он идет разведывать. Генри улыбался, подтягивал лямки и двигал себе дальше, туда, где могла прятаться красота в этом большом Городе. А вечером Генри возвращался в Мак, чтобы переночевать в углу на кухне у плиты.

Бродяжничество Генри было обусловлено идеалами, вычитанными в карманном издании Библии, которая лежала там, где должна была лежать – в кармане, разумеется. И, выуживая ее оттуда, обращаясь к этой великой книге каждый раз, Генри набирался духовных знаний, обновлял их, пережевывал и искал в этих библейских истинах свой личный смысл жизни.

Соус равномерно ложился на котлету – Ирэн знала свое дело. Размахивая своим розовым каре, она клепала бургеры быстро и профессионально, так, будто занималась этим всю жизнь. Генри не мог не любоваться этими отточенными движениями женских рук. Даже Коул иногда выглядывал из своего кабинетика, чтобы посмотреть, как соус равномерно ложится на котлету, а сверху кладется лист салата.

– У тебя здорово получается, Ирэн, – часто говорил Генри.

– Я знаю. Но не давай мне повода возгордиться. Вот ты же бродишь со своим рюкзаком и не гордишься этим.

И это вправду было так – Генри даже не думал гордиться своим бродяжническим образом жизни. Он просто почитывал Библию, лепил бургеры, наливал колу и пытался прогнать грусть подальше. Генри просто жил. Не это ли было тем, по чему он грустил, по своей глупости не замечая окружающего счастья, что щедро разливалось под самым носом?