Стены

Глава 1

Все мы одиноки, но каждый одинок по-своему.

Открыв глаза, Савельев приподнялся на локтях. Он лежал на кровати в маленькой комнате с пустыми стенами. На него обрушился свет из окна, заставив прищуриться. Савельев затревожился: он не помнил, как сюда попал.

Поднявшись, он осмотрел комнату. Возле письменного стола белел холодильник. Открыв его, Савельев обнаружил пластиковую бутылку без этикетки, наполненную прозрачной жидкостью, вероятно, водой. Больше в комнате не было ничего, и он подумал, что это гостиничный номер, куда не успели занести остальную мебель.

Выглянув в окно, Савельев пошатнулся: перед ним была пустыня — желтые дюны, уходящие вдаль, и желтое солнце на безоблачном голубом небе. «Где же я нахожусь?» — ужаснулся он.

Ошарашенный, Савельев подошел к двери и с силой надавил на ручку. Дверь не поддалась. Он попытался открыть ее снова, но безуспешно. «Эй, есть там кто-нибудь? — позвал Савельев. — Я здесь, откройте, черт бы вас побрал!»

Не видя другого выхода, он навалился на дверь плечом, пытаясь ее взломать, но дверь выдержала. Решил выбраться через окно, метнулся к нему, но ручки для открывания не оказалось. Он надавил ладонями на стекло: прочное, просто так не разбить. «Думай, думай, как уйти!» — приказал Савельев себе. Он вспомнил о холодильнике, подошел к нему, с усилием поднял и швырнул в окно. Но стекло не разбилось, и холодильник с грохотом упал на пол.

В течение часа Савельев безуспешно пробовал выбраться. Он колотил в дверь, пытался ее вновь и вновь взломать, а потом от бессилия упал на кровать. Закрыв глаза, он тяжело вздохнул и забылся.

Ему показалось, что он пробыл в забытьи несколько минут. Неуклюже встал с кровати и с удивлением заметил, что холодильник вернулся на прежнее место, а на стене у двери появилось зеркало. Еще одно изменение: в углу над столом теперь висел маленький серый телевизор. Савельев подошел к нему и попытался включить, но телевизор не работал.

Он вздохнул, направился к зеркалу и посмотрел на свое отражение: стройный мужчина лет тридцати в белой рубашке и сером жилете. Рубашка не была помятой, хоть он и спал в ней. Но смутило Савельева другое: он помнил себя пятидесятилетним и с сединой в волосах. В зеркале же он был молодым брюнетом.

Савельев еще раз проверил дверь: заперта. Он присел на кровать, обхватил руками голову и подумал: «Что же происходит? Я сошел с ума? У меня галлюцинации? Нет, не может быть, я, кажется, в здравом уме… Впрочем, будучи психологом, я прекрасно знаю, что все мы балансируем на грани безумия».

Он заходил по комнате, пытаясь в памяти восстановить последние события. Вспомнить, что было до того, как он попал в дом посреди пустыни, не составило труда: был вечер, в его кабинет пришел клиент — нервный молодой человек, студент, который учился на программиста. Савельев вспомнил его имя: Алекс. Да, он представился именно Алексом, а не Алексеем, как его звали на самом деле. Алекс страдал от панических атак. Савельев попросил его описать свои приступы.

— Это происходит так: без видимой причины мне становится плохо, очень плохо, — начал Алекс. — Перед глазами темнеет, сердце бешено колотится, руки дрожат. Мне кажется, что я сейчас умру. Хочется убежать, но я не знаю куда. Хочется просить о помощи, но кто мне поможет?

— И как вы выходите из этого состояния? — поинтересовался Савельев.

— Просто выхожу, — Алекс застучал ногой по полу. — Я читал в интернете, что во время панических атак нужно делать глубокие вдохи и пытаться успокоиться. Но мне так плохо, что я не могу взять себя в руки. Пробовал молиться — не помогает. Да я и не особо верю, что Бог поможет. Я вообще сомневаюсь, что он есть. Но даже если он и есть, то мы, вероятно, ему безразличны. В итоге я просто терплю.

— Как долго длятся у вас приступы?

— Около часа. Потом я успокаиваюсь, но все равно чувствую себя разбитым и угнетенным. Никакой радости, никакой жизни.

— Вы сказали, что атаки случаются без видимой причины…

— Да. Когда я нервничаю или у меня проблемы, приступов нет. Но когда все в порядке, тогда-то атаки и случаются, как говорится, на ровном месте…

Они еще долго беседовали о приступах, Алекс оказался неглупым молодым человеком. В конце сеанса он снял очки, посмотрел Савельеву прямо в глаза и спросил:

— Скажите, в чем моя проблема, в чем наша проблема, нас всех?

Савельев пожевал губу и ответил:

— Я думаю, в одиночестве. Ваши панические атаки — это опыт одиночества, глубокого одиночества. Мы все так или иначе одиноки. И часто не знаем, что с этим делать. В этом-то и основная задача человека: преодолеть одиночество.

— Вы думаете, это возможно? Вы мне поможете?

— Постараюсь, но это не только моя работа, но и ваша, — уклончиво ответил Савельев.

После сеанса он отправился домой, поужинал и лег спать. А потом оказался в запертом доме посреди пустыни… Савельев посмотрел на дюны, уходящие в бесконечность, и повторил вслух слова Алекса: «Никакой радости, никакой жизни».

Захотелось пить, и он извлек из холодильника бутылку. Открыл ее, понюхал жидкость и неуверенно попробовал на вкус. Это была морская вода, которую пить не стоило — она не утоляла жажду, а усиливала ее. Савельев вспомнил историю о моряке, который спасся после кораблекрушения. Он провел на лодке несколько дней посреди моря, но никто так и не пришел на помощь. Несчастного измучила жажда, он напился морской воды и вскоре умер. Море было жизнью для его обитателей, но для человека оно стало смертью.

Вернув бутылку обратно, Савельев лег на кровать. «Что я могу сделать? — подумал он. — Ничего. Либо меня спасут, либо я умру. Поэтому буду ждать».

Но ждать оказалось непросто — Савельев никак не мог побороть тревогу. В прошлом с ней он боролся с помощью медитации — представлял себя лежащим в мягкой траве под ветвями дуба-великана, который был символом безопасности и стойкости. Рядом бежал ручей — смеющийся ручей, как называл его Савельев. Пели птицы, и пели они для него, и пение их исцеляло душу. Воображаемое место было воплощением жизни, тихой радости, покоя.

Савельев знал, что психика человека имеет как тяготение к жизни, так и тяготение к смерти — на профессиональном языке это называлось психологической биофилией и психологической некрофилией. Некрофилию он видел и в себе, и в клиентах: такой человек почти не умел радоваться, чувствовать полноту жизни, утопая в страданиях, болезнях и страхе смерти. И сны у некрофила были тяжелыми: так, одной клиентке Савельева снилось, что она беременна, и за ней гонится маньяк с ножом.

Перед каждым стоит задача — преодолеть в себе психологического некрофила, полюбить жизнь настолько, насколько это возможно. Так верил Савельев. В медитации он пытался пробудить свою биофилическую натуру. Но сейчас медитация не помогала, ведь он попал в место, пронизанное некрофилией. Все здесь было мертвым, и эта мертвечина давила на грудь – Савельеву не хватало воздуха.

Он настойчиво пытался перенестись в свое психологическое убежище, но страхи не позволяли сосредоточиться. Постепенно его борьба перешла в область, которую называют так: «на грани сна и реальности». Образы из сновидения чередовались с осознанными мыслями, которые бывают во время бодрствования. Он видел обнаженных женщин, красивых, но с отталкивающими изъянами: у одной вместо рук были веревки, у другой отсутствовал нос, у третьей росла борода. При этом он понимал, что эти образы — сны, а он на самом деле лежит в запертой комнате, продолжая бороться с тревогой.

Савельев задергал ногой и попытался полностью сконцентрироваться на этом движении. Так он надеялся прогнать из сознания все неприятное и мучительное. Теперь в его мире была только нога, и он стал постепенно успокаиваться. Но вдруг страх, что ему никто не поможет, что он остался навсегда один, с остервенением набросился на Савельева, и тот перестал сопротивляться. Больше не было сил жить и бороться, захотелось умереть, захотелось уйти в темноту. Смерть оказалась притягательной, а жизнь вызывала отвращение. Вскричав, Савельев потерял сознание.

Когда он пришел в себя, комната снова изменилась — у кровати появилась тумбочка с фотографией женщины, обнимающей девочек: одной на вид лет пять, другой — семь. Это была его бывшая жена Инга с дочерями. Инга, любимая Инга. Она так счастлива на фотографии.

По щеке Савельева потекла слеза, и он вытер ее дрожащей рукой. Предался воспоминаниям: когда они поженились с Ингой, было жаркое лето, самое жаркое лето в его жизни. Он тяжело переносил жару, но в это лето почти не замечал ее. Любовь не только согревает, еще она может подарить прохладу, если прохлада так необходима.

Савельев предложил Инге переехать к нему на третьем свидании. Сказал ей: «Послушай, а давай поживем вместе, проверим друг друга. Мы взрослые люди, хватит нам метаться в поисках второй половинки. Давай попробуем, а?»

И она согласилась.

Через месяц он позвал ее замуж, а через два состоялась свадьба.

В браке они прожили десять лет. В их отношениях медленно нарастал холод, и в один вечер она вернулась домой и заявила с порога: «Я хочу развестись. Да, у меня появился другой. Я больше ничего к тебе не чувствую. С дочерями сможешь видеться без проблем». Сказав это, Инга ушла. Навсегда.

Он винил себя. Ведь он был слишком занят работой. Да что там — он был слишком занят собой. Консультируя других, в том числе и в качестве семейного психолога, он не замечал, как разрушалась его собственная семья. «Это верно, что каждый хороший терапевт не только зарабатывает деньги, не только помогает другим, но и помогает себе. Решая психологические трудности клиентов, ты решаешь и свои собственные. Но если твои трудности так и не преодолены, можно ли сказать, что ты действительно помогал другим, а не играл в обманки? Ведь если результата нет у тебя, есть ли он у тех, кто тебе доверился? Что если я был слепцом, который водил слепых?»

Савельев зарыдал. Когда от плача стал задыхаться, то сбил фотографию рукой с тумбочки и растянулся на кровати. «Прости меня, Инга, — прошептал он. — Прости, прости, прости…» А потом пришло ужасное осознание: «Я НИЧЕГО НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ИСПРАВИТЬ!»

У подножия кровати раздался странный шум, будто поезд прибыл на станцию, и Савельев вскочил. В полу образовался люк. Открыв его, он обнаружил лестницу и аккуратно спустился в темное помещение под комнатой. Увидел тускло освещенный эскалатор, который доставлял на станцию метрополитена. Встал на него и плавно поехал вниз.

Пассажиров не было, а кабинка дежурного пустовала. Сойдя на платформу, Савельев заметил одинокую фигуру, сидящую на лавочке. В человеке, ждущем поезд, он узнал своего отца. Это был седой, но крепкий мужчина, настоящий силач, даже несмотря на возраст. Савельев принял происходящее за галлюцинацию, ведь отца уже не было в живых. Да, этот большой и сильный человек никогда не жаловался на здоровье, и кто бы мог подумать, что он внезапно умрет от сердечного приступа в пустом вагоне метро? «Неужели я вижу последние минуты жизни отца?» — побледнев, подумал Савельев.

— Папа, папа, это ты? — позвал он.

Отец не отреагировал, будто не слышал.

— Папа, очнись! — Савельев сел рядом. — Сейчас приедет поезд, в нем у тебя случится инфаркт. И никто не поможет, потому что уже полночь, люди спят. Выйди на улицу и попроси вызвать скорую, так ты себя спасешь. Папа, слышишь меня?

Савельев потянулся к отцу и затряс его, но реакции не было, словно он тряс куклу. «Я не могу изменить прошлое, — понял он. — Остается одно: принять его. Иначе прошлое будет разрушать настоящее. Груз наших страданий уходит корнями в прошлое, но почему мы не сбросим его? Человек — живое существо, но он абсолютно не умеет жить. Он вынужден учиться жить всю свою жизнь. А жить означает быть здесь и сейчас, а не в травмирующем прошлом или иллюзорном будущем».

Поезд прибыл на станцию. Поезд для одного человека. Для человека, которому суждено в нем умереть.

Отец вошел в вагон и занял место под лампочкой. Савельев молча проследовал за ним и сел рядом. Лампочка затрещала, и ему показалось, что она вот-вот перегорит. Помигав, лампочка вернулась в свое прежнее состояние, продолжая плодить депрессивную желтую тусклоту.

— Нам позвонили под утро и сообщили о тебе, — начал Савельев, хоть и знал, что отец его не слышит. — Мы с матерью приехали на «Коммунаровскую» — тебя нашли на конечной станции. Были какие-то люди, много людей: полицейские, врачи, кто-то еще — точно не помню. Ведь я не видел ничего, кроме теней. И тебя... мертвого. Тебя, умершего в одиночестве глубоко под землей.

Савельев перевел взгляд на отца, тот, сдвинув брови, размышлял о чем-то своем, о чем-то тяжелом, не видя и не слыша сына. Один мудрец говорил, что смерти нет, есть только страх умереть. Ведь пока вы живете, то смерти не знаете, а когда умрете, то исчезните, а думать о смерти умерший не может. Но все же хорошо умереть тихо, с покоем и миром в душе, с осознанием, что жизнь прожита, и прожита она хорошо, и прожита она не зря. Внезапная смерть тем и страшна, что ее нельзя встретить стойко, осознанно, полноценно. В ней слишком много бессмысленности, хаоса — того, что поистине противно природе человека, тяготеющей к порядку, к приданию значения даже незначительным вещам. Внезапная смерть коварна, ведь к ней никто не готов. Это как если бы ты читал увлекательную книгу, да что там — главную книгу своей жизни, а в итоге оказалось, что последних страниц не достает, и нельзя узнать, в чем же смысл произведения.

Но смерть ужасна, смерть противна нашей человеческой природе еще и потому, что она — это вхождение в область абсолютного одиночества. Есть ты, есть смерть, и больше нет никого и ничего. «Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил?» — этот крик распятого Христа выражает всю суть смерти, синонимом которой есть слово «одиночество».

— Ты совсем не говорил нам о своих трудностях, держал в себе, — продолжил Савельев. — Мы даже и не подозревали, что у тебя есть проблемы с сердцем. Ты всегда был хмур, я думал, что ты строго относишься ко мне, но теперь понимаю, что не в этом причина — ты просто не посвящал нас в свои трудности. Оберегал. Но зачем? Мы же хотели, мы же могли тебе помочь, мы же любили тебя. Я любил тебя.

Чернота за окном исчезла, и поезд прибыл на «Метростроевскую». Из динамика раздалось сообщение о станции — сообщение, которое никому не нужно, сообщение, уходящее в пустоту, ведь станция была безлюдной, а в поезде ехал тот, кому вскоре суждено умереть. Двери захлопнулись, и состав двинулся дальше.

Отец сделал глубокий вдох, приподнялся и нервно заходил по вагону. Капли пота выступили на его лице. Он согнулся, сильно закашлялся, и показалось, что у него вот-вот начнется рвота. Но рвоты не было. Отец прижал ладонь к груди, сделал два глубоких вдоха, потом закричал и упал на пол.

Савельев, наблюдая за ним, посерел, потом зажмурился и отвернулся.

— Нам тебя очень не хватает, но я отпущу прошлое, — прошептал он. — Знаешь, с тех пор, как ты умер, я никогда не ездил на метро. Я боюсь метро, боюсь поездов. Попробовал как-то проехаться на трамвае, но мне стало плохо. Ужасное чувство: закрылись двери, и ты не можешь выбраться самостоятельно, и ты всецело во власти трамвая. Ты ничего не контролируешь, ты полностью подчинен и вынужден ждать. С тобой может случится все что угодно, даже сердечный приступ, но ты замкнут в трамвае, ты не спасешься. Да, вокруг люди, но они тебе не помогут, они способны лишь создавать лишние движения и сеять панику.

«Станция «Металлургов», — оповестил голос из динамика. Двери открылись, и Савельев вышел, не глядя на мертвеца. Сжав зубы, он молча прошел к эскалатору и поднялся на нем. Потом нашел лестницу и через люк вернулся в проклятую комнату. Люк исчез прямо у него под ногами, превратившись в сплошной пол. Савельев упал лбом на подушку, застонал, накрылся с головой одеялом, затем успокоил дыхание и уснул.

Его разбудил стон за стеной. Савельев выскочил из кровати и приложил к стене ухо. Это был стон страдающей женщины, вероятно, немолодой.

— Эй, вы слышите меня? — позвал Савельев. — Слышите?

— Слышу, — ответил дрожащий старческий голос. — Что тебе надо?

— Вам плохо?

— Плохо, плохо. Боюсь, что перешла рубеж. Надеюсь, не перешла.

— Какой еще рубеж?

— Я не знаю, жива ли я или уже умерла. Если умерла, и мои страдания продолжаются и здесь, то я… в аду.

— Где вы находитесь? Что вы видите?

— Потолок… Стены… Какие-то шкафы, зрение не позволяет разглядеть, кхе-кхе… Я еще, наверное, в больнице. Это так похоже на палату…

— Там есть другие люди?

— Никого. Я уже давно никого не видела… Плохо, плохо, оставь меня…

— Эй, но…

— Оставь меня, оставь!

Савельев прислонился к стене лбом и задумался: «Так что же это выходит, я в больнице? Но ведь эта комната совсем не похожа на палату. И где медперсонал? Вывод один: если я в больнице, то у меня галлюцинации, и реальность смешана с иллюзией».

Он опустился на пол, обхватил колени руками и закачался. «А если это не больница? — испугался Савельев. — Если я тоже перешел… рубеж и попал в плохое место? В комнате пустота, а за окном пустыня. Солнце светит, но не греет. И никаких хороших эмоций, одни страдания. Ад это? Жив я или мертв? Неужели после смерти — тотальное одиночество и бесконечное страдание? — он тяжело вздохнул. — С другой стороны, я хочу пить, я голоден, я нуждаюсь во сне. Если я мертв, эти потребности должны отпасть. Или нет, или в загробном мире мы тоже хотим есть?» Он вспомнил, что ему часто снился отец, протягивающий тарелку и молящий: «Кашки бы мне, кашки. Курочки. Сыночек, дай поесть, я очень ослаб».

Так что же выходит, мертвые хотят есть?

Савельев свернулся калачиком. «Единственное, что в этом месте хорошего, — забытье. Сон, сон, сон, бесконечная тьма…» С этими мыслями он уснул.

Проснувшись, Савельев влез на кровать, лег на спину и уставился в потолок. За стеной была тишина. «Я все же человек разума, — подумал он, — поэтому нужно успокоиться и постараться осмыслить все, так сказать, логически. Кажется, я не разучился мыслить. То, что я умер и попал в загробный мир, хоть и вероятно, но сомнительно. Верю ли я в Бога? Больше нет, чем да. Я скорее в НЛО поверю, чем в Бога. Принять, что я мертв, смириться с загробной участью, — тупик. Поэтому нужно найти разумные объяснения происходящего».

Савельев решительно поднялся и обнаружил использованный презерватив, лежащий на полу там, где он спал. Скривившись, он вышел на середину комнаты. На столе появилась пустая бутылка из-под водки и три рюмки. В пепельнице рядом с бутылкой дымились окурки. «Кто же здесь был и почему я их не слышал?» — задумался Савельев.

Над столом висела полка с одной единственной книгой. Это была «Психология реальности», и автором был сам Савельев. Он открыл книгу на случайной странице и прочел: «Не бывает сновидений без смысла. Сны всегда говорят о самом главном, о нашей проблеме. Мы можем не осознавать проблему, но о ней подскажут наши сны. Истолковать сновидение означает понять себя».

В щель под дверью кто-то просунул лист бумаги, и Савельев, оставив книгу, бросился к нему.

— Отзовитесь, кто вы? — взмолился он, поднимая лист. Ему не ответили.

Он начал рассматривать изображение на бумаге, но понять его смысл так и не смог. Казалось, что это младенец взял в руки карандаш и стал произвольно водить им по листу, а когда закончил, то его рисунок подбросили Савельеву.

Самопроизвольно включился телевизор, и Савельев, уставившись на шипящий серый экран, подумал: «Неужели я попал в дешевый фильм ужасов? Еще детей с черными глазами не хватало». Он отметил про себя, что впервые, как оказался в этой комнате, проявил иронию. Подумал: «Если я перестал унывать, значит, не все потеряно».

Савельев положил рисунок рядом с книгой и подошел ближе к телевизору. Серый экран исчез, вместо него возникло бледное мужское лицо с выпуклыми скулами. Мужчина смотрел с экрана на Савельева четверть минуты, а потом запустился видеоряд без звука: сначала показали красного осьминога, плывущего в воде, затем хирурга, оперирующего пациента, и, наконец, неразборчивую фигуру, которая открыла дверь, а за ней оказалась стена. На этом видеоряд оборвался, и телевизор выключился.

«Ничего не понимаю, — растерялся Савельев. — Не вижу никакой логики».

Он долго ходил в раздумьях по комнате, пока не почувствовал усталость. Признав свое бессилие, уснул. А когда проснулся, увидел фигуру, сидящую за столом. Это был мужчина с неестественной кожей, будто из пластмассы, одетый в костюм и черную шляпу. Но больше всего Савельева поразил взгляд — такой бывает у тех, кто спит с открытыми глазами. Пустой, безжизненный, страшный взгляд.

Впрочем, гость не спал. Он заерзал на стуле и сказал:

— Приветствую надежда ты как брал не башня да. А-а-а-а! Приветствую, друг.

— Не понимаю, — ответил Савельев, прислоняясь спиной к изголовью кровати. — Вы кто?

— Я плохо говорю. Но, кажется, быстро учусь. Надеюсь, буду допускать все меньше и меньше ошибок. Я хотел выйти с вами на контакт, предпринял множество попыток и, наконец, добился успеха.

— Попыток? Каких еще попыток?

— Я искал способы взаимодействия, общения. В вашей культуре это письмо, телевидение, мосты… То, что соединяет… Простите, я еще не до конца освоил язык…

— Но кто вы?

— Мне трудно объяснить. Наверное, это даже невозможно. Я...

— Инопланетянин, что ли? — Савельев усмехнулся.

— Нет, лучше меня назвать… иным, но не инопланетянином. Иной, да, хоть это и не точное слово. Мне трудно объяснить. Попробую найти аналогию, секунду… Ах вот, нашел! Скажите, вы можете понять таракана, его побуждения, его действия, его сущность?

— Нет, что за вздор!

— И никогда не сможете. Чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к пониманию того, что есть таракан, вам нужно им стать. Но даже таракан сам себя не понимает, просто не может, вот в чем проблема… Я в какой-то мере и есть таракан… или рыба. В общем, иной. Я с вами, с вашим родом, почти не могу найти мост, входную дверь. Но вы мне… интересны, да, интересны. Точнее сказать, вы мне необходимы…

— Оставим философию. Лучше скажите, где я?

— Это ваш сон. Я понял: когда люди бодрствуют, с ними нельзя соприкоснуться. Я попытался прорваться в ваш сон, и у меня получилось.

— Телевизор, книга, рисунок — это все ваши происки?

— Да, это способы, с помощью которых я пытался связаться с вами. Я искал связники. Экспериментировал. И вот я здесь!

— Вы говорите, что я сплю. Но в этой комнате я уже очень долго.

— Вы здесь около секунды по вашему времени, даже меньше.

— Как так?

— Во сне время идет иначе. Вы можете прожить целую жизнь, участвовать в событиях истории, переживать эпохи, но на деле проходит несколько секунд.

— Если это сон, то почему мне снится, как я сплю? Ведь я в этой комнате спал…

— Это может доходить до бесконечности: спящему снится, что он спит и видит сон про то, как он спит и видит сон. Во сне может быть все, во сне даже можно спать.

— Комната — это ваше изобретение?

— Нет, комната — это вы. Эти стены — это вы.

— Зачем вы пришли?

Иной не отвечал, молча глядя немигающими, ничего не выражающими глазами на Савельева. Но потом он все же заговорил:

— Понимаете, я исчезаю. Умираю, если провести аналогию. Я — последний представитель своего вида, очень могущественного вида, достигшего таких высот, о которых вы и подумать не в силе. Миллионы лет я провел в одиночестве. Миллионы лет я хотел лишь одного, чтобы рядом была… как это выразить?.. родственная душа, да! Но как установить связь с теми, кто совсем на тебя не похож, кто представляет инобытие? Никак. Между нами непроходимые стены. Но я все же нашел для себя приемлемый вариант. Веками я наблюдал за вами, людьми, точнее, за вашими контактами с животными. Коты и собаки стали для многих из вас лучшими друзьями, хоть человек и не может понять животное, а животное — человека. Неоднократно я наблюдал, как человек изливал свое сердце собаке, и та, не понимая ни единого слова, тем не менее сопереживала настолько, насколько это возможно. Считаете, я себя обманываю, выдумываю? Да, я до сих пор сомневаюсь, есть ли контакт между человеком и животным. Иногда думаю, что это — всего лишь иллюзия, иллюзия того, что два иных понимают друг друга. Но скоро я исчезну, это последние мои мгновения, и поэтому хочу верить, что мы установили с вами контакт наподобие человека с животным. Так легче умирать, и пусть это будет лишь иллюзия, мне она приятна. Мы с вами — иные, чужие друг для друга, но я надеюсь, что вы хоть немного сопереживаете мне. Хоть немного, большего и не надо. Понимаете?

— Мне кажется, что вас не существует, — сухо заметил Савельев. — Вы просто образ, призрак в моем сне. Психическое явление, так сказать. Люди часто принимают видения за реальность. Так, многим являлись ангелы, демоны, духи, боги. Я думаю, вы — из этой серии. Своеобразный образ, живущий во мне, но который тем не менее пытается выдать себя за реальное существо. Я не очень религиозный человек, уж простите. Поэтому скептически отношусь к вам, к вашей исповеди. Впрочем, вы не просто так здесь. Вы — сигнал моей психики, крик моего собственного одиночества. И мне предстоит это одиночество преодолеть.

— Вы, вы и впрямь не верите мне, не верите в меня? — задыхаясь, спросил иной. — Но мне так важно, чтобы вы приняли меня.

— Я принимаю вас как часть своей души, не более. Вы — фантом, как я уже сказал, сигнал из моей психики.

Иной вздохнул и отвернулся, закрыв немигающие глаза.

— Я хочу выбраться из этого ужаса, — громко сказал Савельев.

— Вам никто не мешает, — пробормотал иной. — Замок открыт, можете уйти.

Возбужденно вскочив, Савельев бросился к двери.