Старец-жук

Знакомство

1

Прошло немало времени прежде чем я научился ценить путь. В детстве меня всегда расстраивала каждая неудачная моя картина, всякий казавшийся недостаточно хорошим мазок. Возможно тому виной моя жажда целого которую мне всегда хотелось заточить, законсервировать в чём-то малом: на листе итальянской бумаги, в крохотном коньке из гипса, в камешке, который мы тщательно вытачивали с моим дедом.

Но всё это было не то.

Я чувствовал разлад, несоответствие.

Вместе с тем одновременно с тщетными попытками научиться рисовать я не забывал также своей главной темы - личности. И другой, не менее важной - творения.

Здесь, впрочем, мне хотелось бы поделиться с вами некоторыми подробностями моей жизни.

У меня были два учителя. К одному из них я ходил в старую мастерскую на третьем этаже бывшего барака для бедных. Здание это уже давно стояло без присмотра и наверняка было бы снесено если бы однажды его не занял художник. Другой мой учитель был старый преподаватель по философии которого я однажды случайно встретил на рынке.

Человек он был довольно странный. Внешне похожий на большое скрюченной дерево (кожа его была настолько сухой, сморщенной и жёсткой что походила на кору) он казался чем-то вроде живой окаменелости. Было в нём что-то нездешнее, далёкое, точно он вышел из другого мира, другого века, иной эпохи. Он был улыбчив, но в улыбке его была ирония. Он был приятен когда улыбался, хотя улыбка его обнажала гнилые жёлтые зубы которых он нисколько не стеснялся.

Старец этот часто ходил на рынок. Неся за спиной старую всю в заплатах сумку он подходил к прохожим с тем чтобы задать им вопрос. Люди, как повелось, считали его сумасшедшим. К нему относились как к насекомому, к надоедливой мухе, хуже чем к жуку. Впрочем, иногда его так и звали "жук".

Жук ходил с тросточкой и, как казалось, тщательно выбирал жертву. По каким таким признакам он её определял догадаться было трудно, ведь ею мог стать и несмышленыш-мальчишка, и бабушка -старушка, и дама из тех, кто лишь изредка бог знает зачем посещают рынок глядя на его обитателей как на опарышей в дерьме. Сказать, что он не выбирая подходил ко всем без разбора я никогда не решился бы, и дело тут было во взгляде. Казалось, он становился вдруг настолько внимательным, что и без того светлая радужка его глаз делалась будто бы ещё чуть светлее.

*

Случилось так что однажды этот человек подошёл ко мне. Этого, конечно, скажете вы, не могло не случиться. Увы, могло.

Я всегда с большим опасением отношусь ко всякого рода прохожим. Я не откликаюсь если меня зовут. Я не подаю бедным если они клянчят. Если сидят тихо в сторонке, я ещё могу подойти, но если ко мне пристают - никогда. Но у него получилось.

Помню, это была такая минута, что я стоял под крышей одного из магазинчиков и, глядя на капли дождя в сером небе, думал той задумчивостью, что не несёт ни единой мысли. Я был совершенно пуст. Не было во мне ни единого чувства. И тут я услышал вопрос.

Вам, наверное, захочется узнать что это был за вопрос, но я солгу если скажу что помню. Это было что-то настолько очевидное, незамысловатое, простое, что ответ казался лежащим на поверхности, но я вдруг понял, что не могу ответить. Это было не то о красоте, не то о добре. В первый момент я не понял даже откуда до меня донеслись слова. Я стоял и слушал дождь и, как мне казалось, слышал вместе с ним свое незнание. Лишь спустя минуту -две я повернул голову и увидел глаза - светлые-светлые, с огромной силой внутри. И его лицо. Оно осветилось внезапной грозой и стало передо мной как гром среди ясного неба. Я понял - он моя судьба.

*

Тогда я уже ходил в мастерскую в бараке. Мой тамашний учитель заметил в тот день во мне перемену.

В противоположность философу в нём, казалось, не было никакой тайны. Нет, он ни в коем случае не был человеком приземлённым, скорее наоборот, он был одухотворен. Но дух его был целиком светлым, как сияние ясного дневного дня. Такими же были и его картины. Он изображал, главным образом, дневные зимние часы, те парадоксальные минуты, когда на солнце, символе тепла, переливается снег.

Он был человеком теплым, душевным, хозяйственным. Из тех, кто, стоит вам переступить порог его дома, тут же предложат вам чашечку чая с вареньем и медом.

Зайдя в мастерскую и увидев вновь его лицо я тут же вспомнил лицо философа. Обычно мы любим говорить о том, что есть темное и светлое, белое и чёрное, но первым моим открытием было то, что это не так. Они оба как будто бы были светлыми. И, в то же время, философ был темным. Быть может потому, что хотел опустить мой взор в какие-то темные, опасные для меня глубины.

Думаете я что-то от него узнал, он прочел мне лекцию, поделился каким-то древним знанием? Ничего подобного. И, в то же время, что-то случилось. Непоправимое, непонятное. Вся моя жизнь вдруг показалась мне бессмысленной. Все мои картины, краски, кисти: всё. Мне стало радостно и в то же время мною овладела глубокая печаль. Я не мог сосредоточиться, всё казалось мне бессмысленным, будто всю мою жизнь я жил без сознания, без мысли, без толку. Мне захотелось что-то понять, но что? Этого я не знал. Понять что-то. Овладеть своим сознанием, почувствовать его так, будто оно вещь, понять что оно такое.

Что такое красота? Наверное он спросил об этом. И я, художник, не смог ему ответить.

Мой мастер подошёл ко мне покачав головой. Мы писали рябину на белоснежной скатерти, красновато-оранжевые, почти праздничные грозди.

- Что с тобой? - спросил он меня ласково, но я не мог ему ответить. Мне было стыдно что меня так впечатлил какой -то бродяга.

- Я... Ничего , так, нездоровится.

Это даже не была ложь. Я действительно сделался нездоров. Мне казалось, у меня был озноб.

Впрочем, нет, я не заболел.

Если я и был болен, то уже давно. Очень давно.

2

Не могу сказать что моя жизнь действительно как-то изменилась. Нередко бывает так что мы, в момент душевного потрясения думаем что после всё будет по-другому. Но по-другому не получается. Выходит по-прежнему. Тем сильнее тоска, сжимающая нашу душу. Потому что потрясение тем и прекрасно, что часто, хотя это и не очевидно, оно рождает надежду на то, что теперь всё изменится. Нам кажется будто мы наконец что-то поняли, но на проверку оказывается, что мы поняли лишь то, что чего-то не понимали. Наши осознания часто носят отрицательный характер, хотя, вопреки отсутствию положительного смысла, не стоит их недооценивать ведь, в конце концов, на отрицательном подходе людям порой удавалось уйти очень и очень далеко. Например, буддизм. В нем много отрицательного и, тем не менее, это путь. Наша проблема часто в том, что мы хотим положительного, чего-то такого, что можно подержать на руках, почувствовать. Но жизнь не всегда настолько милостива к нам.

Стоит помнить, что отрицание это тоже путь.

Сейчас мне легко об этом говорить, но тогда было не так, о, тогда всё было иначе. Мне хотелось рвать на себе волосы. Временами я глядел в одну точку, иногда мне хотелось выть волком на луну.

Мне было плохо. Прежде старательный, я сделался нерадивым учеником в мастерской. Мой мастер глядел на меня с удивлением. Он не ругал меня, не повышал на меня голоса. Он просто не мог понять что со мной происходит. Оттого и сам, казалось, предавался тихой печали и грусти.

Я спрашивал себя что я такое и не мог ответить. Я знал лишь, что не знаю ответа.

*

Между тем у меня на руках был адрес старика. Не помню как он попал мне в руки. Помню лишь как нерешительно ступал по скрипучим деревянным ступеням, как вошёл в пыльный коридор, как постучал в черную кожаную дверь. Мне открыли. Девушка в фартуке провела меня по узкому коридорчику в самую последнюю комнату. Дверь была открыта. Мы постучали, но никто не подошёл. Тогда я вошёл сам.

За заваленным книгами столом скрючив спину в очках с толстенными стеклами сидел тот самый старец.

- А, это ты, - сказал он так, что я не понял, радуется он мне или же смеётся надо мной.

- Заходи. Как сегодня на улице? Признаться мне нездоровится и я ещё не выходил.

Он вышел из-за стола и направился к шкафу на котором, на одной из полок, покоился графин с водой.

- Чем вы занимаетесь? - робко спросил я и тут же пожалел о вопросе ибо он показался мне бестактным.

- Религиозная философия. Как ты думаешь, каким образом может существовать религиозная философия, друг мой? Ведь религия это вера, а философия - разум.

Я засмущался, хотя всё казалось очевидным. Но, как и в прошлый раз, я боялся ответить.

Философия разрабатывает положения религии, как правильно верить. Но, что-то подсказывало мне, что не этого ответа он ждал от меня. Я молчал.

Но и старец не собирался ничего мне рассказать. Вместо этого он зачем -то потрогал мою одежду и произнёс:

- Легкомысленный шарфик.

Не помню о чем мы говорили дальше. Наверное ни о чем путнем. Но всё это время меня не отпускал его самый первый вопрос: каким образом возможна религиозная философия?

Придя домой я стал думать. Я не искал ответа на вопрос, я просто вспоминал всё то немногое что знаю о религиях.

О том, что человек создан из праха. О том, что он образ и подобие божие, о том, что мы и Христос одно, а Христос одно с Богом. О том, что Христос, человек - агнец закланный от начала века, о том, что в ведах мир творится благодаря жертвоприношению Ямы - человека. Я вспомнил гимн Пуруша-шукта и вдруг понял, из насколько различных лоскутков состоит священное писание. Даже один и тот же канон.

Мир творится богом из праха. Всё кажется простым и понятным: бог, демиург - далекий и неведомый, жестокий, свирепый и карающий творит свой мир и своего человека.

И, вдруг этот агнец. Агнец закланный чтобы мир был. А может это то же самое, что и с Ямой? Может Христос приносит себя в жертву от начала мира чтобы мир возник, был, существовал? А Христос и мы это одно? То есть мир творится человеком? Мир человечен! И мы творим мир! Каким мы его создадим, таким он и будет. Нужно только творить его через жертву. Как Христос.

Я понял, что никогда прежде ничего подобного не слышал. Мне стало волнительно и больно, сладостно и в то же время страшно. Ни один поп никогда не говорил ничего подобного. Какое величие и, в то же время, какая ответственность! Я велик и, одновременно, я могу создавать только через жертву.

Людям, должно быть, было бы страшно об этом услышать. Интересно, это ересь? Или об этом кто-то знает? Какой-то философ, старец, мудрец. Если он это знает, боится ли он об этом рассказывать или же пишет на эту тему тома книг?

Какая она, религиозная философия? Это она, это то, или же нечто другое? За ответом я пошел к своему старцу.

*

Я боялся его, я стеснялся его, мялся, не знал как начать. Голос мой подрагивал, голова кружилась. Когда я закончил, он обнял меня и заплакал. Так мы и сидели, крепко прижавшись друг к другу до самой ночи. Полной звёзд на небе ночи.

3

Но и после этого открытия жизнь моя мало в чем изменилась. Разве что я стал больше читать.

Картины выходили у меня всё хуже. Я нервничал, но ничего не мог поделать. Пожалуй, я больше прежнего думал о том что я такое. Я - это...

Но ничего не выходило.

Я должен совершать жертву, но что именно во мне совершает жертву - не понятно. Что такое душа? Это то, что страдает, то, что чувствует?

Есть нервы, есть чувствительность. Достаточно ли этого, чтобы объяснить?

Помощь пришла откуда не ждали. Я всё ещё ходил в школу, в девятый класс. Школа занимает так мало моего внимания, что я совсем забыл о ней упомянуть. Я школьник. Но живу один. Моя мать умерла когда мне было семь. У меня есть отец, но он живёт с другой женщиной, у неё дома. В школе, разумеется, ничего об этом не знают, но это так. Отец раз в неделю приносит мне два пакета с едой, бегло спрашивает как у меня дела у вскоре уходит.

Но сейчас речь не о школе и моих делах там, а об одном единственном задании. Нам сказали изучить строение зрительного анализатора. Я долго учил как функционируют палочки, колбочки, хрусталики, изучал, что такое стекловидное тело, как происходит нервная проводимость, но никак не мог понять каким образом происходит видение. Как мы видим? Почему? Я читал снова и снова, но не мог понять. Кажется именно этого не было написано в учебнике. Или я настолько глуп что не понял?

В конце своего учебного часа я чуть не плакал от непонимания. Отчаявшись найти ответ я пошел на улицу немного прогуляться. Я шел, глазел на деревья и траву глазами, которых не понимал и всё думал, думал. А когда перестал думать, то понял - видение - это и есть душа. Слышание - это и есть душа. Душа - это восприятие. А чтобы что-то воспринимать - нужно быть пустым. Душа - это пустота воспринимающая. Именно поэтому, должно быть, самая глубокая задумчивостью в человеке - без мысли. Когда мы думаем, но в голове нет слов, одна пустота.

Может быть я - это пустота?

Но если это так, то как пустота может творить и жертвовать? Или же для того чтобы творить нам нужно сначала понять свою пустотность, избавиться от привязанности? Понять, что нам и жертвовать-то толком нечем. Что мы и так пустота, которая просто воспринимает огромное ВСЁ?

Но что такое это всё?

На этот вопрос я не мог ответить.

На какое-то мгновение я испытал восторг. Никогда не думал что способен ощутить нечто подобное от простого осознания, что я это пустота. Но стоило мне на что-то отвлечься как бог весть откуда посыпались вопросы....

4

Мой старец сказал мне что я умею открывать вопросы.

Но умеет ли хоть кто-то давать на них ответы? Этого я не знал. Я пережил боль разочарования когда понял что и он этого не умеет. В какой-то момент я даже совершенно в нем разочаровался. Хорошо, что после я понял не менее важное: он умеет будить. Скольких людей разбудил он вместе со мною я не знал. Но даже если меня одного - я был ему благодарен. Не то чтобы это принесло мне пользу. Не могу сказать что это как-то меня изменило. Разве что я уже вряд ли смогу стать фанатиком той или иной веры. Если учесть, что моя мать была фанатичкой а моя тетя по матери умерла за веру - это уже немало.

Не то чтобы это плохо - умереть за веру. Не то чтобы это хорошо. Просто мои рассуждения составили какую-то, если так можно сказать, важную часть меня. Иногда мне в них спокойно, порой они меня волнуют.

Пройдя через сомнения мыслей юности я вернулся к своему художнику. Но вернулся другим - верным и спокойным.

Я до сих пор не знаю что такое красота. Я прочел в книжке что добро и красота это вечные идеи человеческого ума, воспоминания о божественном. Что отсюда, быть может, идея о боге.

Мы не видим красоты самой по себе и добра самого по себе но всегда откуда-то знаем, что вот это - красиво, а это - нечто доброе. Кто-то говорит, что это и есть искра божественного в нас.

Как бы то ни было, мое дело - показывать красоту. Я рад, что не забросил его в юношеских терзаниях.

Позднее, прослушав в университете лекцию о Сократе а понял насколько они похожи - мой старец и знаменитый мудрец. Разве что последний был, быть может, родоначальником-оригиналом, а мой- только продолжателем. Но может и тот, первый из известных, не был. Может и он за кем-то следовал. Нам никогда того не узнать. Да это и не важно.

Картина "Становление"

1

Пожалуй самое сложное - это не сама философия, не искусство само по себе. Сложно - это то, что у меня внутри. Трудно - просто быть.

С некоторых пор наибольшее восхищение вызывали во мне произведения художественные, но не бытовые работы, не описание чьих-то приключений или проделок, нет, меня привлекало не это. Мне нравились книги, в которых люди писали о своём пути к себе.

Мне хотелось однажды описать и свой путь, я жаждал обрести свою историю.

*

Моё искусство, несмотря на то, что я всё более ценил его, оставалось точно оторванным от меня самого до те пор пока однажды, совершенно случайно, я не сел перед листом бумаги и не стал бессознательно водить рукой. Я не понимал что я делаю, что хочу изобразить. Казалось, рука моя движется сама.

Линия, другая, третья, на листке показался панцирь. Затем лицо и ещё одно лицо. В голове моей была совершенная пустота. Мне казалось, я совсем не думал ни о лицах, ни о насекомых.

Вскоре все лица и насекомое с человеческим ликом соединились в невнятную и, тем не менее, несомненно единую конструкцию. Отойдя на шаг от своего листа и протерев старой тряпкой вспотевший лоб я понял, что сейчас нарисовал: это рождение меня самого. Это я так появляюсь. Не моё физическое тело, не моя оболочка, рождённая матерью, нет. Так появляюсь я сам, моё духовное существо. Из насекомого! Самого попраемого, самого грязного, что только может прийти в голову.

Но это рождение - мука, тягота, испытание. Оно может случиться неполным, оно может, остановившись на какой-то стадии, пройти не до конца. Оттого в моем рисунке этот странный массив, это нечто - неоформленное, неясное, почти уродливое.

Когда на свет появляется ребенок - это грязный процесс, вокруг много крика и боли. Но когда происходит второе рождение криков, боли и грязи ничуть не меньше хотя мы, в слепоте душевной, не всегда можем их заметить.

Отойдя ещё на один шаг я точно понял, что в моей картине не хватает ещё чего-то. Моё насекомое, я сам, пыталось сделать свой первый шаг навстречу человеческому лику, но что им двигало?

Нет, я не задал этого вопроса, это сейчас, имея перед глазами картину, я могу сказать: пчела. Тогда же, подумав ,что чего-то не хватает, я просто подошёл и нарисовал пчелу огромное жало которой целится в мою конструкцию: в меня самого.

Сегодня, глядя на картину я думаю, что пчела - это жизнь со всеми её трудностями и невзгодами. Она жалит меня чтобы я мог родиться, чтобы я вышел из насекомого и смог стать человеком.

Опустив наконец руки я вновь услышал дождь. Мне стало вдруг так естественно, так радостно, так легко как никогда в жизни. Я почувствовал, как во мне наконец всё соединилось: мысль, искусство, жизнь и я сам: соединилось через этот портрет жизни и моей собственной сущности. Или, как знать, может это была сущность каждого человека. Ведь ещё древние народы говорили, что человек рождается дважды. Второе рождение знали и греки, и индусы. Философы древности не стеснялись называть себя повивальными бабками.

Я вышел на улицу и подставил ладони дождю. Капли были холодными, почти ледяными, но внутри себя я ощущал такие жар и огонь, что они приносили мне облегчение.

Я подумал как назову эту работу и почти сразу же понял, что она - "становление". То, что она отражает - процесс. В ней есть что-то безначальное и нечто незавершённое. В ней есть становящийся и то, из чего он "становится" - это тот массив, неопределенное нечто.

Конечно, у меня как у физического предмета есть начало во времени но, как знать, есть ли начало у той части, которую называют душой? Есть ли она вообще - это душа?

А если она есть, была ли она всегда или же она есть нечто созданное?

Ни на один из вопросов я не смог бы ответить. Я не смог бы даже сказать что есть то становящееся: душа ли это или же "становится" другое. Я знал лишь, что сейчас я изобразил становление само по себе. Есть ли оно путь к душе или что-то другое - нет, этого я ещё не знал.

Я понял, что соединил в этой картине свой путь к себе, поиски философии со своим занятием искусством. И это само по себе было ценным. Я понял что искусство - намного выше, важнее и сложнее, чем мне всегда казалось. Но себя - нет, себя я не нашёл. То, что я изобразил - некое "становление" которое имеет ко мне отношение, которое есть процесс во мне, но что он такое - я пока не понял.

Восторг мой вновь сменился разочарованием. Мне снова, уже в который раз в жизни, стало понятно, что понял я совсем не так много, как мне хотелось бы, как показалось в первый момент. Жар моего тела остыл, я начал мёрзнуть и меня вновь потянуло в дом, но я всё не уходил, точно хотел почувствовать весь холод окружавшего меня мира, всю его неготовность принять меня в свои объятья, успокоить меня. Я продрог настолько, что руки мои задрожали, затряслись и, наконец, в бессилии опустились.

Мир - это пчела, внутри меня - процесс, который я сам назвал "становлением". Вот что мне принёс этот дождливый день.

2

Рассматривая свой рисунок впоследствии, я разглядел деталь, которую не заметил в первый момент, хотя она настолько очевидная, что это попросту странно, почему она не привлекла моё внимание в самом начале.

Массив огромен, лица огромны, то, что потенциально во мне - очень и очень велико, но насекомое, я ненышний, который пытаюсь родиться - совсем маленький. Но главное даже не это. Главное - у него есть крылья!

Каждый человек, должно быть, чувствует эти крылья в себе. Многие люди говорили мне, что часто летают во сне. Мы все понимаем, что у нас есть эти "духовные крылья" и, тем не менее, всякий знает, насколько эти крылышки маленькие, насколько тяжело, даже, быть может, невозможно, поднять на этих крыльях весь массив бессознательного, становящегося! Всё это, сам того не понимая, я изобразил на своей картине ничего, собственно, не изображая а так, водя рукой по бумаге в каком-то неясном потоке.

Что-то внутри меня будто бы знало гораздо больше, глубже, чём то "я" которым в плену заблуждения я считал себя. И, я чувствовал это, я творил будто бы пустотой из пустоты. Я уже говорил раз другой о задумчивости, что наиболее глубокой является та, когда человек ничего не думает. Вот это было что-то похожее, родственное. Только здесь я творил пустотой из пустоты, творил, ничего не творя. Это явления одного порядка.

Я вновь взялся за краски, но на этот раз в руке моей оказалась не только черная. Я по какой-то ошибке коснулся также белой и синей так что вскоре на кончике кисти намешался цвет грозового облака. Как и в прошлый раз я попросту водил рукой по бумаге не понимая что творю. Так родилась во мне женщина. Дева, защищающая себя руками от грозового облака. И я понял - это как будто бы тоже я, только очень слабая моя часть, быть может это моя давно погибшая мать, которая пряталась от мира, от себя самой в яростной защите религиозных догм, которая боролась, кричала и, в то же время, отчаянно трусила перед жизнью. Я удивился этому образу, но принял его. Принял со всеми вниманием и преданность на какие только был способен. В конце концов он тоже вырос из моего сознания.

Какая бессмыслица - этот жест защиты и, в то же время, как много в нём глубины и боли, как много в нём человеческого. Как, должно быть, сказал бы большой поэт, слишком человеческого.

Я всегда отличался некоторым высокомерием, но вдруг, глядя на эту картину, мне стало ужасно, как никогда прежде, жаль людей, жаль нас всех.

3

С душевным трепетом я нес мои новые творения моему светлому мастеру.

Но, увы, нет, он совершенно их не понял. Они оказались чужды его солнечному духу, его типу духовности. Он посмотрел на них почти что с отвращением, я видел, что они ему неприятны, что ему хочется поскорее закрыть мою папку и никогда больше их не видеть.

Я сел на табурет возле окна в печали и задумчивости. За деревьями, на которых весело щебетали воробьи, носились, играя, дети.

Я знал, что вечером понесу свои картины другому человеку - философу. Но и тут я не был уверен до конца, хочу ли их показывать. В них было столько личного, столько кровного, моего, что я боялся обжечься ещё раз.

Я показался вдруг себе очень одиноким. Никогда прежде одиночество не мучило меня так сильно ведь, в сущности, я привык быть один. У меня не было близких друзей в школе. Да, у меня были приятели, но это другое. Я точно не стал бы показывать картин приятелям. Вряд ли они бы меня поняли. Мой дед, предчувствуя, что я иной, что я отличаюсь от многих окружавших меня как-то раз, давным давно сказал мне

- Разговаривай с людьми на их языке"

И я запомнил это так, что всегда старался следовать этому совету. Быть может именно он защитил меня от насмешек толпы. Не могу сказать что я притворялся: ложь была бы мне противна. Просто если какая-то мысль или идея не находила во мне отклика, я либо молчал, либо слегка кивая головой старался избегать прямого ответа. Иногда мне казалось, что из-за этого я будто теряю себя, точно если бы я выражал свою личность более открыто, мне самому было бы гораздо проще прочувствовать своё "я". Но я уже ничего не мог с собой поделать. Дедушкин совет точно слился со мной, стал неотделимой от меня частью меня самого.

Сегодня... Сейчас всё было иначе. Мне казалось будто я переполненная чаша. Мне хотелось поделиться. Это чувство было парадоксальным как и многие другие, ведь чем я мог поделиться? Отрывками открывающейся мне правды? Но чем ещё может поделиться человек как не своими вопросами и маленькими предчувствиями? Да, люди составляют философские системы, воображая будто поняли как функционирует мир, но разве не оказывается после, что всё это вещи искусственные и что, в сущности, правыми оказываются одна-две верных интуиции? Системы - это иллюзии, хотя и весьма приятные. Человеку всегда мило воображать, будто он ощутил, поймал и построил целое. Но один-два укола жалом пчелы-жизни и всё рушится. Самые устойчивые здания падают, летят крыши, бьются оконные стекла. Ничего не остаётся. Только одна-две интуиции которые уже другие мыслители, иные люди, используют как камни своего фундамента.

Нет, что-то здесь не так во всей философии. Она похожа не мёртвое море, сколько ни пытаешься в него нырнуть - всё всплываешь. Гораздо более глубоким мне казался теперь путь мистического открытия, проникновения, пусть неясный, пусть скользкий, даже страшный. Здесь что-то говорило за меня через меня, нечто огромное, бесконечно меня превосходящее становилось через меня. Это занимало меня чрезвычайно. Но поймет ли меня мой философ? Человек, для которого разум - превыше всего, а логика - царица наук! Что-то говорило во мне: вряд ли. Даже не надейся. Нет.

*

Настоящее одиночество возникает не тогда, когда человек одинок сам по себе, с детства. Гораздо сильнее оно ощущается тогда, когда нам кажется, будто мы встретили кого-то очень близкого нам, а потом мы от этого человека отдаляемся. Нечто подобное я ощущал сейчас. Во мне ещё тлела надежда быть понятым, но она гасла с каждым мгновением, с каждой минутой. Я чувствовал, как отдалялся от каждого из своих учителей и становился по-настоящему одинок. Быть может впервые в жизни.

*

Вечером того же дня я всё же был у философа. Некоторое время мы обсуждали антиномии Канта очень тогда меня занимавшие, но затем я развернул свой альбом. Философ отвернулся и, как мне показалось, сначала сделал вид будто совсем ничего не видит, но после всё-таки обернулся и сказал:

- Я знаю что ты этим балуешься.

Слово "балуешься" больно меня кольнуло, но я стерпел, смолчал. Он внимательно посмотрел на мои работы, сказал нечто вроде "это неплохо", но комментировать не стал. Вряд ли он увидел в них "красоту" ведь, в сущности, "красотой" мои картины не были. Они вообще не имели к красоте никакого отношения. Некоторые из моих работ (а их набралось около тридцати) были совершенно антиэстетичны, эстету они показались бы надругательством над всяким представлением о красоте. И тем не менее и они тоже были искусством. Только совсем другим.

Аттестация

1

Видя ограниченность других людей в той или иной осязаемой форме, скажем, в их неспособности воспринимать физику, математику, мистику или же философию, я понимал, что однажды наткнусь на подобную ограниченность в себе. Должно быть это будет один из самых драматичных и ужасных моментов моей жизни. Мне хотелось бы чтобы это случилось как можно позднее.

Я давно оставил попытки показать свои работы другим людям. Я продолжал свои занятия только потому, что они были нужны мне самому. Картины стали со временем основным средством самопознания.

Тем временем, пока душа моя отдавалась интуитивным абстракциям, в мастерской я занялся дипломной работой на тему Зевса и Данаи. Не скажу, что моему мастеру понравилась эта идея, но он её всё же принял. Это был компромисс: мне нужен был миф, мастеру - понятные, осязаемые видимые формы. Тем более нас аттестовывала комиссия: нужно было показать чему я научился за долгие шесть лет. Я мог изображать людей, подбирать цвета и краски, знал античное искусство и прочее прочее. Я стоял перед комиссией и рассказывал миф, делился фотографиями уже существующих интерпретаций от Рембрандта до Климпта и, защищая себя, доказывал, что способен привнести нечто новое в понимание темы.

Не знаю что обо мне подумали все эти господа, но аттестацию они нам, к большой нашей радости, дали. Теперь я имел право называться художником Я мог окончательно отделиться от отца, участвовать в выставках и продавать свои работы. Не те, что занимали всё моё существо, а, скорее , те, изготовлять которые меня научил мой мастер.

*

Всё так же как и прежде я любил дождь. Как и прежде я был очень одинок. Я не был отверженным, меня принимали с улыбками но я знал: стоит мне уйти как обо мне никто не вспомнит. Мои милые натюрморты были красивы, но это была красота повседневности, такая, что радует глаз но о которой, стоит ей исчезнуть с чьей-либо стены, никто не выразит сожаления. Они были красивы как мимолётное облако на небе, как трава на газоне. Эта красота была ничто. Она была и её не было.

Я шел по парку когда перебирал в голове все эти мысли как вдруг заметил, что кто-то идёт за мной следом. Обернувшись, я увидел невысокую девушку с нашей школы. Заметив что я обратил не неё внимание она смутилась но, преодолев неловкость, подошла ко мне. Она хотела о чём-то меня спросить, но замялась и не смогла и вместо слов лишь весело рассмеялась.

Её смех оказался заразительным и я рассмеялся тоже. Затем она обронила:

- Я видела твою защиту. Только скажи честно, ты ведь не это хотел изобразить и сказать.

- С чего ты это взяла

- Просто почувствовала. Так, просто.

Я был удивлён, но ничего ей не ответил. Мы шли молча но, как ни странно, мне не было неловко от её присутствия. Я шел к себе домой, а она просто шла рядом. Дойдя до своего подъезда я сказал ей:

- Идём со мной.

И она вошла.

2

- Эта картина пришла мне в голову когда я читал притчу Кафки, - неторопливо говорил я.

Она о том, что в мире есть двери, они кажутся закрытыми, но нам нужно понять, что это не так. Нужно попробовать потянуть за ручку. Возле дверей стоят стражники, но иногда они занимаются своими делами. В общем, нужно просто идти.

Я волновался. Присутствие чужой девушки придавало моей речи дополнительное волнение. Иногда я сбивался что, вообще-то, не очень мне свойственно. Она глядела внимательно и молчала, молчала. Я не знал что и думать. Может завтра она будет рассказывать своим подружкам обо мне и весело хохотать...

- Эта картина и земле и о небе. Вернее и земном и о небесном. Конечно же это всего лишь натюрморт со статуэтками. Я в ту минуту думал о статуэтках моей бабушки. У неё были не такие, но... Впрочем, ни о чем я не думал. Я могу лишь предположить, что думал. Я просто вожу рукой и она сама рисует, понимаешь?

Она кивнула. И, не сказав ни слова, вынула с кармана платья крохотный блокнот. Когда она его раскрыла, я обнаружил в нем удивительные картины. И... Это тоже была, как и у меня, неполная абстракция. Девочка искала формы в глубине своего сознания.

- Нужно искать открытые двери, - тихо произнесла девочка. Поверь, с людьми это также. Есть люди, которые открыты для нас, а есть те, что не раскрываются перед нами сколько ни пытайся. Не бойся. Ведь не попробуешь открыть - не узнаешь.

Она говорила мне мои собственные слова. Мне было неловко и, вместе с тем, я был рад, что им нашлось новое применение.

Когда девочка ушла, на улице шел дождь.

Так всегда бывает, когда происходит нечто важное.

3

Кто-то, быть может, подумает, что самое время превратить эту маленькую повесть в любовный роман, но это не так. Наверное кого-то я разочарую, но никакого романа не получилось. Да, раз или два я нашел себя в объятьях этой девушки, но всё закончилось также внезапно как началось. Она испугалась чего-то во мне и вырвалась прочь. Должно быть её оттолкнула моя холодность, всегда мне присущая. Она поняла что я не привязываюсь к людям, ведь даже от любимого прежде философа я в конце концов отошёл без всякого сожаления. Я стремился к ясному как морозный чистый воздух в солнечный день сознанию, во мне не было тепла, не было глубоких чувств, было очень мало сострадания. Я не мог понять - это норма или же болезнь. Я заметил, что существует два типа религиозности. Мне было трудновато выделить их совершенно чётко, но я чувствовал что, тем не менее, они существуют. Первый- это путь разума или сознания, кристальной ясности и чистоты мысли. Это тот путь, которого я желал, тот, что был наиболее мне близок. Это путь мыслителя Спинозы, это путь тех, кто говорил, что существует только лишь сознание. Это путь тех, кто верил, что мир создан "изначальным человеком-пурушей" и нам достаточно осознать это тождество, чтобы войти в духовный мир. Это также дорога людей который выбрали осознать пустотность всего, в том числе себя самого. И это узкая тропинка для так называемых гностиков, которые решили, прежде всего, понять что они такое. Всё это в деталях очень разные дороги, но общее у них одно - люди, по ним идущие, хотят что-то осознать. Именно такую тропу жаждало выбрать и моё сердце.

Но я знал, что есть и другая, по ней идут те, кто развивает чуткость своего сердца, кто взращивает в душе своей сострадание. Эта тропа была бесконечно далека от меня. Если я делал в своей жизни что-то хорошее, то совершал это потому что так надо, но едва ли по чувству. Некоторые люди, улавливая это своим шестым чутьём, отворачивались от меня, ибо им казалось, что я напрочь лишён "человеческого". Также, должно быть, произошло и с этой девушкой. В какой-то момент она исчезла из моей жизни и никогда больше не вернулась. Позже от общих знакомых я узнал, что она даже уехала в другой город чтобы никогда меня больше не видеть. Мне было жаль, что я так сильно её задел но, в сущности, что я мог поделать? Была ли это та самая точка моей ограниченности, встречи с которой я так боялся прежде? Возможно ли совместить пути сердца и путь сознания? Мог ли я изменить себя и, главное, была ли в том потребность внутри?

Маятник

Я не знал куда мне идти дальше. Быть может и мне, в конце концов, стоило уехать? Ничто не держивало меня в этом городе. Я любил обоих своих учителей но в то же время чувствовал, что мне нужно идти дальше. Идти к чему?

С некоторой натяжкой каждого из них можно было называть, как это принято говорить о взрослых, сформированным человеком, но что, в конце концов, это такое, сформированный человек? Хочется ли мне быть "сформированным человеком? Едва ли. Скорее мне хотелось бы стать "сознающим себя, понимающим что с ним происходит континуумом", гибким, пластичным, принимающим любые формы пластилином природы, способным, тем не менее, к осознанному восприятию каждого мгновения своей жизни. Примерно этого хотел я для каждой минуты своей жизни. В конце концов жизненная позиция, мировоззрение, картина мира - всё это так или иначе может меняться в зависимости от внешних причин, такие как наличие или отсутствие должной информации, количество жизненного опыта и прочее, менее важное. Если и было что-то, что оставалось привлекательным всегда - это осознанность как ясное понимание происходящего, своих мотивов и поступков. В конце концов на этом коренится самая банальная честность к себе - то, чем мне непременно хотелось бы обладать. Больше всего я боялся обмана. Потому что всё остальное можно стерпеть. Потому что нас равным счётом обманывают и чувства, и логика. Если есть кто-то или что-то, кто может относиться к нам без доли лжи - это мы сами.

*

Не могу сказать что я вполне понял хоть кого-то из своих учителей. Я понял в них только то, что было важно для меня. Были ли они личностями для меня - это осталось загадкой. Я придумал светлого и темного учителя, но каждый хоть сколько-нибудь разумный человек понимает, что всё это - условности. Мне было интересно узнать, что это такое - неспособность видеть другого. Это моя личная особенность или же всеобщая черта людей, плохо осознаваемая и редко обсуждаемая. Философские традиции колеблются в этом смысле от трактатов, для которых нормой является доказательство существования других субъектов лишь на относительном уровне до мистического учения о том, что каждый человек должен соединиться со свои Ка- изначальной задумкой о нём. Как мне жить между двумя этими полюсами я не понимал. Я выбрал осознанность саму по себе чтобы понаблюдать и посмотреть куда эта река меня принесет. Будет ли это берег или же вечное течение вод - покажет время.

Я знаю, что всегда делаю выбор даже если мне кажется что я выбираю быть нейтральным. И сейчас, говоря о течении, я понимаю, какую сторону вечно качающегося маятника я выбрал - это сторона потока, только лишь сознания. Но, быть может, рано или поздно меня вынесет в другую сторону? Быть может жизнь - это и правда маятник, может она - вечное изменение и в этом смысле тоже? Как знать!?