Сражение при Баин-Цагане — последний гвоздь в гроб военной доктрины Троцкого-Тухачевского

Глава 1

Часть 1

Что на самом деле представлял собой «инцидент у Номонхана»?

Военный конфликт лета 1939 года между МНР и Маньчжоу-Го, в котором в качестве союзников противоборствующих сторон выступили СССР и Японская империя, принес Советскому Союзу кроме чисто военной победы ещё и значительные политические преференции — летом 1941 года японская армия, получившая жестокий урок у Номонхана, вынуждена была уступить флоту пальму первенства в решении стратегических задач, забыть о планах войны с СССР и согласиться с южным направлением будущей японской агрессии.

Всё это так. Но осталась в истории этого инцидента одна страничка, которую советские (да и российские) историки старались пролистнуть, не вникая в подробности — и эта страничка посвящена трехдневным боям за гору Баин-Цаган, боям, хоть и формально окончившихся нашей победой, но в то же время начисто перечеркнувших все основополагающие постулаты тактики и стратегии, на которых создавалась и развивалась Красная Армия.

Мы же эту страничку старательно изучим — дабы понять, почему бронетанковая армада численностью почти в полтысячи бронеедениц, долженствующая, по мысли советских стратегов, сокрушать вражеские корпуса и армии, не смогла справиться с одной-единственной вражеской дивизией, и мало того что не справилась — была этой дивизией наполовину истреблена.

Для чего из жарких монгольских степей июля 1939 года вернемся на пятнадцать лет назад, в Москву, в Генштаб РККА, где в это время создавалась советская теория «Глубокой операции».

Имя советского военного теоретика 20-х годов, комкора Владимира Кириаковича Триандафиллова, стало вновь известно широкой общественности в 90-е годы прошлого века благодаря стараниям беглого шпиона (а по совместительству «историка») Владимира Богдановича Резуна, ваяющего свои эпохальные опусы под псевдонимом «Виктор Суворов».

Именно благодаря мистеру Резуну читающая публика услышала о теории «глубокой операции», разработанной в двух книгах вышеуказанного выдающегося теоретика — «Размах операций современных армий», которая вышла в 1925 году, и «Характер операций современных армий», увидевшей свет через четыре года.

Эта теория объявлялась мистером Резуном эпохальным открытием в области военных наук, её разработчик был оным автором назначен военным гением, а все схожие теории, разработанные за рубежом — признаны жалкой калькой с творения трагически погибшего во цвете лет (12 июля 1931 года комкор В.К.Триандафиллов погиб в авиакатастрофе) советского Мольтке.

Ничтожной пародией на теорию «глубокой операции» была, по мнению вышеуказанного беглого штирлица, и разработанная Генеральным штабом Германии идея блицкрига, а Гудериан, Манштейн и Браухич были, по твердому убеждению мистера Резуна, не более чем презренными плагиаторами, укравшими у РККА эту блестящую идею.

К сожалению, вместе со злодейски расстрелянными в подвалах Лубянки военными гениями Тухачевским, Гамарником, Якиром и Уборевичем (и иже с ними) канула в лету и Великая Военная Теория — отчего произошла катастрофа июня 1941 года и все остальные наши горести и напасти начала войны.

Да, бесспорно, чертовски соблазнительно — признать Россию родиной идеи молниеносной войны. Приятно думать, что не матёрые военные профессионалы — немецкие генералы — а наши самородки, бывшие поручики и унтера царской армии, нашли блестящий выход из безнадёжного позиционного тупика Первой мировой.

Но, к сожалению, это не будет правдой — как бы нам ни хотелось обратного. А нет ничего хуже, чем обманывать себя…

Правдой является тот факт, что теория «глубокой операции» разрабатывалась Триандафилловым (а затем, после смерти последнего, была изящно присвоена Тухачевским) в общем мейнстриме троцкистской теории «перманентной революции» и являлась, если можно так выразиться, военно-теоретической её частью.

Изначально же теория «глубокой операции» имела посыл троцкистской военной школы, и фактически сводилась к прорыву позиционного фронта чудовищным материальным превосходством и развитию операции в глубину до исчерпания возможностей снабжения.

Фактически теория «глубокой операции» создавалась для обоснования возможности разгрома любой европейской страны в одной, максимум двух последовательных операциях, и своей главной целью ставила захват территории — в чём кардинально отличалась от теории блицкрига, главным моментом которой был разгром армии противника.

В этом, кстати, нет ничего удивительного — немцы разрабатывали теорию блицкрига для переноса решения стратегически трудноразрешимых задач в оперативную плоскость, «глубокая операция» же служила для «расширения базиса войны» путем «советизации» захваченных территорий и использования их ресурсов для успешного окончания войны.

Пока войны не было — теория «глубокой операции» худо-бедно, но служила теоретическим базисом стратегии (и оперативного искусства) РККА.

На её постулатах строилась армия, формировались штаты соединений и частей, проводились учения (наиболее известные — Киевские 1935-го года и Белорусские 1936-го), заказывалась военная техника и шло обучение комсостава.

И вот началась война. И даже не война, а «военный конфликт» — в далёких монгольских степях на границе с Маньчжурией, у никому доселе неизвестной речки Халхин-Гол.

С точки зрения советского Генштаба, это была идеальная возможность на практике проверить теорию «глубокой операции» в, так сказать, лабораторных условиях, без серьезного риска и с минимальными потерями.

Теория «глубокой операции» требовала создать над противником серьезный перевес в силах — этот перевес был создан (против 25 японских батальонов у нас было 35, против их 1283 пулеметов мы имели 2255, против их 135 полевых орудий мы выставили 220, против их 142 противотанковых и батальонных орудий у нас было 286).

Теория «глубокой операции» требовала сконцентрировать на направлении главного удара большие танковые массы — эти массы были сконцентрированы (против 120 легких японских танков и броневиков мы выставили 498 танков и 346 бронемашин).

В общем, сделано было всё — а в результате?

В результате мы одержали победу. За два месяца боёв мы убили 17 045 японских солдат и офицеров, и ещё как минимум более тридцати тысяч ранили, мы захватили почти всю тяжелую технику двух японских дивизий и двух отдельных артиллерийских полков, мы навсегда отбили охоту у японцев пробовать РККА на излом и… мы навсегда (как тогда казалось) похоронили в песках у Баин-Цагана теорию «глубокой операции».

И сделала это 11-я легкотанковая бригада комбрига М.П. Яковлева.

В ночь на 3 июля ударная группа генерала Кобаяси (23-я пехотная дивизия в составе 71-го и 72-го пехотных полков, 26-й пехотный полк, два отдельных артиллерийских дивизиона) начала переправу на западный берег реки Халхин-Гол в районе горы Баин-Цаган и к восьми часам утра, полностью переправившись, захватила эту господствующую высоту, после чего, закрепившись, выслала разведдозоры к югу.

Для того чтобы переломить весьма опасную ситуацию (японцы ставили под угрозу снабжение всех советско-монгольских войск на восточном берегу Халхин-Гола), командующий 1-й армейской группой комкор Жуков отдал приказ своему подвижному резерву нанести удар по японцам и отбросить их за реку.

В 9 часов утра 11-я отдельная лёгкотанковая бригада вошла в боевое соприкосновение с японцами — и с этого момента началось Баин-Цаганское сражение.

Что представляли из себя прорвавшиеся на западный берег Халхин-Гола японцы?

Согласно справочнику «Nomonhan. Japanese-Soviet Tactical Combat 1939», 23-я пехотная дивизия (на западный берег переправились два её пехотных полка) имела в своём строю около 12 тысяч солдат и офицеров, 17 37-мм противотанковых орудий «тип 94», 36 75-мм полевых пушек «тип 38» (лицензионное крупповское орудие, сродни нашей «трёхдюймовке») и 12 100-мм гаубиц (правда, неизвестно, переправили ли их японцы на западный берег — справочник на этот счет ничего не пишет), плюс к тому в каждом пехотном батальоне было по две 70-мм батальонные гаубицы.

Кроме того, в отдельных дивизионах у японцев имелось ещё четыре батареи противотанковых орудий — всего, таким образом, группа Кобаяси могла рассчитывать на 33 противотанковые пушки. Надо сказать, негусто.

В 11-й ОЛТБ по состоянию на утро 3 июля насчитывалось 156 лёгких танков БТ-5. Вместе с танкистами в атаку на японцев двинулась также 7-я мотоброневая бригада (154 бронеавтомобиля БА-6, БА-10, ФАИ), бронедивизион 6-й монгольской кавалерийской дивизии (18 бронеавтомобилей БА-6), приданный в качестве усиления 3-му батальону 11-й танковой бригады, и бронедивизион 8-й монгольской кавалерийской дивизии (19 бронеавтомобилей БА-6 и БА-10), помогавший 2-му батальону вышеозначенной бригады.

Таким образом, против одной слегка усиленной японской пехотной дивизии, располагавшей тридцатью тремя противотанковыми орудиями, советско-монгольские части выставили около трехсот сорока бронеедениц — иными словами, на каждую японскую противотанковую пушку пришлось по десять наших танков и бронеавтомобилей.

У японцев, правда, в роли «противотанкового средства» имелись также разного рода экзотические девайсы вроде старательно расписанных советской пропагандой смертников с минами на бамбуковых шестах — но реального боевого значения эти изыски не имели.

Если отбросить в сторону весь ворох пропагандистской шелухи, которым густо покрыты события у Баин-Цагана — то с прискорбием можно констатировать крайне неприятный факт.

Советско-монгольский бронетанковый кулак не просто не разбил японцев в первые же несколько часов боя — но, фактически, был ими разгромлен.

Да-да, именно разгромлен, и лишь помощь подошедших позже 149-го и 24-го стрелковых полков, артиллерийского полка и нескольких отдельных артиллерийских дивизионов, помогла выправить ситуацию, грозившую перерасти в катастрофу.

11-я ОЛТБ, 7-я МББ и два монгольских бронедивизиона на протяжении целого дня безуспешно атаковали едва успевших окопаться японцев — и к исходу 3 июля, потеряв более половины танков и бронеавтомобилей, вынуждены были отказаться от мысли захватить гору Баин-Цаган.

11-я ОЛТБ за этот день безвозвратно потеряла 84 танка, а потери 7-й мотобронебригады и монгольских бронедивизионов, по глухому признанию Жукова, «были ещё больше».

Японцы, мало того что не были наголову разбиты нашим танковым тараном — утром 4 июля они перешли в контратаку — и это стало моментом истины.

Таким образом, вся теория «глубокой операции», предполагавшая, что огромный численный перевес в силах и средствах сам по себе гарантирует победу — летела к чёрту! Японцы начисто опровергли изыски кабинетных стратегов троцкистской школы!

Одна пехотная дивизия, весьма скудно снабженная средствами противотанковой обороны, наскоро окопавшаяся в чужой степи, имевшая весьма ограниченные запасы амуниции — выставив против танковой армады врага силу духа и решимость умереть, но не сдаться — выстояла и удержала свои позиции. И 340 танков и бронеавтомобилей ничего не смогли с ней сделать!

Да, к четырем часам утра 5 июля сопротивление японцев было наконец сломлено. На склонах горы Баин-Цаган они оставили более трех тысяч трупов, большая часть артиллерии 23-й дивизии была уничтожена советско-монгольскими войсками.

Сила, как известно, солому ломит — но что характерно для этого сражения?

Японцы отошли на восточный берег реки, и, что бы по этому поводу ни вещали заядлые коммунистические пропагандисты, — сделали это по своей воле. Возможности сопротивления были исчерпаны, фокус, как говорится, не удался — стало быть, нужно уходить.

Никаких толп унылых пленных, никаких захваченных знамен — японцы оставили на склонах горы лишь своих павших и свои разбитые пушки; они ушли, забрав с собой раненых, уступив превосходящим силам врага, чтобы уже на том берегу начать всё с начала.

Такое отступление стоит иных побед!

Случилось это отнюдь не потому, что наши танкисты оказались слабее духом, чем враг — с силой духа, храбростью и решительностью у ребят комбрига Яковлева как раз всё было в порядке, и страшные потери этой бригады говорят именно об этом.

Поражение наших бронетанковых сил при Баин-Цагане произошло не 3 июля 1939 года — оно случилось гораздо раньше, в ноябре 1931 года, когда заместителем наркома обороны по вооружению стал будущий маршал Тухачевский, и когда теория «глубокой операции», как-то незаметно вдруг ставшая детищем Михаила Николаевича, прочно утвердилась в советской военной доктрине.

И именно этой теории РККА обязана появлением в её рядах огромных количеств танков Т-26 и БТ с «картонной» броней!

Советский Союз, надрывая все силы, строил заказанные маршалом Тухачевским танковые орды (к 1939 году было построено более 11 000 Т-26 и около 6000 БТ) — долженствующие, по мысли выдающегося стратега, в день М обрушится на врага и задавить его своей массой.

Именно по этому сценарию, кстати, и строились знаменитые манёвры 1935-го и 1936-го годов — на них глазам изумленных иностранных наблюдателей предстали колоссальные танковые армады, с необычайной лёгкостью взламывающие оборону «врага».

Теория «глубокой операции», казалось, окончательно обрела плоть и кровь, вернее, сталь и огонь — и не было, по мнению военачальников троцкистской закваски, в мире силы, способной выдержать удар этих колоссальных танковых масс.

Критерий теории — практика. И сгоревшие танки бригады Яковлева лучше сотен многоумных теоретических исследований показали командованию РККА, что «глубокая операция» — миф, старательно разработанный блеф, пустышка и не более того.

И не надо пытаться объяснить жуткие потери наших танкистов тем, что их не поддержала пехота, не подошедшая вовремя к полю боя — на Киевских манёврах 1935 года 45-й механизированный корпус А.Н.Борисенко (в составе 133-й механизированной бригады Я.К.Евдокимова и 134-й механизированной бригады С.И.Богданова) контратаковал «синих», захвативших позиции на восточном берегу реки Ирпень, в плотных танковых порядках — вам это ничего не напоминает?

Почему бой 3 июля 1939 года сложился столь катастрофично для советских бронетанковых войск — мы расскажем во второй части этого очерка.

Часть 2

Роковые ошибки базового планирования

Будучи орудием перманентной революции, теория «глубокой операции» страдала тем же, чем и вся троцкистко-марксистская идеология — оторванностью от жизни, начетничеством, догматизмом, а самое главное — ошибочностью исходных данных.

Почему Советская Россия с треском проиграла польскую войну? Почему «поход на Вислу» товарища Тухачевского закончился почти полным истреблением войск Западного фронта? Почему Советскому правительству пришлось пойти на подписание омерзительного Рижского мира, оставившего под пятой польских интервентов пол-Украины и половину Белоруссии?

Из-за роковых ошибок базового планирования.

Ослепленные успехами в России, большевики экстраполировали опыт своей борьбы с «внутренней» контрреволюцией на конфликт с новорожденной Польшей — и проиграли, не могли не проиграть.

Уповая на «революционный взрыв» среди малоимущих слоёв польского общества, большевистское руководство намеренно не замечало национального фактора — который, к глубокому сожалению господ Троцкого и К, оказался значительно сильнее фактора классового; более того, именно национальный фактор, или, иными словами, национальное самосознание польского народа, угроза для его национальной самоидентичности, угроза утраты только что полученной независимости — позволили Пилсудскому мобилизовать доселе бегущую польскую армию и, ударив во фланг подошедшим к Висле ордам Тухачевского, разгромить Западный фронт, только пленными захватив более ста тысяч человек; потери же Красной Армии в тяжелом вооружении и амуниции вообще не поддавались учёту.

Но национальным спортом в России издревле считалось многократное наступление на грабли; и военные теоретики молодой Красной Армии, засев за создание теории грядущей войны, опять повторили этот манёвр — а как же иначе? Ведь верховным гуру у них числился сам Великий и Ужасный Ходок на Вислу — товарищ Тухачевский!

Оный товарищ был известным теоретиком будущей войны и революционного освобождения Европы и Азии от «гнета капитала» — которому бойко подпевали прочие пропагандисты перманентной революции, типа Ильи Дубинского (каковой в своей книге «Восставшая Индия» воспевал будущий поход РККА за Гиндукуш) или Виталия Примакова (после службы военным атташе в Кабуле разразившегося опусом «Афганистан в огне», в котором потребовал незамедлительно ввести туда «ограниченный контингент советских войск» — заметьте, книга эта написана в 1930 году!).

Посему нет ничего удивительного в том, что идейный базис теории «глубокой операции» целиком и полностью принадлежал Михаилу Николаевичу Тухачевскому — за чьим левым плечом маячила бородка Льва Давыдовича Троцкого…

Каковы же были идеи товарища Тухачевского применительно к анализу будущей войны?

Товарищ Тухачевский не утруждал себя вопросами соотношения сил, изучением мобилизационных ресурсов, анализом штатных структур вражеских дивизий и корпусов — к чему? Ведь будущая война будет не войной наций, а войной классов!

Посему нет смысла изучать технику и вооружение армий сопредельных стран — достаточно будет разбросать над их территорий несколько миллионов листовок — и победа в кармане!

А как же! Ведь «рабочий класс всех стран, ведя ожесточённую классовую борьбу со своей буржуазией, вместе с тем мешает нападению империалистов на наш Советский Союз, сознательно защищая его как ударную бригаду мирового пролетариата… Защита рабочим классом капиталистических стран своего международного социалистического отечества, батрачество и беднота деревни — всё это будет создавать широкую базу для революционного повстанческого движения в тылу у наших врагов».

Отлично! Стало быть, по мнению товарища Тухачевского, у Красной Армии не будет особой необходимости готовиться воевать с врагом всерьез — ведь есть же мировой пролетариат! Достаточно будет лишь грамотно настроить агитацию и пропаганду — и дело в шляпе!

И именно вопросу ПРАВИЛЬНОЙ организации агитации и пропаганды товарищ Тухачевский посвящал львиную долю своих военно-теоретических трудов.

«Если мы медленно и постепенно будет вливать агитационные силы, то влияние их будет ничтожно. Необходимо одновременное шумное влитие свежего революционного потока, способного сломить апатию и одухотворить войска желанием боя и стремлением к победе. Но движение этого потока обязательно должно быть поставлено на рельсы. Должны быть заранее разработаны лозунги и тезисы, с которыми вся агитационная масса должна с полным единомыслием влиться в войска. Только при таких условиях может получиться ударная успешная пропаганда. Эти удары должны сопровождаться самыми интенсивными кампаниями — литературными, плакатными и прочими. Организация агитпунктов на всех этапах, широкое применение музыки, широкое развитие плакатной системы и прессы, устройство театров и прочее — всё это может и должно дать блестящие результаты».

Вместо разработки вопросов тактики — «применение музыки и широкое развитие плакатной системы»; вместо создания теории и практики оперативного искусства — «одновременное шумное влитие свежего революционного потока»; вместо подготовки внятной стратегии — эфемерный мираж «глубокой операции»; и эти люди ГОТОВИЛИСЬ К ВОЙНЕ!?

Впрочем, надо отдать должное товарищу Тухачевскому, с 1931 по 1935 год бывшему заместителем наркома обороны по вооружению — кроме плакатов и тезисов, оружия идеологического, он всё же посчитал нужным вооружить Красную Армию танками и пушками, оружием, так сказать, реальным.

Но вот насколько реальным?

Что является квинтэссенцией теории «глубокой операции»?

Создание на достаточно широком участке фронта абсолютного превосходства над противником в силах и средствах, затем — массированный удар танковых масс при поддержке артиллерии и пехоты на всю глубину оперативной глубины вражеского фронта, а вслед за ним — непрерывное наступление до полного израсходования накопленных ресурсов живой силы и техники с целью максимально возможного захвата вражеской территории.

На которой (территории) пропагандисты товарища Тухачевского тут же зачнут заниматься «организацией агитпунктов на всех этапах, широким применением музыки, широким развитием плакатной системы и прессы, устройством театров» — с целью максимально быстрой «советизации» захваченных территорий для «расширения базиса войны».

Для такого modus operandi требовалось оружие с определенными свойствами — которое товарищ Тухачевский и заказывал промышленности; причём БОЕВЫЕ возможности этого оружия изначально приносились в жертву его МАССОВОСТИ — ибо теория «глубокой операции» отнюдь не требовала от танка способности успешно вести огневой бой с окопавшимся противником.

Теория «глубокой операции» требовала от танка ДОЕХАТЬ до вражеских городов, лежащих в глубине его территории — где, приветствуемый революционным пролетариатом, он явился бы живым символом свободы, принесенной угнетенным массам.

Танки, заказываемые товарищем Тухачевским (объективности ради надо сказать, что датой рождения Т-26 принято считать 13 февраля 1931 года, когда РВС СССР постановил принять на вооружение Красной Армии танк Vickers Е) чётко делились, в соответствии с английскими традициями, на «пехотные» и «крейсерские».

«Пехотные» танки (английские же «Виккерс шеститонный», ставшие у нас Т-26, с маломощным моторчиком в 90-120 лошадиных сил), побригадно приданные стрелковым корпусам и побатальонно — стрелковым дивизиям, должны были взламывать вражеский фронт вместе с массами пехоты.

«Крейсерские» (танки серии БТ, родоначальником которых был танк американского конструктора Кристи) же предназначались для усиления удара и развития дальнейшего успеха — для чего имели мощные двигатели (американские же моторы «Либерти», лицензионно выпускающиеся в СССР, мощностью в 500 лошадиных сил) и смешанный вид движителя — на колёсах и гусеницах.

Поскольку разработанная Триандафиловым теория «глубокой операции» требовала создания над противником максимального превосходства — эти танки строились в гигантских количествах.

Но были ли они действенным оружием против врага, готового сражаться?

Таким оружием эти танки НЕ БЫЛИ.

Первые противотанковые пушки появились уже в 1918 году — чего товарищ Тухачевский не мог не знать.

Не мог он не знать и того, что в 20-30-е годы широкое признание в Европе получили противотанковые ружья.

Например, швейцарское тяжелое самозарядное магазинное противотанковое ружье Soloturn S 18-100 появившееся в 1932 году, имело отличные (относительно бронирования советских танков) показатели по бронепробиваемости — 40-мм броня поражалась им на дистанции 100 метров, бронеплита в 35 мм пробивалась на расстоянии в 300 метров, а на пятистах метрах пробивался лист броневой стали толщиной в 27 мм.

Учитывая, что броня и Т-26, и БТ нигде не превышала 25 мм — их шанс уцелеть под огнем этих противотанковых ружей равнялся нулю.

Да что там швейцарцы! Японское 20-мм противотанковое ружье «Тип 97», попарно входившее в состав пулеметных рот пехотных батальонов (японская пехотная дивизия по штату должна была иметь 72 ПТР этого типа) уверенно пробивало со 100 метров тридцатимиллиметровую танковую броню.

А ведь речь идёт только о противотанковых ружьях! О серьезном же единоборстве танков Т-26 и БТ с противотанковыми пушками вообще можно не говорить — тут, как говорится, без вариантов.

Танки Т-26 и БТ могли бы успешно действовать на поле боя и в глубине обороны противника лишь в одном-единственном случае — если бы армия противника была заранее, ещё до первых выстрелов, деморализована и распропагандирована марксистскими агитаторами; только при этом условии у гигантских орд советских картонных танков появлялся бы шанс на победу.

И НИКАК ИНАЧЕ!

3 июля 1939 года сто пятьдесят шесть танков БТ-5 одиннадцатой легкотанковой бригады пошли в атаку на наспех окопавшихся японцев, за час до этого захвативших гору Баин-Цаган, с северо-запада.

С юга в наступление на гору Баин-Цаган пошла 7-я мотобронебригада (154 бронеавтомобиля).

Мы действовали не в одиночку — атаку советского бронетанкового кулака поддержали два мотобронедивизиона монгольской кавалерии (34 пушечных бронеавтомобилей БА-6 и БА-10).

И эта атака, долженствующая смести с лица земли японскую дивизию, закончилась провалом!

Японцы расстреливали наши танки из противотанковых пушек, из противотанковых ружей, из батальонных гаубиц, из полевых пушек — и не отступали ни на шаг!

Японцы не побежали, сломя голову, к переправам через Халхин-Гол — они начали хладнокровно расстреливать наши танки, используя всё, что было у них под рукой.

Советско-монгольская бронетанковая группа атаковала японцев со всех сторон.

2-й батальон 11-й танковой бригады и действующий с ним совместно бронедивизион 8-й монгольской кавалерийской дивизии атаковал врага с запада, главные силы 11-й ОЛТБ (её 1-й и 3-й батальоны и бронедивизон 6-й монгольской кавалерийской дивизии) должны были атаковать японцев с севера, 7-й мотобронебригаде был дан приказ нанести удар с юга. 185-й тяжелый артиллерийский полк должен был поддерживать наступающие танки огнем.

Танков и броневиков у нас было с избытком — а вот пехоты не было совсем: 24-й мотострелковый полк, долженствующий поддерживать действия танкистов, к месту боя не явился, вместо Баин-Цагана отправившись к озеру Хуху-Усу-Нур.

Развернувшись для атаки, 11-я ОЛТБ двинулась на противника. Японцы проявили выдержку и хладнокровие — десять минут их пушки и ПТР молчали, подпуская советские танки на дистанцию эффективного огня.

И когда БТ-5 бригады Яковлева подошли к окопам японцев на 150-200 метров — те открыли огонь.

Идущий первым батальон майора Михайлова в первые несколько минут боя потерял 15 танков.

Поднятая танками песчаная завеса укрывала позиции японской противотанковой артиллерии лучше всяких маскировочных сетей, и позволяла ей расстреливать из укрытий наши танки, как на стрельбище.

Пушки же наших БТ-5 и БТ-7 оказались совершенно непригодны для атаки окопавшегося противника — из-за настильной траектории стрельбы и отсутствия в боеукладках осколочно-фугасных снарядов.

Не желая оставаться на поле боя в роли расстреливаемых мишеней, танки 11-й бригады отошли на исходные позиции.

Вторая атака бригады Яковлева началась в два часа пополудни, одновременно с ударившей с юга 7-й мотобронебригадой, и оказалась чуть успешнее первой — танкистам удалось оттеснить японцев с северо-западных склонов горы Баин-Цаган на 500-700 метров, расплатившись за это потерей более 30 танков.

7-я мотобронебригада, понеся тяжелые потери, результата не добилась вовсе — и на 19 часов была назначена третья атака, всеми силами советско-монгольских бронетанковых частей с трех направлений.

Как и следовало ожидать, эта атака провалилась — потеряв более сорока бронеедениц, две бронетанковые бригады советских войск и два бронедивизиона монголов откатились на исходные позиции.

К концу дня 3 июля в закатное небо Халхин-Гола поднималось более ста столбов чадного чёрного дыма — это горели наши и монгольские подбитые танки и бронеавтомобили…

Танки БТ-5, прекрасно выглядевшие на довоенных парадах, оказались совершенно бесполезными для реальной войны, равно как и пушечные (не говоря уже о пулеметных ФАИ и БА-20) бронеавтомобили.

Скверные приборы наблюдения, никуда не годная связь, несовершенные прицелы, скудный ассортимент пушечных снарядов, невозможность нормального наблюдения за полем боя, отсутствие в составе экипажа полноценного командира («командир» на наших лёгких танках — это просто заряжающий орудия или наводчик) — всё это привело к тому, что, понеся огромные потери, 11-я ОЛТБ и 7-я МББ оказались неспособными одержать победу над окопавшейся пехотой японцев.

Плюс к этому — действия танков и бронеавтомобилей не были поддержаны нашей пехотой.

С рассветом четвертого июля японцы перешли в контратаку против наших танков — и были рассеяны пушечно-пулеметным огнем. Но сам факт этой контратаки говорит о многом!

Весь день четвертого июля и всю ночь на пятое стянутые отовсюду советско-монгольские войска вели непрерывное наступление на японские позиции, и, пользуясь колоссальным перевесом в живой силе и технике, к рассвету 5 июля принудили японцев покинуть гору Баин-Цаган и отойти на восточный берег реки Халхин-Гол.

Ничего удивительного или экстра-героического в этом не было — пользуясь подавляющим превосходством в артиллерии, советские войска просто подавили обороняющихся японцев массой огня.

Танки же, должные, по мнению командования 1-й армейской группы, ещё утром 3 июля за пару часов просто смести врага в реку лихой атакой — двое последующих суток выполняли при медленно наступающей за огневым валом пехоте роль штурмовых орудий, полностью проигнорировав своё тактическое предназначение, ради которого, в ущерб защищенности, оснащались мощными моторами.

Дорогущие БТ-5 и БТ-7, таким образом, вынуждены были выполнять ту задачу, с которой вполне бы справились дешёвые Т-26 — в один день полностью обесценив многолетние теоретические изыски советской танковой школы.

Мечты теоретиков «глубокой операции» о могучих прорывах вражеского фронта и лихих рейдах в глубь его территории разбились о прозу жизни — выяснилось, что танки серии БТ абсолютно бесполезны для современной войны, и бросать их в атаку против хотя бы в минимальной степени оснащенной противотанковым оружием пехоты — есть очень дорогой способ самоубийства для танковых экипажей, и ничего более.

Теория «глубокой операции» умерла на берегах реки Халхин-Гол — к сожалению, слишком поздно; до 22 июня 1941 года оставалось всего один год и девять месяцев…

Часть 3

Блицкриг VS «Глубокая операция»

Вдумчивый читатель, осилив предыдущие два опуса, вправе сказать: «Ага! Автор убеждает нас в мертворождённости и идеологической ангажированности теории «Глубокой операции», предопределившей её провал на монгольских равнинах. Хорошо. А как же блицкриг, почти точная копия этой теории? Ведь он немцам удавался три года подряд? Где же здесь собака зарыта?»

Отроем собаку. И начнём этот процесс издалека.

Блицкриг, как идея решения стратегических проблем оперативными инструментами, не был плодом военной мысли военных теоретиков рейхсвера и вермахта — на самом деле, он был недостижимой мечтой всех Генеральных штабов европейских государств с начала XIX века, с момента выхода на поля сражений многомиллионных призывных армий.

Достичь искомого результата, победы в войне, путем одной-единственной операции — мечталось каждому мало-мальски серьезному политику и военному; главным образом, из-за катастрофического размера издержек на существование массовых армий.

Поскольку целью войны все военные теоретики Европы, начиная с Клаузевица, полагали решение политических задач, то теория блицкрига стала абсолютно естественным ответом военной науки на вызовы времени.

Вся стратегия Мольтке-старшего, например, сводилась к планированию первой операции, после завершения которой противник должен быть разбит.

Это требование — разгром противника в первой операции — стало базисом для всех последующих титанов военной теории.

На этой основе строился и план Шлиффена, и французская идея «элана», наступления до полного истощения сил, и собственно теория блицкрига, появившегося уже в следующую эпоху.

Первая мировая война, увы, разрушила теоретические построения военных мыслителей — главным образом, технически; пулеметы и проволочные заграждения вкупе с миллионными армиями на ограниченных театрах военных действий поставили жирный крест на идее «быстрой войны».

Но уже весной 1918 года и немцы, и союзники нашли противоядие от «позиционного тупика» — причём каждый своё.

Германская армия создала штурмовые группы, англо-французы — танки; и тот, и другой инструмент был тактическим способом взлома позиционной обороны, но уже «План 19» Фуллера предполагал использование масс танков, сопровождаемых пехотой и кавалерией, для решения оперативных и даже стратегических задач.

Правда, Первая мировая закончилась ДО того, как этот план начал приводится в действие — но решение позиционной проблемы уже витало в воздухе.

Посему нет ничего удивительного в том, что «молодые полковники» (Гудериан в Германии и де Голль во Франции) почти одновременно пришли к идее «молниеносной войны» с использованием ранее исключительно тактического вида оружия, танков — но по абсолютно различным причинам.

В 1934 году французский полковник Шарль де Голль в своей книге «Vers l'armee de metier» («К профессиональной армии») предложил делать основной упор в грядущей войне на мобильные моторизованные части; на практике это вылилось в создание Divisiones de choc (ударных дивизий тяжелых танков), а также преобразования кавалерийских дивизий в Divisiones legere mechanique (легкие механизированные дивизии) — ибо потери Франции в людях во время четырехлетней непрерывной мясорубки Первой мировой были невыносимо велики.

Изложенная в книге идея маленькой высокомеханизированной профессиональной армии, способной практически без привлечения призывного контингента решать стратегические задачи, была манной небесной для французских политиков — для генералов же де Голль надолго превратился в опасного вольнодумца.

Гейнц Гудериан же, в отличие от своего французского визави, создал теорию танковых клиньев отнюдь не из желания сократить до минимума участие запасных в боевых действиях — наоборот! Его видение танковых войск как ОСТРИЯ (способного самостоятельно сражаться с любым противником) наступления, которое будет вестись массовой армией, было весьма и весьма своевременным и, как показала дальнейшая история, наиболее оптимальным.

Вдумчиво проанализировав французский (и английский) методы ведения боя танковыми частями, Гудериан, во-первых, резко раскритиковал теорию и практику привязывания танков к пехоте и распределения их более или менее поровну между атакующими подразделениями:

«В чем был смысл распыления танков по всей ширине фронта атаки, если орудия противотанковой обороны могли нанести удар где угодно, взимая дань потерями в технике, в то время как атака, ограниченная особенностями местности, могла направляться лишь по нескольким узким подступам? И для того, чтобы развить успех и помешать противнику сконцентрировать силы в точке прорыва и провести контратаку, не была ли нужна прежде всего скорость?»

И, во-вторых, в противовес порочной, по его мнению, англо-французской методике применения танков, он выдвинул свою:

«Опираясь на уроки военного времени, мы отвергли саму идею ограничить применение танков ролью поддержки пехоты, и с самого начала мы решили создать род войск, обученный сражаться в крупных формированиях, который будет соответствовать любой задаче, могущей выпасть на его долю в течение войны. Танковые дивизии создавались на основе именно этой идеи, и всем танкам, входящим в их состав, требуются дополняющие части и части поддержки — их должно быть много, и нечего и говорить, все они должны быть полностью моторизованы».

Гудериан изначально был против идеи танков непосредственной поддержки пехоты и включения танковых батальонов в состав пехотных дивизий (чем, кстати, грешили и французы, и русские).

«Мы слышали заявления некоторых людей, что пехота, мол, без танков бессильна и что каждой пехотной дивизии, следовательно, нужно дать в распоряжение танковый отряд. Другие приходят к тому же самому заключению с совершенно противоположной стороны, сохраняя убеждение, что пехота по-прежнему остается главным родом войск.

Недооценивают ли они пехоту или переоценивают, но в одном они всегда согласны — танковые силы надо разделить! О наступательной мощности современной пехоты можно судить по-разному, но одно несомненно: трудно сослужить худшую службу пехоте, чем разделив бронетехнику, хотя бы только частично.

Многим пехотным дивизиям придется по необходимости более или менее продолжительное время сражаться в обороне; они могут обойтись противотанковым оружием. Другие пехотные дивизии, так или иначе, будут вынуждены идти в атаку, причем многим из них придется атаковать на территории, труднопроходимой или вообще недоступной для танков.

Если мы дадим в подчинение всем этим дивизиям танки, включив их в штатный состав, дело кончится тем, что на направлении главного удара у нас будет гораздо меньше танков, чем это необходимо, а именно там их вмешательство принесло бы наибольшую пользу.

Вот когда пехоте действительно необходимы танки, и, если в результате грубого организационного промаха она их лишена, ей придется платить за это, как всегда, своей кровью. Те из офицеров пехоты, которые разбираются в деле, полностью согласны с этим утверждением и настоятельно требуют, чтобы бронетехника была сконцентрирована в крупные формирования».

В целом, надо признать, что теория блицкрига — это абсолютно немецкая идея, которая предусматривала достижение целей войны за счет разгрома армии противника до того, как противник сможет ее восстановить мобилизацией и формированием новых соединений.

Достигаться этот эффект должен был целым комплексом мероприятий, и его квинтэссенцией было — максимально сконцентрировав в составе механизированных корпусов танки, с помощью этих инструментов упредить противника в мобилизации и развертывании, разгромив его армии ДО того, как он успеет сформировать новые войска взамен погибших в «котлах».

Но и танки, и пикирующие бомбардировщики, и мотоциклисты — были лишь инструментом.

Со стратегической точки зрения блицкриг, «молниеносная война», представлял собой поиск решения стратегических задач на уровне стрелочек на карте, планов операций. Не имея возможности вести длительную войну на истощение, немцы постоянно искали возможность быстрого сокрушения противника.

В гитлеровской Германии эта идея выкристаллизовалась в концепцию уничтожения армии противника быстрее, чем жертва сможет поставить под ружье всех, кто способен держать в руках оружие.

А что же «Глубокая операция»?

В отличие от Германии, испытывавшей перманентный дефицит ресурсов всего и вся, советская промышленность была лишена даже намёка на недостаток сырья. Мы испытывали острую нехватку перерабатывающих мощностей — и ликвидации этого опасного отставания и была, в основном, посвящена сталинская индустриализация.

Но если с точки зрения промышленного производства СССР неуклонно шел вперед — то в военной теории всё обстояло с точностью до наоборот.

Теория Глубокой операции разрабатывалась для РЕВОЛЮЦИОННОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ европейских стран. Посему проблематика собственно военная отходила здесь на второй план, заменяемая политической целесообразностью.

Прорыв вражеского фронта танковыми массами для советских военных стратегов был не целью, а средством — причём не средством одержания военной победы над вражеской армией путем организации «котла» (хотя пунктирно этот момент в теории Глубокой операции всё же прописывался), а средством ЗАХВАТА ТЕРРИТОРИИ. На которой следующие вторыми эшелонами «органы» незамедлительно приступали бы к «советизации» покоренной земли, насаждению в ней «диктатуры пролетариата».

Соответственно, при очевидной неразработанности тактических вопросов Глубокой операции в тени оставалась и проблема создания соответствующей военной техники для её осуществления.

По мнению советских теоретиков, танковые силы должны состоять из трех частей — непосредственной поддержки пехоты, дальней поддержки пехоты, и дальнего действия.

Следовательно, танков должно быть МНОГО. Так много, как только возможно — посему стоимость этих танков должна быть минимизирована всеми возможными способами.

Как минимизировать стоимость танков? Очень просто.

Танки должны иметь тонкую противопульную броню (7-15 мм) — ибо если на фронт прорыва, составляющий 3-5 километров, можно будет бросить тысячу танков, то противодействие противотанковых средств обороняющейся пехоты врага будет сломлено в любом случае.

Процент потерь в этом случае не будет иметь значения — поскольку задача будет выполнена.

Танки должны иметь минимально возможный экипаж — для чего должности наводчика орудия (или заряжающего) и командира будут совмещены.

Линейные танки не следует оснащать радиосвязью — достаточно радиостанций на машинах командиров рот.

Танки не обязательно оснащать точной оптикой и приборами наблюдения — потому что при действиях больших танковых масс хоть кто-нибудь, да попадёт по ведущему огонь противотанковому орудию — просто по закону больших чисел.

Для максимизации количества танков следует отбросить в сторону разные вредные идеи — типа оснащения мотопехотных батальонов танковых дивизий специализированными бронетранспортерами для перевозки пехоты на поле боя.

Неважно, что немецкий БТР, получивший обозначение Sd.Kfz.251 (предназначался для транспортировки мотопехотного отделения в составе 9 человек) поступил в производство в 1936 году, вместе с командирскими модификациями Sd.Kfz.250 — для Красной Армии вермахт не указ!

Никаких бронетранспортеров, бронированных командирских машин, бронированных транспортеров для артиллерийской разведки и целеуказания. Танки, танки и ещё раз танки!

Самоходная артиллерия? Моторизованные сапёрные части? Опасная ересь и преступная ахинея! Танки, танки и ещё раз танки!

И 3 июля 1939 года танкисты бригады Яковлева на своей шкуре прочувствовали жуткое несоответствие теории и практики — в один день потеряв сгоревшими половину машин и экипажей…

Немцы готовили свои танковые дивизии и моторизованные корпуса к войне — скрупулёзно продумывая их штатную структуру, разрабатывая соответствующие образцы вооружения, на манёврах отрабатывая способы применения этого нового для себя оружия.

Мы же готовили свои танковые войска для триумфального освободительного похода на Запад — нимало не задумываясь над тем, КАК эти танковые части будут действовать на поле боя, как взаимодействовать с пехотой и артиллерией; на манёврах же главной целью командования РККА было — поразить иностранных наблюдателей гигантскими количествами бронетанковой техники и способностью этих танковых масс двигаться более-менее согласованно.

Каждая сторона готовилась к своей войне; как показало кровавое лето 1941-го, НАША война оказалась просто пропагандистским мифом, за который Красной Армии пришлось рассчитываться реками крови…