Срам Аксиньи

Глава 1

Ветер полоскал ее волосы. Осенние порывы трепали их, разметая сухими ломкими соломинками по сторонам, приглаживали к холодеющему затылку и, как грубые мужские руки, нанизывали и пропускали сквозь пальцы. Аксинья замерла в нерешительности на визгливом крыльце. В продрогших руках – таз с прокопченными боками. Сколько она тут уже стоит? Все равно же пересилит себя, так чего выжидать?

Если бы не тот вчерашний сон, то никогда бы такого не удумала. Но сон, как говорится, в руку. Юрко осмотрелась. На непослушных ногах просеменила через половину двора к провисшей веревке, равнодушно болтающейся меж двумя покосившимися проржавевшими столбами. Вынула из таза исподнее, протряхнула и стыдливо развесила его, роняя прищепки торопливыми пальцами. Быстро в дом, в тепло. Ладонями – к печке, а они трясутся. Ее уже разморило от духоты, носом стала клевать, а они, неуемные, все трясутся.

Вроде что тут такого? Повесила белье сушиться, ну и повесила, дел-то. Да не все так просто. Аксинья с девичества свои нижние наряды сушила подальше от чужих глаз. Ей казалось, что будто это она сама на ветру полощется. Прилюдно, голая. А тут еще и белье особенное. Не привыкла она к такому – дорогущее до ужаса, но в магазине райцентра убедили, сказали: модное и ей к лицу. Поглумились, что ли, дурехи? Так-то посудить, ведь где, спрашивается, лицо, а где – трусы? Купила все же, Гришку, мужа, порадовать. Он давно уже намекал, а как выпьет, так прямо и кричит: разнообразия ему подавай…

К тому же именно из-за белья у них любовь с Гришей и случилась. Когда-то, совсем молодой еще была, подбили ее подруги непутевые обновку справить под летнее платьице с вырезом таким, что чуть-чуть до неприличностей оставалось. С бельем тоже промашка вышла: с каждым шагом ее девичьи «атрибуты» так и подпрыгивали мячиками, рвались наружу без удержу, и не дай бог наклониться – потом стыда не оберешься. С другой стороны это волнительно было и приятно даже, но до чего же неловко, шибко смущалась под встречными мужскими взглядами. Тогда ее Гришаня и заприметил.

Хамоватый он был. Наверное, не знал, как по-другому к ней подступиться. А потом, видно, скумекал, что так ему сподручнее с ней, и с тех пор не менялся. Или натура его такой уже и народилась. Да что гадать и разбирать его по косточкам. Живут же все-таки душа в душу. Вот для него специально и купила, да надеть все никак не приключилось. Гришка уехал на заработки в большой город, и пока от него ни весточки. Меряла и не раз, да и только. Лежало бельишко ненадеванное в сундуке, который от бабушки по материнской линии в наследство перешел. Лежало и ждало своего часа. Вот и дождалось.

А все этот сон треклятый. Нет, не треклятый, конечно, но уж слишком несуразный какой-то и постыдный. Вот только верить в него Аксинье захотелось безоглядно. Приспичило ей по-бабьи. Забродило в душе, хмельно стало от этого сна. Знала, если не сделает так, то не будет ей покоя. Вот и справилась с собой, теперь чего уж, остается только ждать.

Утром заснежило. Зима наступила, хотя по календарю – еще добрая неделя в запасе. Аксинья отдернула занавеску и воткнулась в заиндевевшее оконце, вздохнула, отошла к запылившемуся с мыльными разводами зеркалу, теперь ее вздох дополнился грудным тягучим клокотанием, зима добралась и до ее головы, наследила, прошлась безжалостно ручейками, будто перекисью. Пусть едва заметными, но все же. Платок на голову – незачем себе душу лишний раз теребить.

Дел невпроворот, да не ладятся никак. Сон этот все вытолкал, все разметал и сделал незначительным. Только он и остался важным. До боли. Хорошо, что пока не до умопомешательства. Она знает, с ней такое может статься: втемяшится что-нибудь в голову и долго сидит, не отпускает. Да каков еще срок? Что будет дальше?

Вскорости должна появиться почтальонка. Аксинья набросила телогрейку, взглянула мельком на повседневную обувку и разыскала валенки, вышла из дому, поелозила подошвами по снежной сыпи от крыльца до калитки и обратно и стала поджидать вестницу, нетерпеливо топчась на месте и похлопывая себя по бокам для согреву. Посветлело у нее в глазах – в начале улицы замаячила знакомая фигура письмоноски. Та бодро шагала по припорошенной проселочной дороге, лишь у пару домишек притормозила, шустро запихнув корреспонденцию в почтовые ящики. Приблизившись, сутулая тетка, перевязанная до носа серым пуховым платком, с видавшей виды служебной сумкой с прорехами недовольно буркнула:

– Нет для тебя ничего, могла бы и не мерзнуть почем зря.

– Да я так, Клавдия Михална, – всколыхнулась Аксинья. – Вдруг случилось с ним что? Сам-то он никогда весточку не пришлет, сюрпризом наскочит. – И добавила, приосанившись: – И с подарками обязательно.

– Знаем мы твоего Гришку, – хохотнула почтальонка. – Он сам вечный подарок! – она метнула из-под платка взгляд во двор и пуще развеселилась: – Гляди-ка! Откуда у тебя такое тряпье шалавистое? Не замечала я за тобой ничего подобного! Супружнику горячую встречу готовишь или в блуд намылилась?

– Ступайте вы дальше, Клавдия Михална, не до вас мне, – бросила поспешно Аксинья и сердито стукнула калиткой. У почтальонки разговор по настроению: когда посмеется, а когда и посочувствует. Все ж люди со своими думами и горестями, раз на раз не приходится. Но вот если попадешь ей на язык, заприметит она что-то, как сейчас с бельем вышло, то так по селу разнесет и раскрасит, что тебе потом житья не будет, хоть в петлю лезь. Ладно, предвидела и такой поворот Аксинья, но ради сна, вернее того, что он сулит, готова и перетерпеть людскую молву. Посудачат, да и позабудут.

Она украдкой взглянула на болтающееся на веревке белье: ажурное, прозрачное, красивое очень, ну да, бесстыжее безмерно, но совсем ведь не шалавистое… Ну, если только самую малость. Да нет же! Ничуть! Правда, на фоне девственного снега его белоснежность как-то вмиг притухла, поблекла, даже противно стало. Но это явно из-за слов тетки Клавы, вот умеет она все испортить, испоганить.

Завтра четверг, а, значит, Аксинье нужно идти на железнодорожную станцию. Последний раз Гриша уехал в четверг, она и решила встречать его в этот день каждую неделю. А может, как будто в очередной раз провожать, вспоминая, всякий раз как все было, и каким был он. Сердился он отчего-то. Вроде она никакую глупость тогда не отчебучила. Пустое, мужик же, они вечно сердятся по пустякам.

Остаток дня и вечер скоротались сами собой, протекли незаметно. Поутру снова взглянула в зеркало: свежесть с лица улетучилась, куда-то запропастилась. А когда она последний раз посещала эти щеки? В груди кольнуло надрывно. Ну, ничего, Гриша вернется, и свежесть возвратится сызнова. Куда ж ей деваться?

До станции напрямик верст пять с гаком. Дорога Аксинье нравилась. Да кабы лето. Но сейчас тоже хорошо, правда, придется протопать больше, сделать приличный крюк. Снегу выпало немного, за ночь он просел, скукожился, только похрустывал под ногами, не устраивая западни до колен.

С природой у нее складывались какие-то невообразимые отношения. Совершенно иные, чем с Гришей. Аксинья попросту растворялась в ней, чувствовала себя легко и порой даже сказочно. Вот и сейчас. Пусть небо и затянулось седыми бурунами облаков. Нахмарилось. От этого все вокруг казалось еще волшебнее. Могучий вяз у оврага ожил и превратился в богатыря, охраняющего подступы к призрачному государству. Вместо трухлявого пня тотчас возник веселый гном и принялся дурашливо корчить ей рожицы. А маленькая птаха, увязавшаяся следом за ней, словно служила женщине проводником в этот загадочный мир силуэтов, бликов и притаившихся чудес. В сердце Аксиньи – благодать, а в ушах свирели неслыханные звучат. Жаль, что в карманах пусто, птичку нечем побаловать.

О таком она никому не рассказывала, даже Гришке, понимала – не следует. Поди уж не девочка жить в фантазиях. Поезда стали ходить намного реже, Аксинья радовалась каждому. Кто знает, где сейчас Гриша, в какой стороне? Обычно она присаживалась на скамейку у перрона, оттуда все видать. Теперь холодно, можно только в здании вокзала у окна. Оно огромное, обзор тоже неплохой. Бывало, наваливались гнетущие мысли: сгинул ее Гриша, пропал где-то не за грош. Она тут же отмахивалась от них, гнала прочь. Ей такие думы ни к чему. Если так и есть, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, она же себя будет во всем винить: не помешала ему уехать, сделала что-то не так, не то сказала. Для себя Аксинья давно порешила, что лучше в голове только светлые надежды держать, так у них больше шансов сбыться.

Чем дальше удалялся тот памятный четверг, тем чаще она видела их расставание иначе, в отличающихся друг от друга вариациях. Теперь, по ее представлениям, они простились вполне прилично. Нисколечко не ругались, и он, если и сердился, то не на нее, а абсолютно по иному поводу. Только она уже не помнит точно: или ему билет попался на плохое место, или в кассе его обсчитали. Да теперь неважно. Главное, что Аксинье не за что себя корить. И не поглядывал он на нее косо, перед тем как шагнул в вагон, просто улыбается Гриша в последнее время все реже и реже. Может, болеет чем-то и не признается? Надо будет его к врачу сводить. Упираться однозначно станет, но придется постараться, для его же блага и для ее, разумеется. Тут ей взгрустнулось нестерпимо, утирая на ходу липкие слезинки, она поспешила домой.

Успела впритык. Автолавка уже сворачивалась, а приезжает она раз в неделю, с той поры, как закрылся в селе последний магазин. Хорошо, что успела – завалит дорогу сугробами, и месяц не появится. Купила необходимого, по минимуму, конечно, не на что шиковать. Но конфет простеньких по привычке взяла целых пол кулька. На гостинцы ребятне. Правда, нет их уже, только привычка осталась.

Вроде до райцентра не шибко далеко, но село обезлюдело, обезжизнело как-то махом. Кажись, недавно в тех домах под горой несколько семей поживало, ребятни прорва бегала, а потом враз тихо стало. Аксинья даже не видела, как они собрали манатки и в одночасье умчались городского счастья искать.

А детишки эти… Порой ей чудилось, что они просто играют с ней в прятки. Вот-вот и повылазят из-за плетней и сараюх озорные чумазые мальчишки и девчушки, прискачут к ней, а угощать их нечем. На то конфеты и нужны. Между делом сладости она незаметно для себя ухандокивала с чайком. А что им засыхать?

Из каждой поездки Гришка привозил ей шоколадки, такие маленькие. С орешками. Вкусные – до умопомрачения! Сколько их в райцентре искала, так и не смогла найти. Где он их добывал?!

Пошла Аксинья к скособоченному «скворечнику», нужду справить. Он притулился между домом и сараем, плохое для него место Гриша выбрал. Приедет – новый поставит. В этот уже заходить боязно, того и гляди – завалится. И щели вон какие, а тут зима лютовать собирается, надует и снова женские хвори полезут. Болеть нельзя, Гриша вот-вот вернется.

Пошуршала подолами, примостилась… Да уж, щели с палец. Гриша бы подлатал. Не сказать, что дело в его руках прямо так уж и спорится, но если он за что берется, то завсегда доделывает. И не тяп-ляп, а как выходит у него. Не всем же дано мастеровыми быть. Вот только копошится он долго, вдумчиво, тягуче. То так повернет, то этак приложит. Аксинья, глядя на его муки, часто порывалась подойти, отобрать у него молоток и приколошматить по-скорому. Правда, сдерживалась вовремя. Мужик все же, зачем его понапрасну обижать. Свое недовольство она редко выражала, хотя часто внутри кипело все жарким паром.

Она могла бы и сама сейчас взять молоток да вбить несколько гвоздей, но так она согласится с тем, что может справиться и без Гриши. И зачем ему тогда возвращаться? Таким макаром она отрежет ему путь домой. Не в прямом смысле, разумеется, а вот в том самом – мистическом женском понимании. Нет уж. Как приедет, так и починит все, что надо. Его только попроси, сразу возьмется, если, конечно, не пьян.

А коли напьется, ему хоть кол на голове тещи. У него в глазах сразу другой мир возникает, его какой-то неведомый мир, говорит, космос это его личный. Аксинью он в него не пускал. Ни разу. Иногда словесная бредятина из него хлестала, но собрать все воедино, слепить в общую картинку ей никогда не удавалось. А может, и не было у него никакого неведомого мира в голове? Пустобрех он еще тот…

Сказочник знатный. Как начнет о жизни своей рассказывать, той, что еще до Аксиньи. Видно же, что врет. Не верила почти ни единому его слову. Ну как такое может быть? В своих россказнях он и на Байкало-Амурской магистрали горбатился, а это ж когда было-то… Не дорос он тогда еще до БАМа…

И в космос его чуть было не отправили. Лишка не хватило. Видишь ли, приступ аппендицита у него случился. В общем, заврался совсем. Она же хорошо помнит, как сосед на своем стареньком «москвиче» их ночью в районную больницу отвозил. Ночь стояла ясная. Звезды – с орех, вовсю сияли, страсть как необычно. А Гришка без памяти валялся на заднем сиденье. Наверное, и померещилось ему, что он космонавт. Да еще ж у него постоянно в голове этот личный космос…

Плохо, что сморозит глупость какую-нибудь и сам опосля в нее верит. Часто это бесило Аксинью. Но она только посмеется над его баснями, но незлобиво, а как без этого в жизни. Однако потом тут же сама его и оправдывает, спохватившись. Ну и все в норму у них приходит, воцаряются мир и лад. Вряд ли он из-за ее неверия мог обиды копить.

После отъезда Гриши, если вспоминает она что-нибудь из его вранья, то только с теплотой душевной, без всякой злости. Да пусть скорее приезжает и врет себе на здоровье, складно же выходит.

Сквозь щели в дверце Аксинья увидела, что по двору кто-то шлындает. Неужели Гриша?! Свиделись наконец-то?! Оказалось, дед это, Тимофеич, чей домишко на отшибе аккурат на краю дубравы приютился.

– Затоптала все! – с фальшивым возмущением заявил он, старательно изображая, что вычищает проход от калитки к дому. – Не хозяйственная ты. Нет у тебя порядку.

– Взбрело ж тебе, старому, похозяйничать у меня, – огрызнулась Аксинья, переводя дух – нет, это не Гриша.

– Подсобить тебе решил вот, – закашлялся дед с физиономией, убитой горьким страданием, и ухватился за сердце. – А ты не ценишь!

– Спасибо, бросай, а то тут еще и окочуришься, – примирительно кивнула она, – пошли в дом, чаем напою.

Хлебнув чайку, Тимофеич хитро прищурился, разворачивая гостевую конфетку и натыкая ее на свой единственный зуб:

– Невзначай заглянул. Я знаю, тебе нужно… Тяжело тебе одной. Мне как мужику это ясно… Насквозь тебя прямо вижу… Ты изрядно растранжирилась на портки энти, что во дворе не один день болтаются. Кавалеров зазываешь?

– А ты зачем приперся? – закипела Аксинья, нервно отодвигая от него блюдце с конфетами. – Женихаться, кобель старый? Память отшибло? У меня муж есть. Тебе о бабах для отпевания пора думать!

– Знамо, что муж, – расслюнявился Тимофеич. – Да где он, Гришка твой? В бега, небось, от тебя подался. Ты ж баба гневливая, на кой ляд такая нужна?

– Не сбежал! – вскрикнула в сердцах Аксинья. – Он вернется! А ты убирайся!

– Ладно, не серчай, – дед осторожно потянул конфетное блюдце к себе. – Давай я тебе в знак доброй воли, расскажу, что на мировой арене деется.

– А зачем мне это? – быстро остыла хозяйка, что со старика взять, пусть ерничает, тешится. Сколько ему еще осталось?

– Эх, пустая твоя бабья голова, – закряхтел Тимофеич. – Сложно сейчас в мире, неспокойно. Вот. А ты сидишь себе на завалинке или на печку завалишься и в ус себе не дуешь! Нет в тебе стремления к познанию, к саморазвитию, хотя ты уже и не девица.

– Гриша приедет и мне все растолкует.

– Да где он, твой танкист запропастился? Чего-то долговато его не видать.

Пропуская мимо ушей дедову белиберду, она припомнила, как прицепилось это прозвище к Гришке. Он в ту пору трактористом работал в местной сельхозартели. Однажды спьяну решил, что он прет на танке, ну и форсировал речку на полном ходу. Утопил трактор, понятное дело, но, слава богу, не выгнали взашей. Вот только артель эта вскоре развалилась. Аксинья переживала, казалось ей, что, если бы Гришка трактор тот не утопил, то и артель продержалась бы еще подольше. А так знак худой Григорий учинил. Вот и увязалось за ним прозвище «танкист», хотя в армии он в стройбате служил.

– Ты вообще о чем мыслишь, Аксинья? – наконец-то пробился в ее уши назойливый голос Тимофеича.

– Да так,– тяжело вздохнула она. – О том, о сем.

– Ох, как же с тобой сложно! – взбрыкнул дедок, потеряв терпение. – Говорю, я ж тебе дорожку расчистил, разговорами развлек, что тебе еще надо? А ты меня за мои бескорыстные потуги – чаем! Постыдилась бы!

Женщина молча принесла запотевшую бутыль и с грохотом водрузила ее на стол. Дед долго пил, горевал, радовался, а когда дно уже замаячило, он размяк. Отправив его восвояси, Аксинья заняла свое привычное место у окна, облокотилась на подоконник и стала ждать. Ее ожидание – не простое женское, мужей жены постоянно ждут хоть с работы, хоть с охоты или еще, бог весть, откуда. Ее ожидание было особенным, сон ведь так повелел и пообещал ей много радости, не сиюминутной, той, что лупит в сердце рывками и затихает, сбавляя обороты, а весьма продолжительной и обстоятельной. Ей очень хотелось назвать эту обещанную радость «вечной», но язык не поворачивался – слово пугало своим немыслимым отсутствием каких бы то ни было границ.

Хлопнула калитка. Другой раз и еще. Аксинья вскинула голову, натирая пальцами слипшиеся веки. Колючее солнце оцарапало глаза, его лучи уже заполонили всю комнату, выпятив наружу дальние углы, затянутые паутиной. Надо же! Уснула прямо на подоконнике! И сколько так проспала?

Наспех утепляясь, она вылетела на крыльцо – кто там настырно калиткой шалдыкает? Почтальонка стоит, топчется. Есть весточка? Руки пусты. Ясно, ее язык утомился сидеть за зубами. Точно. Смеется наглым образом:

– Что зыркаешь? Нет тебе вестей. Ты все еще капитулируешь, сдаешься в аренду, пока Григорий в отлучке? Может, уже спустишь свои белые «флаги», сымешь белье свое шалавье? Прям душу свою перед честным народом распахнула, а запахнуть обратно позабыла! Срамота!

Аксинья, не проронив ни слова, впечатала в почтальонку огненный взгляд, полный гнева и презрения, крутанулась обратно.

– А может и верно делаешь, пора забыть своего Гришку! – доносилось вслед ядовитое. – Он на тебе крест поставил, как пить дать. Скажи спасибо, что не обрюхатил, чего бы тогда делала? Хотя лучше бы обрюхатил, было бы тебе на ком зло свое срывать.

Аксинья, стараясь выглядеть невозмутимо, как можно спокойнее, не спеша вошла в дом, прикрыла за собой дверь, и, прижавшись к ней спиной, медленно сползла на пол. Тут она дала волю своим чувствам, подергиваясь всем телом от каждого всхлипа. Почему все вокруг уверены, что Гриша не вернется? Что им там со стороны виднее получилось, чего она не заметила? Быть того не может, и думать о таком не сметь! Но как же не думать?.. Есть такие люди, к которым тянет со страшной силой, рядом с ними и находиться приятно, и поговорить и даже помолчать. Гриша почти всегда такой. А вот Клавдия Михайловна – не такая…

Душу Аксиньи разбередило. Да так, что она спешно собралась и отправилась на станцию. Пусть не четверг. Ей захотелось, ей было нужно. Почем знать, вдруг Гришка уже с родным перроном поздоровался. Правда, сердце молчало… Дорога успокоила, сызнова заведя в сказочное царство. Ей чудилось, что она топала не по сугробам, а будто бы летела средь мягких пушистых облаков, которые напрочь загородили ее от той земной жизни, где все меньше и меньше ей оставалось покоя. Все беды, все горести, все от чего она оттолкнулась на время – осталось внизу. И пускай Гриша бахвалится своим неведомым личным космосом, у нее тоже есть свое королевство. Тайное.

Жаль чудеса быстро кончились. Впереди в снежной пелене замаячили очертания станции. Гриша уже давно ездит на заработки, но оставлял ее одну недели на две и никак более. Всеми правдами и неправдами выкручивался и приезжал на побывку. Скучала Аксинья. Не так как теперь, конечно, но тоску с порога и тогда вымести не могла, не получалось. А сейчас о чем говорить, месяц пролетел.

Уже и воспоминания ее понемногу в сказку превращались, отдалившись, теряя ежедневную подпитку. Как будто и не было многого, просто придумывалось. Не хватает ей Гриши рядом. Сквозь вокзальное окно она видит не снующих по перрону пассажиров и приснеженные вагоны, а хорошие времена, когда она, бывало, примостится рядышком с мужем и игриво перебирает длинные черные волосики на его груди. А он сопит от удовольствия, похрюкивает, точь-в-точь как кабанчик. А однажды подсмотрела случайно, как он украдкой к зеркалу прилепился и то начесывает, то разглаживает свои «кудри». Вот смеху-то было! Дурень бестолковый! Чего там чесать?! Пять волосинок в два ряда…

Опять над ним посмеялась. Негоже сейчас. Приедет – тогда можно. Да и попробуй с ним сдержаться, обязательно что-нибудь учудит. Уж он за словом в карман не полезет, но в последнее время все больше отмалчивался. Неужто люди правду говорят? Вдруг он поменял ее на другую и сейчас у той прохлаждается? А дома все разваливается, дров наколоть некому. Устроил себе счастливую жизнь, а ей тут одной выкручивайся.

«Может, я и провинилась перед ним? – насторожилась в мыслях Аксинья. – Хоть убей – не помню! Видимо, все же есть за мной грешок, ведь недаром белье это срамное сразу же после его отъезда купила. А может, он все-таки нашел свой неведомый мир, космос этот свой дурацкий разыскал наяву?.. Нужно было лучше за Гришей присматривать, если глядеть в оба, то многое можно подметить и то, что мешает семейному ладу – выполоть, выдернуть с корнями! Впредь наука мне будет».

Дни текли. Однажды Аксинья услыхала, что в селе появился пришлый. Заночевал он в заброшенной развалюхе по соседству с Тимофеичем. Селяне, кто есть, с любопытством к нему отнеслись. Страха ни у кого не было. Чего бояться? Даже если кровопивец. Да хоть бы сам черт! Зимой и без этого страхов хватает. Дотянуть бы до весны…

Никто его из села не гнал, он и остался в той развалюхе, что облюбовал сначала. Брошенных домов более менее добротных – хоть отбавляй, а он же – нет, чужого не трогал, даже если оно уже и не нужно никому. Видели его изредка, селянам не докучал. Нелюдим, кряжист, с глухим трубным голосом. За душой – ничего. Одним словом, голытьба.

– Слышь, Аксинья, – на пороге с важным видом возник Тимофеич, шевеля для пущего эффекта поредевшими бровями, – поговорить надо… Давай я тебе огород вскопаю?

– Окстись, зима на дворе, – отмахнулась, как от назойливой мухи, хозяйка. – Не ходи вокруг да около, прямо скажи, что надо. Небось, выпить? Не дам. Не проси.

– Мне ж для дела, а не просто глаза залить! – рявкнул старик и насупился. – Не для себя прошу. Пришлый-то, оказывается, войной калеченный. Вот ему сейчас очень надо для души. Мается он шибко, места себе не находит. Нужно бы его успокоить, – и тут же сник: – Да оно и мне не помешает, чую, зима будет жуткой.

– Говорят, что руки-ноги у него есть, значит, целый, – недоверчиво отозвалась Аксинья.

– Дура! – разозлился Тимофеич. – Внутри у него все изуродовано, пойми ты, наконец, если не умом, то сердцем. Мы тут мирно посапывали, а ему, вишь, какая судьба досталась… Ты же вроде неприжимистая баба. Дай бутылку. Уважь человека.

– Нашел себе нового собутыльника, – проворчала Аксинья, пошла в чулан, погремела там чем-то, послышалось бульканье, умиротворяющее разум Тимофеича, и принесла страждущему стеклянную посудину.

– Он приличный, а что скиталец – так все мы в этом мире странники, – зафилософствовал дед от избытка чувств, не отрывая взгляда от заветной бутылки, как дитя от титьки. Ухватил скоренько, пока не передумала, и марш подальше.

Аксинья привычно заняла свое место у окна. Посмотрела на белье – оно все также мотылялось на ветру, былая стыдливость постепенно притухла, но сейчас внезапно снова разыгралась: с чего бы это? Неужели из-за пришлого? Она же его даже не видела. Тут и затеребило, да так настойчиво, женское любопытство – взглянуть бы на него хоть глазком…

Да разве можно? Долой такие мысли! Прочь! Гриша вот-вот вернется. Она устремила задумчивый взгляд куда-то далеко-далеко за калитку, в те пространства, где никогда не бывала. Но навязчивые мысли о пришлом все лезли и лезли, сверля ей виски сердоболием: «Откуда он взялся? Как же он там, в этой развалюхе зимует, бедолага? Было бы у него что за душой, поди бы не скитался. Да разве ж это жизнь? Да уж, судьба-судьбинушка, кому – милостей до краев, а кому – горестей через край…»

На следующее утро она не выдержала, прихватила «гостинец» – чтоб не с пустыми руками – и отправилась проведать Тимофеича. А вот и дубрава, дедов дом и развалюшка по соседству. Над ней дымок из трубы стелется, слабенький такой, нетеплый, скорее больше для поддержки духа, чем тела.

Побарабанила к деду в дверь, несмотря на то, что он к ней всегда вваливался без стука. Наверное, в надежде застать врасплох какую-нибудь интимность ее жизни, и тем хоть глаза порадовать на старости.

– На вот, душу усмирить, – бросила озадаченному Тимофеичу.

– Ах, молодец! – взвизгнул он от удовольствия, узрев, как она вытащила из сумки и выставила на стол бутылек и немного наспех собранной снеди. – Вовремя подгадала! Еще бы табачку на понюшку!

– А ты не обнаглел, старый? – буркнула она, озирая его «хоромы». – За это благодари… Зашла глянуть – не скопытился ты еще?

– Твоими молитвами да деяниями благими жив покуда, – крякнул благодарно Тимофеич. – Вдругорядь я к тебе прискачу, пока ты неслыханно подобрела. К вечеру уже сегодня наверняка дожидайся.

– Скажите на милость! – вспыхнула Аксинья. – Когда я в чем отказывала? А если и так, то лишь, чтобы ты коптил этот мир подольше. Хватит с тебя того, что принесла. Ладно, пойду я.

А сама будто чего-то выжидала, мешкала, отступая, хваталась за дверную ручку, но затем снова возвращалась к столу, спрашивала о чем-то, отвечала невпопад, зачем-то вертела в руках уже початую бутылку под пристальным, переполненным испугом и замешательством, взором Тимофеича. И вот оно.

В дверях вырос пришлый. Увидев гостью, он сухо поздоровался и тут же вышел, но взглядами с Аксиньей успел обменяться. Теперь уже можно уходить, что ей было нужно, она получила.

Вечером торкнулось – пришло горькое понимание: лучше бы она вовсе не ходила. Рассмотреть пришлого все равно не сумела, за его глаза зацепилась. Пусто было в этих глазах, но где-то в самой глубине – что-то жуткое, мертвое… Она их вовек не забудет. Ох, зря она пошла! Долго не могла уснуть, а когда кое-как забылась тревожно – передергивало ее, потряхивало, все вертелись вокруг нее эти глаза вперемешку с чудовищами из другого мира…

С утра все пошло насмарку, сон не хотел отпускать Аксинью, не давал ей заниматься домашними делами, не позволял жить обычной жизнью. Внезапно выскочило беспокойное: о Грише она стала думать меньше, чем об этом пришлом. От волнения она не знала, куда себя девать, и бросилась искать спасения в своем тайном королевстве – спрятаться там от себя и от своих дурных непонятных мыслей. Ей даже померещилось, будто чудища из ее тревожного сна следуют за ней по пятам.

Скорее, скорее туда, к вязу, который стоит на посту у входа в ее волшебный мир. Она бежала без оглядки, спотыкалась и падала, поднималась, хватала морозный воздух открытым ртом, проваливалась по колени, выбиралась из снежных ловушек и снова бежала. Примчавшись к заветному вязу, обхватила его руками, прижалась и стояла, не шелохнувшись, прикрыв глаза…

Наконец-то нахлынуло теплой волной успокоение. Вот уже жители сказочного царства приветствуют ее почтительными поклонами, на ней восхитительное платье со шлейфом, она чинно входит во дворец, вокруг цветочки всякие, опять же – свирели… Здесь она королева, это ее таинственный дом. И нет тут ни жутких чудовищ, ни мертвых глаз пришлого, нет ничего, чтобы ее пугало, раздражало или было бы просто неприятным…

Выйдя из забытья, Аксинья подумала, что неплохо заодно заскочить на станцию, до нее отсюда – рукой подать. И тут до нее дошло: сегодня четверг! Как же так вышло, что «заодно»?! Она должна быть там! Она обязана туда идти именно сегодня, а не просто «заодно»! Совсем вылетело из головы, потеряла счет дням. В наказание прикусила себе губу аж до крови, торопливыми шажками двинулась к станции.

Хотелось заполнить голову какими-то теплыми воспоминаниями о Грише. Но давние события их совместной жизни выпадали из памяти, улетучивались, а недавние и вспоминать не стоило. Что же было такого? Чего припомнить, чтобы сразу полегчало, чтобы сердце расцвело, наполнилось радостью?

Их короткие первые свидания? А были ли цветы от него? В памяти только укромные пахучие сеновалы, да помятые подолы… Жить стали вместе чуть ли не сразу. Он же наглый до безобразия. Быть может, свадьба? Мечтала же, чтобы все, как у людей, да разве с Гришкой так получится. Он умудрился тайком ополовинить скопленные ими деньги, то ли потерял, то ли пропил, оттого и свадебное платье вышло не особо нарядным.

Что говорить, он даже праздник испортил. Напился и сцепился с ее бывшим одноклассником, припомнил, что Аксинья с тем в восьмом классе после уроков пару раз целовалась. Зачем, спрашивается, было тогда его приглашать?

Ничего оправдательного для Гриши и для себя тоже сегодня она в памяти не отыскала. Все, прибыл последний поезд. Хорошо хоть супружеский долг не забыла исполнить – встречала, как и подобает верной жене.

Снов не было, это приободрило Аксинью, но ненадолго. Вдругорядь Тимофеич так и не зашел. Помер на заре. Спозаранку умирать правильнее. Так удобнее для тех, кому придется хлопотать о теле – ведь весь день впереди. Помогали все, кто был в селе, и даже Клавдия Михайловна.

Зимой важны припасы и дрова, но еще больше – терпение. Человеческое терпение – штука загадочная, никогда не знаешь, когда дойдет до края. По всей видимости, Тимофеичу терпения не хватило, не выдюжил он, прибрала его зима.

Аксинья переживала: «Зачем я, дурочка, ему через слово все о смерти напоминала? Вот и докаркалась…» В глубине души она чувствовала, что зима еще не раз покажет свою звериную сущность, которую никогда и не прячет, оставаясь неизменно злой, скупой и беспощадной. С зимой шутки плохи, у нее разговор короткий. Она не церемонится, забирает все, что захочет. Это ее безоговорочное право.

В ночь после похорон Тимофеич пришел к Аксинье во сне:

– Все видели, как ты на пришлого давеча пялилась, провожая меня в последний путь… Не переживай, кому, как говорится, нравится поп, кому попадья, а кому попова дочка. Так ведь можно же их любить и поочередности или того лучше – всех скопом! Как ты. Кхэ-кхэ-кхэ, – посмеивался Тимофеич. – Только не посрамись! А вообще любовь – пагубная привычка, погубит она тебя… Ты мне бутылочку-то напоследок дашь?

Не успела она оправиться ото сна, как раздался стук в дверь. Набросила кофту поверх ночной сорочки, отворила. На пороге стоял пришлый. Он, беззастенчиво разглядывая ее, спросил:

– Хозяйка, картошки лишней не найдется? Я могу сразу же отработать.

– Найдется, – второпях прикрывая тело, смущенно ответила она. – Дров для баньки наколешь?

Он охотно взялся за работу. Аксинья украдкой подглядывала, как пришлый расправляется с поленьями, размашисто занося топор над головой и точными ударами, расщепляя их на половинки и четвертинки. Даже залюбовалась, но заметив, что он посматривает на ее по-прежнему болтающееся на веревке и отчасти утратившее былую привлекательность белье, но все еще шалавистое на вид, затрепетала, щеки залило стыдливой краснотой. Она разозлилась на гостя, поскольку вновь ощутила свои девичьи терзания, будто ее саму обнаженную треплет ветер на глазах у всех, и она не в силах ни убежать, ни спрятать свою наготу. Снять вычурный наряд – до сих пор никак не могла, тот давний сон не давал, который она воспринимала, как вещий.

Пришлый управился с дровами и с какой-то затаенной надеждой спросил:

– Не поможешь по-женски? Мне бы тоже в баньке попариться.

– Вот еще?! – Аксинья вспыхнула еще ярче и вскрикнула пересохшим от волнения горлом. – Чего удумал! Ты ошалел?! У меня муж имеется. Что люди скажут?!

– Да я не в том смысле, потом, после тебя, – опешил от ее гневного напора пришлый, искренне полагая, что не давал для этого никаких поводов.

Женщина спешно пихнула ему в руки сумку с приготовленным картофелем, сунула в нее и бутылку – лишь бы уходил скорее от греха подальше. Порывисто вытолкала его за калитку, и бросилась в дом.

Грудь сдавливало, стучало в висках, она не понимала, что с ней происходит. Не понимала и как теперь вести себя с этим пришлым. К полуночи забылась сном – вздорным, вероломным, постыдным, срамным…

Ей снилось, как она помогала пришлому «по-женски», как только умела. Потом ей приснился Гриша, он глядел на нее молча и с таким укором, будто бы видел все, что было прежде в ее сне, и пытался своим появлением напомнить ей, что блюсти супружескую верность необходимо даже в мыслях и снах. Не обошлось и без Тимофеича, он хихикал и твердил ей то ли в шутку то ли всерьез, что с таким большим сердцем, как у нее, можно преспокойно делить свою любовь на всех, и никто не будет обделен…

Снова снились пришлый и банька, затем опять возник Гриша, Аксинья пробовала объяснить ему, что она ни в чем не виновата – это же сон, она им не управляет. Но он и слышать не желал, лишь смотрел сквозь нее пустыми мертвыми глазами – теми самыми глазами пришлого. Ей стало так муторно на душе, что она проснулась.

То мерзко, то радостно было ей оттого, что случилось во сне. Все – возбуждение, стыд, отчаяние – перемешалось в пульсирующий кровоточащий сгусток и терзало ее душу и сердце. Пусть это было лишь во сне, но взбудоражило ее настолько, что Аксинья чувствовала, что подобное вполне могло бы произойти и наяву, она ловила себя на мысли, что уже готова поддаться искушению.

Забывшись, вышла во двор и натолкнулась на Клавдию Михайловну, которую в последнее время пыталась избегать. Почтальонка презрительно поглядела на нее, выразительно плюнула в ее сторону и, чертыхнувшись, процедила:

– Срамота! Бесстыдница!

Аксинья разозлилась, ей хотелось крикнуть в ответ: «Я не такая! Да я скромница каких еще поискать! Все сон этот злополучный!», останавливало лишь то, что теперь и сама уже не понимала, какая она на самом деле. К тому же, ей показалось, что письмоноска говорит сейчас совсем не о белье, которое висит во дворе на веревке, а будто бы тетка сумела залезть ей в голову, проникла в ее сокровенные мысли, в ее непристойные сны – те, что о пришлом…

Не по себе стало ей, невмоготу было оставаться наедине со своими мыслями. Искать спасения и успокоения она могла лишь в одном месте. Туда и побежала что было сил. Но как не старалась, как только ни обнимала вяз, как ни зажмуривала глаза, кричала и ревела навзрыд – не пустило ее в себя сказочное королевство, не открылось ей, отвернулось…

Сломленная и опустошенная она побрела на станцию. Там обреченно села у окна, уставившись на кутерьму, царящую на перроне. И вдруг осознала, что на этом жизненном перекрестке заправляет всем незримый дух, этакий вершитель судеб человеческих. Он питается людскими чаяниями и надеждами, себе в угоду ломает, перекраивает судьбы и создает новые, играет страстями, реалиями и иллюзиями встреч и расставаний…

Вот этот дух обратил внимание и на нее! Вагонное нутро выплюнуло наружу кого-то очень знакомого… Гриша! Гришенька! Сорвалась, второпях кинулась к нему. Обозналась. И медленно осела на чемодан незнакомца ревмя. Сердце колотилось с жалобными переливами. С неба срывали крупные холодные снежинки, с уст Аксиньи слетали обрывистые горькие слова:

– Как же так… Ты должен приехать…

Неделю кряду она не выходила за пределы двора, когда оклемалась, узнала, что пришлый пропал. Поговаривали разное: кто-то считал, что он неподалеку в озерце в проруби утоп, кто-то уверял, что пришлый отправился скитаться дальше.

Верить в лучшее у Аксиньи уже не получалось. Она сокрушенно подумала: «Снова я виновата! Из-за меня пропал… Не пустила его в баньку, вот он в прорубь и полез. А прежде ту мою бутылочку опорожнил… Не сумела я ему помочь ни по-женски, ни по-человечески…»

Всех забрала зима, всего лишила она Аксинью. Остыли страсти в ее душе, угасли надежды. Поглядела в оконце – на улице распогодилось. На фоне предвесенней слякоти ее шалавистое бельишко трепалось на ветру прощальными флагами.

Зима была тяжелой, и казалось, что ей не будет ни конца, ни края. А если закончится, то лишь тогда, когда Аксинье станет все равно. Так и случилось. И сон тот – дурной был. Обманул ее, обвел вокруг пальца, а она, простофиля, поверила. И нет никакой обещанной радости, и Гриша так и не приехал…

Решительно сняла с веревки роскошное исподнее, повертела в руках. Не было уже того стыдливого жара в груди, не было никаких душевных содроганий. Чего уж там, ждать больше нечего. Тут же спохватилась, в голове промелькнуло жалобно-утешительное: «Это ничего, это поправимо. Все обойдется».

Собравшись с духом, выстирала и высушила у печки ненадеванное, но уже изрядно попользованное ветром бельишко, наконец-то нарядилась. Белье стало слегка мало, ведь зима была долгой. Так и просидела в нем одном до позднего вечера, изредка поглядывая в окошко.

Теперь Аксинья знала, что уже ничего не обойдется. До самой черной глубины она ощутила, как все непоправимо. Стащив с себя срам, без всякого сомнения, бросила его в печку. Оставаться здесь было невыносимо, ей казалось, что срам не сгорел – он был повсюду. Срам буквально пропитал все вокруг. Но и кров жаль бросать. Куда ж без крыши над головой?

Все же следующим утром она с потертым чемоданом стояла на перроне. Ветер полоскал ее волосы...