Спуск к воде

Глава 1

В том году потихоньку, помаленьку светлели дни; будто торопиться им было некуда, будто то зимнее – темное – время – должно было бы царствовать в городе дольше. Облака расползались в очень медленном темпе; а как вываливался, казалось, кусок неба из-за их непробиваемой завесы, так сразу становилось светлее. Свет наполнял весь город, пусть и струился через щелочку; на всех его улицах, во всех тесных кварталах что-то искрой вспыхивало; и пространство заполнялось совсем другими красками.

Очень тепло пригревало апрельское солнце: пришла весна, растаяли снега, и теплый свет нагревал стекла окон в огромном корпусе университета; так и хотелось прилечь на подоконник и блаженно пригреться в этом тепле – прийти в себя после минувших морозных дней. В корпусе – возня и толкотня; на улице же – только-только вступивший в самый разгар праздник природы.

В весну город оживал; становилось совсем тепло и светло; и только редкие облака-острова проплывали в этом бескрайнем небе – чем-то похожим на огромный купол, замкнувший землю. Только-только на серых деревьях, проснувшихся после зимы, проклюнулась новая листва; она бодро шумела, наполняя улицы журчанием и щебетом. От зеленых шапок, тень раскидисто падала на тротуары и улицы; и в части города создавалась благостная прохлада.

Минуло три часа дня; в университете кончились занятия. Как и почти всегда, Nx выходил из корпуса спешно; пробравшись через несколько задних дверей, снимал со стоянки своего железного друга, который садился ранним утром на цепь и только после полудня с нее снимался. На нем, – своем верном железном звере, которому после зимнего постоя на балконе остро требовался выгул, – он стремглав рванул к выезду; сторож остановил его жестом у шлагбаума.

-Имей совесть – куда так несешься! – порицая, грубо сказал он, - который раз вижу тебя здесь со своим… лисапедом! Какая группа! Студенческий?!

Nx потянулся ко внутреннему карману. В нем он нащупал синюю корочку; оглянувшись и заметив, что охранник на что-то еще отвлекся, быстро пролез под шлагбаумом, вдавил ручку газа в пол и дернул вон с университетского двора, как можно быстрее повернув за угол – только его и видели.

В середине для было очень светло: к полудню солнце, выбравшееся из зенита, ползло постепенно к западу; центральная часть города, "Материк", как ее, забившуюся в тугой клубок за железной дорогой, называл Nx, все светилась и блестела в это время. Оттуда выступали и блестели точечно раскиданные высотные дома; голубое небо рассеивало лучи весеннего солнца по металлическим крышам города.

Ему торопиться было некогда: он решил проехаться по центру погулять; и для своего маршрута в тот день избрал маршрут, которым ездил еще тогда, когда был только X.

Ехал Nx на электросамокате. В городе постоянно ругали этот транспорт, в основном, из-за непорядочных его пользователей: те гоняли по узким улицам как угорелые, заезжали на пешеходные зоны и проспали свои одинаковые жёлтые ведра на колесах во дворах.

А для Nx-а это был настоящий железный конь. Он был, как говорил сам, "порядочным самокатчиком", и старался никого не стеснять; и свой транспорт очень любил. Кстати, он замечал, что его железный друг также как и лошадь умеет ржать: когда на нем нажимал на крючок газа слишком резко, он издавал подходящий на ржание звук.

Часто Nx ездил на нем по городу просто чтобы пофланировать, поснимать стресс: а если надо, то и влиться ненадолго в общий городской поток, позабыть часа на полтора себя в нем: где можно, как, например, на пустой улице - разогнаться километров под тридцать; где - протащить своего друга волоком через пешеходный переход и пройти с ним пешком в пробке людей.

Nx, - даже когда был просто X, безо всяких после добавившихся приставок, - когда так ездил, непременно отдыхал душой; смотрел на красивые дома центра, на город - и его краснокирпичный, позднего модерна, чем-то своей атмосферой похожий на отдаленно-величественные стихи Блока, зажатый в каменных тисках; но эти тиски притом не смущали, а наоборот - как бы поглощали себя в него, обнимали.

После, - ещё тогдашний X, - приходил домой; и, перед тем как умыться, обнюхивал руки. Те пахли резиной: кожа чуть впитывала запах, когда он держался за черный руль. После прогулки оставалось такое, даже несколько вяжущее, послевкусие; но исчезало оно сразу после того, как он руки вымывал

"Как изменилось все с тех времен," - только и думал он: когда пораженно, а когда и с горечью. Наверное, так говорил потому, что до неузнаваемости изменилось его мировосприятие с того времени, как он был еще только X. То время ему казалось гораздо более... новым, что ли: тогда все ему казалось впервые, много чего пришлось ощутить и почувствовать в первый раз; даже казалось, что витала в то время в воздухе атмосфера обновления.

Так, например, его переполняло восхищение и удивление, казалось бы, привычными вещами. Он поднимался утром, выходил на улицу, например, по дороге в школу: и, сразу после выхода из подъезда, останавливался на минуту. Замечал, как колышется молодая, еще незрелая листва на деревьях, или как на них, серых, пробудившихся после зимы, просыпаются зеленые почки, которые должны распуститься вот-вот; однажды даже показалось, что в воздухе в его дворе вдруг запахло весной - начался бурный расцвет всего в городе, и не только природы.

Шел по улице - и прислушивался, как где-то в темных ветках деревьев щебечут птицы: в великих множествах они сидели где-то в своих темных деревянных норах и не имели ничего, кроме своего пения. Выбираясь из подворотни, он выходил на одну из центральных городских улиц и замечал небо; почему-то именно в то время он стал особенно много к нему присматриваться, разглядывать что-то в облаках и видеть в той высоте не только озон и сгустки пара.

Он продолжал помнить, как раз за разом - по каким-то неясным циклам - жизнь пускала его по кругу; но в ту весну, - еще прошлую, когда был тем самым X, - будто забывал старые обиды и сам, не под давлением, как часто это делают люди, шел ко всему новому; к чему - он в то время еще не разбирался, равно как и не вникал толком, кто он такой, о чем после очень пожалел. Более того: он стремился жить по принципу "а что если?"

И так бурно шло время. Так пролетели революционные, бурные для него месяцы: март, апрель, май; потом он школу закончил, сдал экзамены, и показалось ему, что весь свет ему открыт, все карты в его руках; потому взрывом пронеслось лето.

Светлые воспоминания только подтолкнули его к желанию ехать гулять в центр; бросить свои дела, где-то часа на полтора. Отъехав на окольные улицы, маршрут по которым открыл сам и знал только сам, он на полной скорости двинул по пустому тротуару. По застроенным типовыми домами кварталов, - из-за того ставших монотонными, он ехал аккуратно, перескакивая то и дело через высокие пороги; а далее, доехав до трамвайных путей, дождался, когда проезжающие машины пропустят его, и перешел дорогу и их.

Старые кварталы, состоящие сплошь из низеньких домишек, - всех по одному-двум этажам, приземистым, каких-то из выцветшего дерева, каких-то - из старого погрубевшего кирпича, - сгрудились в этом месте, застрявшем между двумя мирами, разделенными железной дорогой: Материком и Периферией. Nx выехал к одному из них, перебравшись через дорогу: у него были синенькие деревянные стены, древесина которых трескалась, а краска отшелушилась.

Во всем этом райончике - обособленном месте - дома были почти вплотную друг к другу прилеплены, так что, казалось, и продохнуть меж ними невозможно; тем не менее, в узких проездах между ними, куда, по одной земляной колее, не забивалась городская пыль, в каждом квадратном дворике, сотки по две, обязательно расцветало что-то в саду. Весь частный сектор был белый от яблонь, абрикосов, вишен; то тут то там проглядывала сирень, или белая, или яркая, фиолетовая.

Тут же Nx-у вспомнился один из его школьных дней; того, как казалось теперь, бесконечно далекого времени. Он сидел за крайней партой на уроке литературы: с трудом отбил себе это место, манкировав требованиями учительницы сесть ближе; около него было открыто нараспашку окно, в котором, в полуденном ветре, колыхались жалюзи: их заносило веером то в класс, то на улицу, где они на секунду развевались флагом. Притом на распахнутой створке был скотчем прикреплен лист с надписью: "Не открывайте жалюзи - они сломаны!"; тем не менее, они, как будто назло, вырывались на улицу, на свежий воздух.

Он, еще X, сидел там, - что-то фиксировал в тетради, что-то рисовал на полях, - и в лицо ему ударял свежий воздух. Было дело к концу апреля; и за окном приторно сладко пахла черемуха: роскошный куст, распростершийся под школьными окнами и бывший в том году в ударе.

-Как пахнет, - между прочим произнесла учитель, - давайте закроем окно? Может, у кого-то аллергия?

Окно не закрыли; а X было приятно слышать этот запах - хоть он и был для него все также резок.

Сейчас он, - уже совсем другой - Nx, - на полминуты остановился, рассматривая весь цветущий квартал. Белые цветущие деревья, радуя глаз, идеально гармонировали с голубым небом; где-то в глубине этого оазиса также громко чирикали птицы...

Лето кончилось; броском началась осень, - в этом году она выдалась глубокая, смурная; а за ней - невесть что: без единой снежинки, даже с осенней ноябрьской сыростью, которую заменила великая сушь и серость. Очень странным выдался декабрь: до двадцатых чисел он был сухим, асфальтно-серым, с пустым небом цвета белого листа, - и, казалось, трупно-холодным, безжизненным.

В жизни Nx-а - имя он сменил уже давно - все коренным образом изменилось. Все угасло; тот расцвет, который был в теплую, светлую, цветущую, бурную весну и жаркое, яркое, огненное лето, будто долго волокли по земле лицом вниз, причиняя нестерпимую боль, которую все равно необходимо было сдержать; а потом, в декабре, то, в чем хоть сколько-то теплилась жизнь, будто залили водой из ведра. Казалось, от прежнего пожара - пылавшего когда-то маяком, в тысячу солнц, - оставили только сырые дрова, которые не грели больше на морозе, - как того, если быть честным, ему хотелось, - а оставались коченеть, сворачиваться калачиком от боли и тревоги под налетающим снегом.

Тогда падал с неба не снег - падала пыль: уже пересохшая, даже не смешанная с дождем. Казалось, природа и здесь двурушничала.

Nx оглянулся на узкий тротуар у калитки, ведущей в этот дом-двор. У синей стены стояло старое грубое ведро; вода в нем была кристально чиста. В ней, в ряби, отражались издалека зеленые высоченные кроны вязов и тополей, которыми были обсажены трамвайные пути и улица. Где-то на заборе - уже железном, сером, - бликовало солнце, - уже не озорное, игривое, лихое, каким оно было минувшим днем и утро, а мудрое, потеплевшее, катящееся к вечеру...

Мимо, тронувшись с остановки, проскользил новенький синий трамвай.

Вдруг Nx, так и стоявший, прислушавшийся, уловил ухом: "Кап... кап..."

С крыши в ведро собиралась дождевая вода. Падали светлые, чистые капли, катившиеся неспешно с водостока и крыши; они потихоньку наполняли этот сосуд, приставленный к водостоку, и рябью создавали небольшие волны в нем. "Кап... кап..." - умиротворяющие звенели дождевые капли; и место становилось тихим, спокойным; солнце тепло притрагивалось к этому спрятанному за рядом тополей закутку...

Nx тронулся дальше и повернул за угол: там была трамвайная обстановка, после которой пути уходили на эстакаду, протянутую к материку. Это местечко казалось совсем отрешенным от остальной, городской жизни: в тихих проездах в квартале люди неспешно делали свои дела; двое пацанов выходили из продуктового магазина, похожего на ларек - еще кирпичного, в провинциальном стиле, с деревянными окнами и рекламой кока-колы, наклеенной на одном из простенков около входа; около же, прямо у входа, стоял старик с черствой буханкой - подкармливал птиц.

Напротив остановки - церковь; новодельная, выстроенная на освободившемся клочке земли совсем недавно. Она была свежая, желтая, только недавно выштукатуренная; надо входом возвышалась колоколенка; сзади приходом был разбит зеленый садик на заднем дворе. Вверху - где в просвете на башенке виден был клочок неба - висел потемневший колокол. Крестившись, вошла в церковь какая-то старуха.

Nx, всякий раз как проезжал мимо, вспоминал своего школьного друга, который подрабатывал здесь - пел на клиросе. Он писал стихи - много, часто, усердно; но называть себя поэтом отнюдь не хотел. С X он довольно часто сидел за одной партой и, прикрывшись широкой спиной соседа спереди, писал - но сочинения свои почти не показывал. Даже другу выдал их очень дозированно: они вдвоем минувшей осенью сыграли в "автора" и "редактора" - он выпустил небольшой сборник, стихов на десять, а Nx отредактировал его.

После этого поэт исчез - неизвестно куда для Nx-а: на сообщения уже не отвечал. Где он, что делает - узнать уже стало проблематично. Куда только делся - еще одна загадка...

Nx свернул в проезд: по нему можно было выехать по тоннелю, также ведущему на Материк. Машины сбивались в груду ближе к проезду под железной дорогой, в городе прозванного "Мост Глупости"; проехать предстояло по узкой пешеходной полосе, вдоль которой были выстроены коттеджи; не будь здесь постоянных пробок, место было бы похоже на сельскую улицу.

Он ехал по этой дорожке - с тресканным, задрипанным асфальтом; здесь, за посадками деревьев, место было уже тихое, умиротворенное. На земле валялись стружки и опилки от отрезанных веток; плотным слоем лежала, похожая на пыль, засохшая грязь. Ветки раскидистых кустов лезли к лицу и трогали плечи.

Далее - темный мост. Здесь у Nx-а возникло еще одно воспоминание.

К концу декабря - к двадцатым числам - было сухо, холодно и пыльно в городе. На улицах высохшими чучелами великанов топорщились деревья; на черной земле догнивала серая листва; свинцовое небо на целые недели закрывали центр.

Он делал уроки - и внезапно, глянув на секунду в окно, заметил белую крупку, летящую на землю. Начинался первый снегопад: мести жестким снегом, похожим на крошенный лед, становилось все сильнее; уже через полчаса снежные тучи, точно осуществившие внезапный налет, стали сыпать столько, что в окне стало ничего не видно; снег клубился, вился, огромным хлопьями падал наземь. Его поток желтым расцвечивался в свете фонаря; заносило землю, и, как будто, старую жизнь.

Наутро выяснилось, что снегопад был совсем эфемерный: его выпало совершенно мизерным слоем. Но для Nx стало явно: природа перестала двурушничать.

Старую жизнь смело в один момент; и до того она была нежизнеспособна, очень хлипка. Те дрова старого костра, что поддерживали "пожар", - и уже казавшихся пусть и хорошим, тем, который помнится всю жизнь, но бредовым, даже нелепым сном, - весны и осени, где каждый месяц, каждый день были чем-то заполнены, всегда запоминались, но никогда не были подавленными, безысходными и серыми.

"Может, так и надо?" - думал в те темные зиму и осень Nx, - "Может, туда им и дорога?.." И какой-то глубоко спрятанной, потаенной частью казалось, что грядущие перемены важнее; и что лучше как и тогда, в тоже революционном, но в другом плане, весеннем времени, лучше отбросить, отойти от старого. И та же глубинная часть хотела его сохранить, даже поставить в абсолют...

В новогодние праздники снег шел без остановки; наутро его счищали с улиц, тем же вечером он выпадал пуще прежнего. Словом, город завалило выше крыш; на пустырях и в глубине дворов были навалены огромные дюны.

Тут же у него получилось оставить мрачные мысли о переменах, - тем более, что в минувшем году они были явно не в его пользу: именно тогда он стал Nx-ом, а не просто X, именно тогда стал, - к сожалению, стал, а не притворился, - гораздо более мрачным, сумрачным, все больше прятался от этого мира в себя; и именно тогда, - для себя уяснил, что огромная занятость оказалась просто неоспоримой отговоркой, - забросил свои прогулки в центр...

Он проехал под "Мостом Глупости". После непросматриваемого поворота улица извивалась, протянувшись вдоль железнодорожной насыпи. На ней зеленела в приятных оттенках трава; а на ней уже распустились желтые маленькие цветы. Ее, как сплошной ковер, они заполонили своей россыпью; и, если приглядеться нарочно, яркими блестками сверкали в полуденном свету.

Эти цветы для него были первыми, раскрывшимися в этом году. Еще как-то раз ранней весной, - когда только-только стало почти везде сухо и снежные дюны, заполонившие город, растаяли, когда только распускались почки на серых, сонных после зимы кустах и деревьях, - он, достав своего железного друга с зимней стоянки, проезжал здесь.

Тогда он и заметил, что начали распускаться эти цветы: еще несмело, в только что ожившей траве насыпи, когда ее ковер был еще плешивым. Так и обратились они нечаянно, едва заметно к его глазу: они искорками желтели в пробудившейся земле. В то же время только-только начинался ренессанс, преображавший урочно, - то позже, то раньше, в зависимости от года, - весь мир, всю природу; но уже стали привычными светлые дни, с чистым бездонным небом, - они стали нормой еще с морозного февраля, и именно они зажгли очередную революцию весны.

Каждый год эта революция протекала по-разному: везде со своими уникальными видами, даже вкусом воздуха, запахом... Nx помнил, как был в эту весну: он вышел из улицу - и понял, что там пахнет горелым. Так для него и пахла всегда весна, то время ее, когда кончается обратный отсчет до расцвета всего; и в это время и появляется этот прогорклый запах - но только в этот сезон, в этом ставшим бурным году, он обратил внимание на него.

Глава 2

К чему ему только было тосковать в эту весну - все наконец стало меняться. Весна долго не начиналась в этом году - в это время все, неожиданно для него, - распускалось; подчас казалось, что весна не наступит вообще. Он выбрался из-за узкого переулка, ведущего под путепровод - свет снова брызнул в глаза яркой вспышкой и наматывал петли вслед за ним. Насыпь, поросшая блестками распустившимися цветами, осталось позади; а на следующем перекрестке - с улицей, ведущей к вокзалу - на подходах появился трамвай.

Nx пролетел по пустой полосе несколько десятков метров и остановился, ожидая на светофоре. Мимо несся, подобно синей стреле, трамвай. Он был новый, похожий в чем-то на ракету; несся по переложенным рельсам стремительно; если ехать в нем, всегда казалось, что стремительно - преобразовываясь в аморфные полосы - проносятся мимо красные кирпичные дома, лысые осенние деревья "Периферии".

В весну вода в городе была буквально везде. Город, только что оживший после зимней заминки, вырвавшийся из сухой пыли, сменившей растаявший снег, заливало со всех сторон: талый снег самотеком сходил с гор и стремился по покатым улицам вниз, по Периферии - а оттуда рвалось к Материку. Потоки грязи не лезли чинно в ливневки, а текли прямо по улицам, по колеям машин: на каждой сколь-нибудь крупной проявлялся в весну ручеек.

Местные, забористо ругаясь, виртуозно перебирались через ручьи, бегущие прямо по дорогам. А тем было хоть бы что - они же из года в год текли и в итоге прибегали к Материку, и в нем - к большой реке... В ручейке грязи блеснул солнечный луч, и отразился на летящей с моста, куда-то в гущу центральных кварталов, синей ракете...

Так представился годом ранее трамвай. X летел с эстакады на самокате под вечер, точно также совершая прогулку в центр; а параллельно ему летела синяя стрела. Внутри не было ни человека - новые вагоны только обкатывали. Тележки вагонов тихо и ритмично грохотали по рельсам; состав тихонько скрипел со звуком, похожим на вой; стеклянный острый нос синего экзотического зверя несся стремительно вниз; и на съезде с моста молодой человек и трамвай поравнялись.

Запуск обновленной трамвайной системы - хоть и частичный - ждал весь город. Ее преподнесли так, будто это должно было быть что-то вроде метро.

Тогда, в прошлом году, казалось, что это что-то невиданное, - будто пришедшее из благих фантазий и которому должно привести в не менее фантастическое, точь-в-точь скопированное из самых изощренных грез будущее. Цвели сады в совсем маленьких дворах, цветы вылезали из распутицы и грязи, солнечный свет плясал по стенам и земле, которую укрывала еще совсем недавно пришедшая на смену растаявшему снегу пыль; а этот трамвай - синяя ракета, сзади которой - искры из-под черных колес, после которых вспышки мелькают в глазах - несся стремглав по рельсам, перескакивал перекрестки, вез пассажиров куда-то вглубь каменных кварталов, в каменных тисках которых новые линии по земле проложить нельзя, а под землей - слишком дорого. Свет, привольно живший в лесу на горах, прорезающий дыры в облаках и пускавший сквозь них лучи-стрелы, летящие во все стороны, создающие ни с чем не сравнимый закат при начинавшем уползать куда-то вниз солнце, стопорился именно на выезде с трамвайного моста - этого ничтожно малого клочка земли, где было нагромождено много домов, где машины, хаотично перебиваясь, давясь на узким улицам, еле пролезали по тоннелю под железной дорогой.

Но было, безусловно, и другое. Nx то и дело вспоминал тревожные зимние дни, и часы, когда кончалась учёба - с голубым озоновым небом; морозные, что сковывающие лицо; с громом машин, по мосту рвущихся в центр. На этом трамвае он часто в зиму возвращался с учебы; и, доезжая до разворотного круга на конечной, сходил и далее шел пешком. Вроде и светлые, ясные были дни; но теперь ему так тоскливо вспоминались они.

Стремительным и гулким, оставляющим клубы пыли и искры, слепящие глаза, налетом - точно как и этот быстрый трамвай - пронеслось с тех пор время. Многое протекло, многому еще должно было протечь; искрами в глаза летели воспоминания; звездочками, - и так же болезненно, с той же зудящей, ноющей болью в мозгу, как при температуре, - возникали, точно страшные видения, они; и эти видения были такие липкие, вяжущие, мрачные... И вот он теперь, хоть и оставался одним и тем же человеком - не X, а Nx.

Точно так же сейчас - точно ракета, с теми же искрами из-под колес, - несся мимо перекрёстка в центр трамвай. Nx так же, как и год назад встретился с ним взглядом и последовал за ним; оба двинулись: один - по рельсам, изящно изгибаясь на повороте, другой - и с той же скоростью - по широкому тротуару мимо какого-то затерявшегося в новой застройке краснокирпичного дома.

Здесь, на бетонной полянке у аптеки, не доходя до старой школы, образовался просвет, куда, как через окно, напрямую, до ослепительного спускались наземь солнечные лучи. И неподалеку отсюда своя жизнь шла: прямо на тротуаре, у пересечения с узкой улицей, двое - парень и девушка, оба - на вид чуть старше Nx - играли в бадминтон. Девушка двигалась с ракеткой расторопнее: парень, смеясь, постоянно метался за воланчиком в поднявшуюся, зазеленевшую траву под новым высаженным рядом деревьев.

Аккуратно пройдя меж них, он тронулся, - двигатель, достаточно поношенный, затроил, - и поехал далее, тем переулком - под подросшими зелеными молодыми деревьями, шелестящими на теплом ветру - и вывернул по узким улицам с покосившимися старыми, зачастую еще при царе построенными домами. У них во дворах, похожих на сельские, с пыльным грунтом и засохшей в колее распутице - старые ветвистые, едва влезающие в столь маленькие пространства деревья; а на крышах, на подпорах и коньках - голубятни. Ныне там - ни одной птицы - ни серого голубя, ни горлицы - тех птиц, которые водятся и поют за городом, еще в ближних деревнях, в лесах.

Сизые голуби же в городе были буквально везде; их не любили, называли презрительно "летающими крысами". Порой же можно было увидеть жуткую картину в городе: сбитые голуби валялись по углам, на тротуарах, в арках, ведущие во дворы, раздавленные, а то и вообще превращенные в форшмак.

Так он пропетлял по старым кварталам, с которых и начинался Материк, расположенный полукругом; ему же следовало добраться до самого его основания. Для этого он пробрался тропами, - которые изыскал еще в прошлом году и свежими сохранил в своей памяти, будто желая вот-вот, с часу на час вырваться - может, бросив все свои дела, гулять, - на главную улицу города. Три полосы ее стремились радиусом Материка к самой набережной; повдоль них - самая видная городская застройка; эта улица была сравнима с Невским проспектом в Петербурге, но называлась стандартизировано для провинциальных городов.

Справа на огромный квартал в самом центре раскинулся университет. А еще через два квартала Nx пересек улицу, по которой, казалось, как-то давно ездил в школу.

Иронически вспоминающимся - и бесконечно далеким - было теперь для него это школьное время. В последних двух годах обучения оставалось достаточно много времени из-за "ненужных" уроков, которые можно было прогулять - и часто удавалось воспользоваться этим шансом. Nx тогда маршрут совершал примерно тот же, если в университете не было никакой загруженности: ехал до центральной улицы, с нее выруливал до пешеходной зоны и мчал с нее по набережной.

Иногда почему-то вспоминалась самая первая прогулка. Тогда с друзьями по будущей учебе удалось сговориться на пленэр - и выбраться ради него на набережную; а происходило это в десятом классе. Тогда он - с рюкзаком, сразу после уроков, с чем был - пошел пешком. Прошел по тем же улицам, где ехал и сейчас; только тогда заворачивал в более узкие и мелкие проулки. Апрель был невероятно теплый, идти в куртке было жарко, а тащить ее - тяжело; и с грехом пополам он выбрался к воде по пешеходной улице. Как пришел и отдышался, сказал зачинщику этого мероприятия: "Спасибо что вытащил - давно не гулял по городу. Это было точно то, что мне нужно".

Вспомнилось ему в этот момент старое хобби, которое к тому моменту - в основном из-за учебы и того, что частично оно смешалось с его профессиональной деятельностью, - пришло в упадок. Все вокруг него почему-то рисовали: в основном типичные для средних подростков вещи - что-то, но обязательно в мультяшном стиле. У Nx-а же к делу был другой подход, - он считал, что рисовать не умеет, но что хорошо аналитически мыслит, - он рисовал генпланы городов.

Занимался таким необычным хобби он очень давно, - даже не считал, с какого времени; и с тех пор образовалась огромная сеть их проектов: от Южной Америки до Юго-восточной Азии. Он даже отчертил генплан одной из стран целиком: буквально нанес на ее карту много новых городов, а старые глобально реконструировал. Для одного только его города у него был огромный генплан - фактически, смывающий границы между Периферией и Материком, предполагавший укрупнение до двух миллионов человек.

Он несся по широкой улице; и в памяти всплывал план реконструкции центра. То там то здесь мелькали начерченные только на плане улицы; они уходили далеко к горе, к оврагу и за него; где-то по центральной части пробегал тот самый трамвай. На ранних версиях на планах предполагалось ввести под землю; но в конечном счёте Nx отгородив его от основного трафика, вывел на землю; тот полукольцом проходил по Материку, и, забираясь в тоннель под горой, вылезал в восточную, несколько обособленную часть города.

"Не лучше ли убрать побольше машин на парковки по периметру - так в Европе делают, например, - а основной трафик вообще перенести на трамвай?" - периодически, натыкаясь на переполненный перекресток, думал он. Каменные тиски города и так были достаточно тесны, казалось порой, что в них трудно дышать. Казалось, что может и стоит в самом деле пойти на крайние меры; и, если уж невозможно проложить под городом метро, то стоит именно эти стрелы вернуть на старые улицы.

Мимо, на одностороннем проспекте, мелькали ажурные старинные дома; через эту улицу проходил достаточно большой поток машин, и они в подавляющем большинстве были в хорошем состоянии. Взгляд цеплялся то за один, то за другой фасад; они были совершенно разномастные, и при желании можно было бы часами их рассматривать. Машины быстро пробегали мимо, тормозя на широких перекрестках; в это время по центру можно было проехать относительно свободно.

Глава 3

Далее же можно было пролететь ещё пару перекрёстков. На широком полупустом тротуаре оставалось место для разгона; пробежаться с ветерком было можно, нужно было только вовремя спохватиться. Лучше было бы выехать на улицу чуть правее, чтобы не пробираться сквозь расставленные до самой проезжей части строительные леса реставрирующегося дома.

Если сколь-нибудь проглядываться в центре по сторонам, нельзя было не зацепиться за что-то импонирующее глазу. Особенно этих неразличимых при невнимательном наблюдения красот было на второстепенных тупиковых улицах: то и дело можно было заметить фасад, то и дело проглядывавший через сбившуюся в вихры старую плесень и закрытую порослью старых деревьев. Только и казалось, что дом - всего только груда старых кирпичей, которым пора на свалку. Были в глухих дебрях центра и совершенно удивительные улицы, на которых город сохранил свою древнюю историю; на них неуклонно стареющие, с колотыми рассыпающимися углами, дома вставали по струнке - с уже образовавшимися проплешинами, куда высыпались уже безвозвратно ушедшие собратья, которым умереть было позволено - или от равнодушия, или от бесхозяйственности. Линии домов выстраивались в перспективу, горизонтом в которой служила городская площадь, и взгляд от стремящихся вперёд ажурных рядов приходил всё равно к голубому небу. Тут оно выходило наконец из-за городских высоток и устремлялась бесконечно далеко от этого каменистого берега - за реку, которая местами южнее города подобала морю, где не было видно её противоположного берега, а волны с пеной полоскались у ног на галечном пляже, рокоча тихо, низко и неспешно.

По такой улице Nx стал ездить где-то с середины своих прогулок. Он ехал по пустой дороге и не спешил; взгляд цеплялся то за один фасад, то за другой: в нём, казалось, он видел невообразимую красоту, которую стоило бы, подняв чертежи, возродить, а не снести вовсе.

Многие из этих домов так и оставались в довольно плачевном состоянии. Однако, несмотря на плесенью поросший пессимизм и равнодушие горожан, Nx не оставлял мыслей о лучшем, о будущем городе, где лелеял их в глубине души. чертил - причём уже аккуратно, как в институте научили - чертежи новых кварталов.

Там - метро, трамвай, автотрасса в обход материка - казалось бы, разделяющая, но по факту связывающая его с периферией. Каждый год - чтобы ни было - выходил новый план, как будто нужный только ему самому и никому более. И во всех планах много мостов вело за берег реки, много улиц выходило к ней; ей следовало стать новым объектом почитания, чем-то вроде Нила у египтян или Ганга у индийцев.

В каждом плане, несмотря на художественность, быть может, излишнюю идеалистичность, вилась - будто журчала - приобретшая некий новый, похожий на рокот воды, в породистом ручейке - обновленная городская жизнь. Здесь, в определённой точке на карте - была развязка, по которой, мирно грохоча, выбирались на эстакаду машины; здесь, на мосту – с оглядкой на картинки из какого-то китайского города, - прямо посреди почитаемой большой реки, спиралью во времени, вилось колесо обозрения. А там - гора, по склону которой со смотровой, известной одному ему, в подгорный кишлак и оттуда - к набережной, виляя по склонам, полз терренкур.

Всё это Nx представлял, двигаясь к площади через прошедшую запустение - со своей старой красотой – улицу; в витринах универмага из эпохи модерна - с вычурным фасадом, пренебрёгшим твёрдыми ордерами, тянущимися с незапамятной древности, с цветными стёклами - петляя и чиркая, в мелькающих кронах деревьев и мельтешащих кузовах машин, плясал солнечный всплеск - почему-то упавшие именно сюда.

Разогнавшись, Nx одним махом преодолел городскую площадь. Железный экзотический зверь под ним, поднапружившись, по-лошадиному заржал. Мимо пронеслась всякая всячина, которой пытались эту площадь оживить: несколько маршрутных такси ещё стояло на конечной, советская мозаика блистала на стене высотного здания бывшего обкома, чёрная громада Ленина, тычущего куда-то пальцем, закрывала вход в огромный комплекс бывшего НИИ. Мелькнул в ходе реконструкции наполовину рухнувший уже театр, конструкция которого зависла на полпути.

Далее же оставалось мелькнуть по идущей наперерез улице; и наконец Nx выбрался на пешеходную улицу. Пройти по ней до самой воды оставалось всего ничего.

Много интересного в городе сбилось и на этом пятачке. С одной стороны: в причудливом стиле консерватории, под окнами которой дни напролёт слышно завывание и гром музыкальных инструментов, тенистый сад посреди тесных кварталов, покрывшийся, как и положено, в самом разгаре сезона молодой зеленью, где неспешно гуляли пожилые люди. С другой - гораздо более фееричная картина: резко вырастающая и снижающаяся, если верить топографическим картам, невесть где гора, поросли хаотично сплётшегося в улицы частного сектора, причудливых форм маленькая церковь. А далее всего, за грядой домов, узких улиц, точно из ниоткуда возникающий грубоватый небоскрёб: многоэтажная стеклянная пика смотрелась не сказать чтобы уместно относительно города, зато долине, начинавшейся после поселения за рекой, маяком, наблюдающим за всем, что расплодилось на много километров вокруг.

Прогремев через несколько бордюров, Nx въехал в неофициальный молодёжный центр города. Был будний день, и почти пусто ещё в середине дня оказалось на улице, редко кто прогуливался по центру в это время. Приведя самокат, привязав самокат к столбу в переулке неподалёку, Nx двинулся в кафе: мороженое рядом здесь.

Обычно в нём собиралась масса народа, в это же время столики на улице, где в тёплое время мечтали уместиться абсолютно все, не оставалось почти никого. Nx же открыл для себя это место ещё когда начинал совершать такие прогулки, когда ещё оставался X-ом, задолго до недавних перемен, и сразу же его облюбовал. Вкусного мороженого, по его мнению, в городе было днём с огнём не сыскать, он даже успел в какой-то мере пристраститься к этому десерту, который подают здесь.

На электронном табло он оформил заказ и выждал минут десять в помещении. Есть на ходу он не любил, потому просил в глубине летней веранды, под зонтом, и начал понемногу, каждую ложку смакуя, есть.

Здесь же, с небольшого обособленного возвышения, тоже цеплялся глаз за те или иные красоты. Слева, на выходе из городского сада, качели на стальной чёрной раме, под которыми в густую и тёмно-зелёную снизу, розовую, пурпурную сверху слились сиреневые кусты, они выросли просто гигантскими, размером с иное дерево, и заметны были издалека. Сбоку, с другой стороны переулка, густые липы, мельтешащие густыми кронами в тёплом весеннем ветру, из-за них выглядывал экзотический гость, неизвестно каким ветром занесённый в это время особняк авторства Шехтеля.

В нём - песочная кладка, похожая на древнюю плинфу, из монотонной стены выступали ультрамариновые изразцы, видные издалека и блестящие, на окнах была набрана мозаика, которая отблёскивала в проникающих солнечных лучах, узор которой отсылал к каким-то древностям.

А с правой стороны от кафе в отштукатуренном доме стандартизированного сталинского ампира жил дед Nx-а.

Тот, когда был ещё Х-ом и проезжал здесь часто, жалел, что так и не зашёл, никак не удавалось позвонить, со своим стариком поздороваться, увидеться вживую, тем более что для Nx-а были важны воспоминания о нём, образовавшиеся у него в большом количестве и в относительно сознательном возрасте.

С одной стороны, это дом, видный и памятный казённой красотой, его квартира в нём. В кабинете деда на стену подле входа была повешена иностранная карта мира с кучей причудливых островов и надписей; маркерами по всем сторонам и углам было расставлено несметное число точек.

-А вот тут я был, - говорил дед, когда внук иной раз, ещё давно, казалось, в детстве, попадал к нему в гости.

Морщинистым пальцем он тыкал по экзотическим городам с мудрёными названиями на карте, бывало дело, что и в Южной Америке; и рассказывал о маршрутах своих похождений, уже после выхода на пенсию.

До недавнего времени Nx казалось, что этот человек девятьсот пятидесятого года рождения не способен стареть вообще. Таким живучим, цветущим стариком, с щетиной и улыбкой, как у какого-то персонажа из мультфильма про пиратов, казался ему он до сих пор. Тот образ и завис навеки вечные в памяти.

А уж какие были у этого «пирата» анекдоты, какие фразочки по случаю, какие глубокие вещи то и дело он говорил!

Ещё в младшем школьном возрасте Х завёл странную привычку: дружить преимущественно со взрослыми людьми, которые могли быть его в разы старше. «Взрослые разговоры» он понимал мало тогда. Гораздо более же радовало то, когда дед садился с ним на диван, держал какую-нибудь юбилейную монету, - которая далее с годами где-то затерялась, - и говорил:

-Давай попробуем её на зуб.

И, проверяя на подлинность, грыз монету золотым зубом.

Дед был щедр на подарки и делал их ото всей души. С годами у него сложилась огромная библиотека: старые коллеги в разное время надарили кучу книг, которые читать зрение уже не позволяло.

Самое интересное дед дозированно выдавал Х-у: энциклопедию, к примеру, или что-то связанное с географией… и на форзаце каждый всегда любовно делал надпись: «Дорогому внуку на долгую память».

Последнюю книгу от деда Nx получил на последний день рождения - прямо накануне поступления в университет. Это была энциклопедия по истории искусств; именно по ней, тревожной зимой, когда темно, сыро, холодно, он готовился к экзамену, который сдал на гордый «отл».

Не только этим запомнился дед. Была у него и бабушки, оставшейся на старости лет небывалой модницей, усадьба. Огороды там они не копали, не сажали, но выстроили здесь, на краю оврага, в ущелье меж городскими горами свой маленький Петергоф.

Периодически и в нынешнем возрасте Nx возвращался к старым тем местам. Говорили, дед теперь бывал в своём «имении» очень редко. Недавно же молодой человек единолично, по какой-то надобности туда заглянув, заметил отнюдь не такой ухоженный сад. Конечно же, оказалось, что хозяйство поддерживалось, но когда Nx гулял по старым выложенным и нахоженным тропинкам, уже без своего старика, заметил, что весь парк, казалось, не проснулся после зимы. Стандартизировано, шаблонным цветом, будто самого ходового оттенка, распустилась листва на уже достаточно больших, раскидистых и крепких деревьях. Лужайки всё равно напоминали не те произведения искусства, какими помнились ранее, но лесные поляны, на которых только сошёл снег: серая, в которой едва теплилась жизнь трава, где, как по графику, с цикличностью в год расцветали хвощи. На местах клумб, где по инициативе бабушки высаживались всевозможные количества цветов самых разных видов, сияли чёрные пропасти сырой, черно-серыми комьями грунта.

В тот день Nx прошёл по парку дедовой усадьбы, посидел на лавочке у края оврага, где горной рекой бил по камням где-то внизу ручей, прошёл мимо старых елей и беседки в самом краю, в сени деревьев, крыша которой поросла мхом.

Здесь же, рядом, спрятанные в стриженных кругами кустах лавочка. Дед порой засиживался на ней и смотрел на сосны у забора. За лавочкой вились, нанизаны на железные арки расплётшийся цветы, цвёл куст, похожий на самшит, круглая русская берёзка раскинулась книзу плачущими ветвями, обросшими моложавой зеленью.

Было дело два года назад. Дед и внук остановились посидеть на этой лавочке. Один спросил:

-Ты же читал «Войну и мир»?

Внук отвечал:

-Как же без этого? Очень понравилась книга.

А после, немного погодя, сам спросил:

-А кто вам так из персонажей больше нравится?

-В молодости нравился Болконский. Сейчас… сложно тебе сказать, очень сложно.

В то время дед был склонен к философии. Периодически в его компании встречались солидные взрослые люди. Часто старик рассказывал о каких-то «шишках», с которыми на пике формы встречался. Был у него анекдот про «тысячу долларов мелочью» , которую на мелководье Байкала рассыпал какой−то местный и, стоя по колено в ледяной воде, собирал. Дед любил шутить про эту «тысячу долларов мелочью» при случае, когда речь шла, например, о вознаграждении, штрафе или цене.

-А было дело в Листвянке? - спросил один из этих «взрослых дядь», когда праздновали дедов юбилей.

Х же тогда сидел страшно довольный собой, потому что из географической эрудированности знал, где эта Листвянка.

Все свои «поучения» дед непременно начинал иронически: «а сейчас я расскажу вам историю, леденящую кровь…» Х далее взял себе на вооружение эту фигуру речи, но стать таким же «доктором Лисви» у него не получалось.

Что же потом стало с этим всем? В недавно прошедшие месяцы всё чётче вычерчивалось такое разделение: по одну сторону - прошлые времена, когда ещё был иксом, как детство, на этой же половине - как на зелёной, солнечные опушки леса, дед, его парк, фрагментарные, но важные погружения в особенную старину и мудрость, а за колючей проволокой как будто начинается тёмный лес: на эту сторону перешли события последних месяцев, а с ними и линия времени, и этот день, на который строилась прогулка, на который пришлась прогулка Nx-а.

Он всё сидел перед дедовым домом, на этой веранде, мусолил в руках пластмассовый стаканчик. Может, именно мороженое, детское удовольствие, которое именно в этом месте он открыл для себя и пристрастился к нему, будто вовсе никогда его не ел, пробудила в нём старая, уже высунувшаяся из-под снега, покрытые снежной пылью воспоминания.

Солнце вдалеке, за изгибом узкой пешеходной улицы, всё клонилось к воде.

Что осталось на сегодняшний день от той дедовой мудрости, какую роль нынче она стала играть в мировоззрении Nx-a? Наверное, осталась вовсе никаким не серьёзным научением, а сувениром из тех времён, любовно подписанной стариком книгой по истории искусств, которая далее помогла подготовиться к экзамену.

Сравнительно рано ему пришлось держать свой собственный экзамен по жизни: была у него история, биография - сухая, весьма абстрактная и размывчатая теория, был собственный опыт - каракули, на бегу написанные конспекты, которые только при подготовке накануне разбирались и расшифровывались. Их он хоть и писал досконально, и рассматривал чуть ли не под лупой, но не уверовал в эти данные до самого конца.

Была ли эта вещица - странная энциклопедия жизни, данная дедом?

В горле засвербело от приторной сладости. Nx отстегнул свой самокат и тронулся далее. Железный зверь был, но по-прежнему вёз его.

Далее же он вступил в ряд каменных узких кварталов. Солнце отплясывало на фасадах домов ещё царского модерна начала XX века, пастельные тона радовали глаз.

Отзвуком в памяти - вещь, пятном, впечатавшимся намертво, едва выводимым, отозвалась песня.

Nx, всегда очень разборчивый в массовом искусстве, из принципа не слушал современные песни, и в этом никому не признавался. Современные, как ему казалось, убогие, в которых «ритм и ноты одни и те же, да и текст не сильно отличается».

Он сам открыл, что песня в его плейлисте, - а он очень кропотливо его собирал, - до определённого момента были похожими на молитвы: с глубоким текстом, кропотливо подобранной музыкой, с размеренным темпом и с исполнением, в чём-то похожим на оперное.

Одна из них мерещилась у него в ушах и сейчас.

В памяти, а теперь, казалось, что и от всего: стен, тротуара, да и далее вдалеке, доносится: «Я тебе напомню, что с тобой мы пели/ Я тебе напомню радость прежних дней/ Я тебе напомню лунные качели/ И тебе, наверное, станет веселей».

Совершенно нечаянно Nx познакомился с этой песней. Он наткнулся на пластинку местного, некогда очень прославленного, но оставшегося только местной звездой певца, хотя этот бархатистый баритон мог бы с лёгкостью заткнуть за пояс Кобзона, оставшегося в истории страны, и Лещенко, которого в последние годы усиленно толкали на его место.

А местный певец так и продолжал жить в городе, где Nx; последней порой думал: «Подумать только, с какими только удивительными людьми пришлось жить в одно время!». Выяснилось также, что он - местная знаменитость - живёт на этой же улице, по которой ехал Nx; в теории, они могли бы даже столкнуться на улице в это вечернее время.

А песня же звучала при всём при том достаточно странно для Nx-a. А если обращать внимание на слова: первая любовь, после которой очень много времени прошло, и с которой ему самому, открывшему для себя песню и будто про неё одному помнящему, так и не пришлось по жизни встретиться, - хоть со всех углов и вещали, какое это замечательное чувство. «Как с тобой мы пели», лунные качели, на которых, если смотреть на слова, и качались когда-то влюблённые, - а он сам, не по возрасту, как будто старик, мог присесть отдохнуть на них, да и думать о чём-то своём.

Вероятно, песня приобрела у него со временем какой-то свой особый смысл?.. Песню о любви Nx при всём своём желании написать бы не смог, хотя и очень хотел.

А в глубине у него росла, казалось, очередная странная мечта: научиться на чём-нибудь играть, а далее стать композитором и писать песни по типу этой и других - следовавших за ней ранее песен-молитв.

Было время, когда эта песня ему очень нравилась. Он постоянно ставил её, включая наушники. Теперь же, когда музыка сначала будто бы деградировала, а потом вообще зацикливалась, слушал тишину. Ему казалось, что и в ней есть своя собственная музыка, может, даже более интересная и красивая, чем искусственная, и будто пытался услышать в ней новый мотив, чтобы подхватить и вывести из него много новых песнопений, хотя бы лично для себя.

Песня «Качели» стала последней для Nx-a из множества полузабытых песен-молитв, которые он открыл со временем для себя, начав работу ещё с тех времён, когда был Х-ом. Запись этой песни сняли со старой пластинки 79 года - ей предшествовал и её заканчивал скрежет иглы проигрывателя по винилу.

Тут же скрежет наступал и, во всяком случае, когда Nx ставил песню и когда она заканчивалась, музыка закончиться после неё должна была, по идее, навсегда.

Nx старался то ли сколь можно растянуть удовольствие, то ли отсрочить неизбежное, и месяцами раз за разом перематывал одну и ту же песню о качелях.

Та ему в конечном счёте опостылела. В последнее время её, изначально светлую, про ностальгию былых временах любви, он чуть ли не ненавидел. Те же двойственные чувства установились у него к этой молитве, к последнему псалму последней кафизмы, после которого неизвестно что читать.

Как хотелось ему верить в те свет и тепло, как в песне пелось, нo почему только не получалось?..

Может, спустившись именно к реке, к этой священной воде, хотелось ему прийти, затем чтобы найти или самому составить что-нибудь, подобно?

А по обе стороны от кварталов низа материка - перестроенные на корню улицы на его плане. На очень ранних планах центра города, которые он составлял, ещё будучи Х-ом, предполагалось сделать пешеходным вообще весь район старых домов, что ближе к реке; притом оставить проезжими только пару-тройку вылетных улиц и трамвай, приползший с периферии и сюда.

Там, в глубине кварталов, серый дом, стилем тяготеющей к готике. Серые стены создавали прохладу в тесном переулке. У Nx-a и там был проект.

Что, если перестроить его, наверняка аварийного, и водрузить над ним стеклянный купол? Можно было бы разместить массу интересных, соответствующих духу места вещей под этим стеклянным куполом: и оранжерею; и мансарду для художников, оттуда, сверху, впечатляющий вид должен был быть; лекторий, в котором ряды выставлены амфитеатром. Всё что угодно можно было бы воплотить в реконструкции здания.

Идея пришла Nx-у во сне, пришедшем относительно недавно. Но, несмотря ни на что, он не думал над ней глубоко, даже так её и не зарисовал.

И совсем немного оставалось спуститься Nx-у к набережной; надо было только аккуратно пробраться по ступенчатому тротуару, ведущему к нижнему ярусу. Nx пешком протащил за руль самокат, поправляя ногой колёса после спуска с каждой череды ступеней.

А чуть ниже, через наглухо забитые машинами улицы - ресторан со стеклянной верандой, сверкающими наверху огоньками; он выходил в переулок, упираясь взором из окон в другой дом. Так, годом без малого ранее у Nx-a проходил выпускной. Что творилось на самом празднике, он помнил достаточно обрывочно. Ночью не хотелось столько много беситься и двигаться.

А чуть ниже, через наглухо забитые машинами улицы - ресторан со стеклянной верандой, сверкающими наверху огоньками; он выходил в переулок, упираясь взором из окон в другой дом. Так, годом без малого ранее у Nx-a проходил выпускной. Что творилось на самом празднике, он помнил достаточно обрывочно. Ночью не хотелось столько много беситься и двигаться.

Там, с верхнего яруса дома, на которой винтом велась лестница, гремело и шумело: грохотала современная музыка, от которой хотелось ему только уши заткнуть.

Спонтанно началась, как видимо, таким мероприятиям и полагается, пьянка. Вчерашние дети, за редким исключением, не умели выпивать вовсе. Одноклассник-поэт, оглядев, что происходит, и с видом не от мира сего отстрочив в телефоне: «У нас чуть ли не с горла пьют», ушёл ещё до полуночи. У стола учителей собралась груда бутылок: отбирали только водку, а на распитие всего остального закрывали глаза. Один одноклассник нахлестался и к утру ходил, уже пошатываясь; другой же уже на вечеринку пришёл пьяный, там напился ещё хлеще, и его в конечном счёте увезли, когда ему стало плохо.

Нудно, медленно стало течь время к середине ночи. Глаза Nx-а, - где в то время он уже начинал становится X-ом, - сковывало сном, борясь с дурманом в голове, он выбрался на свежий воздух.

У входа, сидя на бордюре, напившиеся одноклассники, приведя ещё откуда-то столь же пьяную подругу, травили похабные байки, вставляя матерную ругань через слово. Тоскливо и непонятливо Nx послушал их, затем незаметно отошёл и, оглянувшись сперва на знакомую пешеходную улицу сверху, где всё уже природнилось, стало дорогим ему: тенистый городской сад, кафе, сирени, дом деда.

Протёр глаза, заболевшие после выхода от пёстрой цветомузыки к холодной тёмной ночи и холодному свету фонарей. Осмотрев себя и обнаружив, что относительно трезв, он потихоньку спустился к улице ниже.

Там, в ларьке, он заказал себе кофе. Бариста и одноклассники непонимающе смотрели на него. Не спускаясь к воде, не желая отходить далеко, чтобы его не хватились, он присел на случайно подвернувшуюся скамейку неподалёку и стал методично, по старой привычке, прочно связавшейся со старыми прогулками и, как оказалось, уже минувшими днями, попивать кофе, стараясь вбирать запах корицы носом.

Nx пил тогда кофе и смотрел куда-то вдаль. В той тёмной дали, на противоположном берегу - густой непробудный лес, к востоку от леса - соседний город. Эту местность узнавал он прекрасно и пришёл в очередной раз с чашкой кофе осмотреть её.

Ночью на улице было свежо, не было ни души. Можно было даже уткнуться в выбирающуюся на ночь из глухих грязных двориков и подворотен тишину.

Что Х-у можно было бы тогда увидеть вдали? Вроде бы лес и лес, город и город. Странно ведь, казалось бы, именно здесь, тем более именно сейчас, пить здесь кофе. Никто за ним не последовал, его никто не искал. В голову пришла идея сходить ещё дальше, до воды, но он решил, что так делать не нужно. Может, будущее - хоть какое-то - он хотел там разглядеть. Но ведь в нём эти прогулки прекратились, а может, хотелось тогда просто насмотреться, надышаться смесью речного и городского воздуха вдоволь.

Песня «Аэропорта» Агутина прозвучала на выпускном последней. Голос на фонограмме хрипел очень тихо, и уши просто игнорировали его. Другой школьный друг Nx-а исполнял эту песню на одном из конкурсов - когда-то далеко, в детстве. Ему тогда, на ухо, перебивая музыку и гром, Х хрипло заорал:

- Пой! Ты знаешь эту песню!

Тот петь что-либо стеснялся долго и даже делал вид, что попыток зачинать музыкальную карьеру у него не было вовсе. Однако, к удивлению Nx-a, он немедля согласился.

Двое горланили эту песню, что позволяли глотки, пытаясь хоть сколько-нибудь попасть в ноты.

До того у X-a выработалась ещё странная привычка: ходить, когда один дома, и орать знакомые песни, подражая манерам исполнителя с записи. Спустя года два такой практики Х осознал, что у него вообще очень красивый голос и вполне неплохой слух. Однако же, как трансформировался в Nx-a, он стал будто терять голос, глохнуть, говорить очень тихо и пугливо, чуть не шёпотом, что другие, даже не повышая голос, едва слышали и понимали его. Он также много стал болеть, что больно становилось глотать и говорить. Привычка петь исчезла сама собой.

Допели «Аэропорты». Времени было к четырём утра, светлело немудрым серо-синим переходным небом, только новорождённым, не было ни облака.

Вдвоём они прогорланили песню, под конец в динамиках прохрипела музыка, и наступила звенящая тишина. Далее Nx подошёл к окну и вгляделся в сероватое стекло. Там уже рассветало.

Небо ещё не избавилось от темноты, казалось, так всё ещё и не истлело в огромном пространстве. В секунду погасли фонари, и пешеходная улица, шедшая по диагонали, внезапно показалась точно вычерченной, точно она - склеенный макет с игрушечными домиками. Ни души не было на улице ранним утром. Новое небо, казалось, молодое, заменившее какое-то изжившее себя, укрывало город.

Nx-у редко случалось наблюдать такой рассвет. В основном восход солнца ассоциировался у него с мрачным и суматошным зимним утром, когда всем ни свет ни заря необходимо было повскакивать и, едва продрав глаза, бешено вновь броситься по своим делам.

В той обстановке уже на рассвете было шумно и канительно; как бы по инерции, хрипела в холодном городе жизнь; люди сквозь колючий мороз, лёд, серость стен носились по улицам. В это время город казался настоящим полем битвы.

Таких дней и ночей было до этого у него бесконечно много - и должно было быть ещё больше. А здесь, после выпускного - спокойный рассвет нового часа, когда вокруг - ни души, казался началом некоего нового этапа жизни - неизвестно какого; от чего все же было немного тревожно. Впрочем, чего-то нового в это время непременно хотелось: был настрой с воодушевлением, с лихим наскоком - преодолеть, или перескочить хотя бы - через надлежащие трудности.

В то же время, куда в конечном счёте завело в новой жизни? … дальнейший путь оказался не перспектива - где все вычерчено, расстояние, высота точек рассчитано.

А в то летнее утро - уже, казалось, нового мира, - им оставалось спуститься к воде. Гурьбой они высыпали из ресторана - кто относительно пьян и остановился на коньяке, кто пьян и добрался до водки, а кто - вообще не от мира сего - брезгливо не пил ничего или же дошёл до коньяка и в конечном счёте ушёл пить кофе.

Класс спускался по лестнице к набережной. Ступени пологой лестницы казались каменистыми; солнце не бликовало ни на чём, не слепило глаза. Внизу - синие волны, холодная вода, покрывшаяся рябью, если смотреть издалека; у широкого же русла - у самой кромки берега - они рокотали, точно морские.

Ближе к низу оставалось уже не столь много адекватных людей: Nx остался стоять у парапета, смотря вдаль, оглядывая знакомые уже всю жизнь пейзажи: лес за широким руслом без единого острова, серый мост - брутальную махину, выдающуюся вверх колоссальными арками, под которыми проходят корабли и баржи; за рекой - город-спутник; ниже по течению - череда спальных и промышленных районов к западу.

Сейчас же он вновь вырвался на старые места, где проходили все те события, сопряжённые с самым настоящим шествием к воде. Он протащил по ступеням самокат, перешёл дорогу, тянувшуюся по городу из конца в конец. Там, на площадке у парапета, присел на лавочку, в ларьке заказал себе кофе. Мороженое уже неприятно вязало во рту, и его хорошо было бы теперь запить.

Ещё два года назад - будучи Х-ом - он привязался к кофе и стал пить его много и часто: новые знакомые подсадили. В детстве он кофе не любил; тогда же начал пить массово - благодаря хорошим воспоминаниям от новых знакомых, которые в конечном счёте - в то же тёплое весеннее время и также, спустившись к воде, - пригласили его на пленэр. Тогда он рисовать любил, хоть и делал это очень слабо, - сейчас же разлюбил и даже на картины на стенах смотреть перестал. Знакомые с того времени пропали кто куда и даже на сообщения не отвечали - отчего возникла привычка напоминать в переписке старым друзьям, кто такой. Времена менялись, перемены в них были далеко не всегда приятными.

Осталась одна только привычка пить кофе - этот вкус он даже полюбил. Притом он никогда не приедался.

Вкус кофе ему нравился. Но Nx всегда любил пить его именно где-то вне дома: тот, который заваривал себе по утрам, по вкусу напоминал кипяток, разбавленный молоком. В родных местах он был самым разным: в супермаркетах у школы и университета. Ему хорошо было пить его на большой перемене - и Nx колебался, у школы или университета он вкуснее. В автомате в холле - совсем другое: именно с него он и начал - и случалось теперь пить его, не общаясь с кем-либо, а ради удовольствия - на подоконнике у автомата, чтобы в сон не так клонило на первой паре. Самый же вкусный был на этой улице - в кафе выше и в ларьке на набережной.

Он присел с бумажным стаканом на лавочке, неподалёку облокотил своего железного друга и начал попивать кофе, глотая пену - которую считал самым вкусным в напитке. Он быстро зацепился взглядом за виды, открывавшиеся на противоположном берегу за рекой. Сбоку же, на соседней лавке, мальчишки, примчавшиеся на трюковых самокатах, подкармливали чипсами голубей. Те, пока они там сидели, сбились сизой кучей на тротуаре; к ним примостилась одна ворона - умная и находчивая птица.

А в той далёкой дали - бесконечное пространство, где низина у берега реки к востоку. Там и прошло много времени, более всего повлиявшего на отрочество Nx-a и на начавшую рано ускользать юность.

Вначале перед ним предстали ярусы набережной, на них только-только вовсю выступила моложавая листва на старых деревьях, но их ветви уже шелестели под весенним тёплым ветром. У кромки верхнего яруса - живая изгородь, выстриженная кубом, она пышно зеленела.

Ярусом ниже - тихая аллея, на ней неспешно прогуливались горожане. У детской площадки распустились цветы.

По реке бесконечным, несокрушимым потоком неслась весенняя вода; было слышно даже отсюда. И здесь - в тихий день, на незаметном сходу клочке земли - слышно, как шумят в ней волны. В центре русла кудрявились барашки пенистых волн. Вода именно весной была особенно бурной, её рокот походил на морской прибой.

А далее, к востоку, через несколько кварталов отсюда - мост; под его монструозными серыми арками, нависшими сразу над главным фарватером, проходили суда. Под одну юркнул теплоход, выполнявший пригородный рейс, а под самой высокой точкой медленно и величественно ползла огромная баржа. У речного вокзала, в основании моста, стояли круизные лайнеры.

Можно было присмотреться и высчитывать у моста арки. И ровно под той, с которой мост и начинался, можно было заметить бело-красную трубу на том берегу. Если приглядеться тщательнее и посмотреть чуть левее, пропустив острова, вход в протоку и прибрежные заросли, можно было заметить невзрачную, мерцающую в синем бездонном небе коричневую трубу.

Там, около неё, - две вышки, а неподалёку, совсем маленькие с этого ракурса, - великаны-тополя.

Именно там - деревня Nx-a; в ней он ранее безмерно много времени провёл и в город перебрался, по сути, лишь в последний год - и был вынужден жить там безвыездно, лишь на секунду, хоть и мелькающую каждую неделю, осматривать знакомые места.

Также и ранее он, попадая сюда, высматривал эту трубу за островными зарослями. Сейчас же, оказавшись в городе у воды после столь долгого перерыва, он делал это с особой тщательностью.

Там у него - родной дом.

Там, из его окна, в доме, расположившемся с особым комфортом в квартале у излучины, - вид на многие километры вперёд, пока деревенско-дачное селение, малоэтажное, в основном неброское, не сольется с горизонтом, с кромкой дальнего холма и неба.

Сразу за этой самобытной местностью, за узкой обжитой кромкой у берега, даже за тем самым холмом, начинался Общий Сырт.

Из его окна - на втором этаже, на торцевой стороне - та же исчерна-ржавая труба, те же вышки - рядками высаженные колоссы, пирамидальные тополя и этот вид на малоэтажную местность, где домишки на параллельных и перпендикулярных главной дороге улицах сплетаются волей-неволей в огромный лабиринт.

И там везде - какая-то своя, неведомая городу, жизнь; всё цветёт и зеленеет. Повсюду - абрикосы, вишни, яблони; под конец мая огромными гроздьями цветёт шиповник, цветёт сирень; в начале лета - жасмин и шиповник, к середине - розы.

По этим улицам можно бесконечно много бродить, даже если давать себе зарок уходить недалеко и ненадолго, - ноги будто сами затаскивали в шествие, в это сплетение жизни.

Когда X кончил быть X-ом и уже становился Nx-ом, он совершал эти прогулки особенно часто: будто предчувствовал, что пускаться в них в скором времени не придётся ещё очень долго. Его каждый день тянуло гулять: будто чтобы как можно больше ухватить этой цветущей, молодой, распускающейся, несмотря ни на что, жизни.

И в его дворе был уголок всего того праздника жизни, неизменно выпадавшего на весну. В саду у дома - те же яблони и вишни; первее всех, соответственно субординации, расцветал старый абрикос, за ним цветущее песнопение подхватывали и остальные деревья сада, и в нём становилось белым-бело.

Это цветение было и осталось для него дороже всего.

В комнате всё осталось с того времени, как ему пришлось оставить эти места, точно таким же. Кровать заправлена; на стене у стола напротив - две его работы по типу тех, которые требовалось сдать на вступительном экзамене: одна - на холодный нюанс, другая - на тёплый контраст. На лампе, на столе так и текли часы, как, бывало, он их завёл, чтобы не слушать, ложась спать, как, никак не успокаиваясь, стучит сердце. На стене - кондиционер; на столе предметы разложены строго по модульной сетке.

Казалось, хозяин ушёл совсем ненадолго, будто бы только проветрить голову, что он вот-вот должен приступить к работе. Казалось, он отлучился погулять около воды, взяв путь восточнее своей улицы. Там он ходил или поутру, или под самую ночь.

Там территория вроде бы и та же, что и на этой смотровой площадке в городе, но со своим, далёким от города магнетизмом: вода в русле протоки петляла мимо материка зигзагом. А на том берегу, куда рано поутру при особом желании можно было добраться вплавь, - дикие, заповедные острова, на берег которых нет входа никому, где, как безумные, ночами крякали утки и квакали лягушки.

На этом побережье в выходные дни было многолюдно: дачники и местные жители купались, пасли собак, рыбачили, катались на лодках, да и просто тусовались здесь. Ночью или в будний день здесь было, несомненно, приятнее.

Но зато в выходные летом изгиб этой протоки походил на морской залив: по широченному зеркалу воды, где посреди русла - тёмно-синяя вода, - ездили по разным сторонам самые разные лодки и катера, гидроциклы, сап-доски; весь залив, становившийся большим, пёстрым, ярким сборищем, будто сбивался в одну большую регату.

По весне же большой разлив постигал это место, заливал островок, и высадки деревьев на нём напоминали мангровые леса Амазонки. Осенью - ещё под голубым, отнюдь не свинцовым октябрьским небом холодного оттенка - желтела листва; бурая листва осыпала побережье, летела, точно снежными клубами, с которых ещё качались те ветвистые, раскидистые тополя, и радостно было взгляду созерцать эту прощальную красоту…

Но весной - небо в тёплых блёстках, тёплый ветер обдувает со всех сторон.

Можно было пройти ещё далее и добраться до заливного луга. В апреле он был укрыт бурой водой и был похож на болото, но в начале лета, когда половодье наконец сникало, открывалось глазу немыслимое разнотравье. Меж высохших, жёстких, зелёных, колючих кустов была пробита тропа; двигаясь по ней, заметны были цветки самых немыслимых окрасок. Жёлтые блёстки мелькали у самого галечного берега; розовые, пурпурные, красные, синие цветки разнотравья, старавшиеся будто бы подняться в самую высь, чтобы прямо в глаза смотреть прохожему, движущемуся по кочкам, одурманивающе пахли. Также слышался запах дикой травы, будто не встречающийся больше нигде, - дикой травы лета, отдалённого села - и своей, с особым укладом и этикой жизни…

По возвращении домой немедля на X-а обрушивался запах сирени. В том году она разрослась немыслимо: грозди на кустах у калитки лезли выше забора и пурпурно-розовые источали благоухающий запах на весь тупик, в котором стоял дом со двором.

X открывал калитку - на её прутьях - жёлтый ажурный лист, маленький, хрупкий; рука его не поднималась его смести, он сохранился здесь с совсем давней осени…

Глава 4

Притом можно было бы пойти и в другую сторону: той дорогой Nx-y даже нравилось ходить больше; там было больше и чаще - хоть этот маршрут и изнурял физически больше, и времени больше занимал, - что чаще возвращаться приходилось именно затемно, - и шёл не совсем около поймы реки.

Дело как-то раз было к вечеру. В это время у дома, в беседке, можно было выпить кофе - именно здесь Nx-y он казался самым вкусным, тем, который не может сравниться ни с каким в городе. В вечернем прохладном свету, в тени можно было оставить все заботы и насладиться горьким вкусом напитка, никуда особо не торопясь, ни о чём не тревожась.

А из той беседки открывался вид на сад. Тень всё больше проникала меж крон распустившихся, всё ещё зелёных деревьев. В начале осени желтизна ещё совсем мало трогала их, и они - в нюансе с тобой, в контрасте с насыщенным голубым небом - приобретали тёплый тёмно-тёмно-зелёный оттенок. В небесной выси дело шло к закату; из бездонной вышины то там, то здесь падал наземь яркий, чем-то похожий на стрелу жёлто-оранжевый луч.

К вечеру всегда холодало в самом начале осени; солнце уже не выжигало дорожками от строящихся стрел-лучей усталую землю. Комфортнее всего было жить именно в этой погоде - она чем-то напоминала весеннюю: было не испепеляюще жарко, как в зените лета, не ветрено, как незрелой весной, не промозгло и серо, как в ноябре.

Ну как прекрасен был этот сад во все эти бурные дни, в которые с цикличностью в один год - до неузнаваемости менялась природа! Этот сад - и бескрайняя, безмерная весеннее цветение, когда по всей деревне, всем её немудрым улицам, белым-бело; он же - и осеннее затухание, то и дело готовая, как кажется, перейти в погибель и не проснуться больше никогда. Весной - яркая, светлая, бесхитростное небо и запах и предчувствие новизны повсюду; осенью - небо как старуха; ранний день, ранний закат и поздний восход подобно глубоким морщинам на её лице; вечер, ветер и холод - неприятная, но по-своему мудрая, как и её хриплый голос.

А в этот недолгий тёплый период между ними - что с мая по сентябрь - розы. Старые кусты невиданно цвели; и чем больше лет им становилось, тем пышнее и благоуханнее цвели они всей тёплой своей палитрой - от розового до оранжевого.

В беседке можно было бы и поспать днём; проснувшись, Nx бы застал самый пик того яркого - точно слепленного из огарков летних - заката; можно было бы не торопиться вовсе и сколько угодно смаковать кофе, вбирать носом ни с чем не сравнимый прохладный воздух с нотками реки, разливавшийся буквально через сотню метров от уединённого, по-своему приятного, яркого сада.

Однако лучше было бы поторопиться. Дальняя вечерняя прогулка должна была занять порядочно много времени и сил.

Вдоль сельской улицы, в тупике которой примостился дом, много деревьев. Те сплетались за заборами в причудливые клубки и долго зеленели, радуя местным глаз своими беспросветными дремотными зарослями. К слову, цвели они не менее, не менее помпезно и шикарно, нежели те, что притаились во дворах. Вдалеке, за забором вдоль отсыпанной щебнем дороги - дикая яблоня, раскинувшаяся ветвями широко; по весне ты погружалась в свой цвет, погружала в свой цвет всю улицу. Также цвёл прижатый к самой железной стене абрикос. Сплетения его ветвей выбивались прочь из тесной изгороди и лезли к проезжей дороге.

На конце улицы, у поворота, где и начинается густой клубок хитросплетённых улочек - лаз в серо-голубое небо. Именно на этом тупике примостилась та труба, видная из города - она служила как бы маяком. И у неё - скопление облаков. Только на первый взгляд они - всего лишь бесформенные сгустки пара; в них - то белых кораблях, несущихся по горнему миру, то монументальных грозных замках, раскинувшихся неприступными горными грядами вверх - можно было что угодно разглядеть; оглядываясь туда, наверх, можно было бы понять что-то новое - мелкое или более значительное о себе.

Если день был ясный, и небо было чистое - всегда после того благородного лазоревого неба появлялся местный излучающийся закат совершенно особой марки. Можно было с апреля, когда небо проясняется, по октябрь так и присаживаться где-то в укромном уголке, синие кроны дерева, к примеру, и часами - от дневного света до самой чёрной темноты, до последних искр - просматривать, ловить жадно глазами это зрелище.

Далее же - несколько минут неустанного шага, поворот за поворотом - и Nx попадал в хитросплетение улиц. Идти надлежало по сельской дороге, изрешечённой ямами, которые пытались засыпать крупным щебнем. Здесь всегда поднималась горячая, но всё же та солнечная пыль. Под колёсами навстречу идущих машин она то и дело летела в глаза; ну по ней, зажмуривая глаза, нужно было следовать всё далее и далее в пыльный смрад. В один момент узкая тесная оживлённая улица всё же кончалась.

Наперерез той дороги - много узких глухих улочек; на каждой из них творилась собственная, ни на что более не похожая жизнь.

На одну такую - грязевую колею - и надлежало завернуть. Самые разные дни Nx гулял по этому проезду: и в лужи, и в великую слякоть, и в снегопад вечером, и в зной июльского дня.

По этой улице - многозвучная жизнь. В начале сентября она здесь всё ещё теплится - всё ещё догорает её огонёк; но весной-летом её - после долгой спячки - заполоняет всевозможную жизнь и всевозможное цветение.

Здесь же было тихо и смирно как никогда в это время: жизнь постоянно шевелилась и давала всё новые витки. Битый час что-то цвело: этот хоровод - после всплеска белого цветения садов, когда витиеватый район превращался в безбрежный океан - открывался сиренью - пурпурный и белый; у них всегда хорошо было стоять и, выискивая во вспененных гроздьях цветки с нечётным числом лепестков, съедать их на счастье - смакуя травянисто-кислый их вкус.

К середине мая кофейными гроздьями цвёл каштан; тогда же опадал тополь и окончательно высыхала проходившая с переменами в природе распутица.

Лето открывал жасмин; именно на этой, затерявшейся в числе других улице, было его особенно много. К середине июня выползали из неказистых зарослей красно-лиловые цветки кустовых роз.

Долго - и притом необычайно спокойно, умиротворяюще - удавалось Nx-y проходить по этой улице. Подбирался он к середине, к небольшому оврагу, который заполонила зелень, где изгибалась колея - и начиналось слышаться благоухание сосен, и мелкие острые шишки в завалах то и дело хрустели под ногами.

Так - будто бы издалека - напоминал себе лес. Он был, несомненно, местом силы для Nx-а - и, казалось, всё также был виден с набережной города - будто тот самый бугорок, где выступают высокие деревья, похожие на сосны.

«Вот это и есть он - небольшой такой холм трубы», - говорил себе он, стоя у парапета, у спуска к воде.

Так Nx приближался к опушке леса. Он был не столь большим, сколь очень зелёным и густым: судя по высоте деревьев и толщине стволов, на вид ему было около тридцати лет. Примостился он на узком выбитом клочке земли - и крепко на нём располагался.

Ещё в отдалении от этого оазиса среди низких тесных улиц мельком мелькал его отголосок. Где-то у поперечной дороги - у одного из домов - росла широкая, массивная, раскидистая, сборно-зелёная кроной и смоляным стволом степная сосна.

В её ветвях оседали излучаемые солнечные нити; они прикасались к каждой её иголке и бликовали глаза мимо проходящих.

В самом же лесу те нити окутывали всё вокруг; их скапливалось немыслимое сборище. Существовали они даже в густой вечерней тьме; только испарялись в глубоких, только-только испарялись в глубоких зарослях крон тихо-тихо, как цикады; и блестели почти незаметно - уже ночным, чисто лунным блеском.

На опушке вдруг выступала перед Nx-ом вычурная высокая - словно пламенеющая готика - входная группа соснового леса. Это была отнюдь не обычная опушка - это был величественный портал.

Днём в нём - далее по колее, пробившейся в арке из сосен - виднелось голубое небо: казалось, оно норовило завести ещё дальше - в просторную заречную степь, в общий сырт.

Вечером - ослепительное, пронзённое множеством стрел и блесков, оранжевое излучение заката.

А ночью, когда Nx-у удавалось чаще всего наведываться сюда за новой силой - тот самый тёмный портал, за которым - непроглядная чернота, где уже не значит ничего всепремудрый и всезнающий глаз, который свой, ни на что не похожий уклад жизни - каким-то чудом, или же благодаря упорству пришельца, признал Х-а, а затем и Nx-а своим, и как нечто само разумеющееся приняла все новомодные перемены в нём.

Лес и его темнота давно стали особым местом силы для него.

После портала идти следовало по той широкой накатанной тропе. Nx завёл себе привычку нарочно гулять в такой лесной темноте без фонарика - и ориентироваться по лунному свету и по своим ощущениям.

По обеим краям тропы - самые разные блики и сияния, самые разные свечения; в них - что дневных, что ночных, вне зависимости от сезона - можно было что угодно увидеть, и затеряться в них и в сосновых ветвях взглядом…

И здесь - в обособленном мирке леса - не гнал Nx-а никто и никуда, несмотря на темноту. Он присаживался на пень на поляне; вглядывался в верхушки сосен на другом её конце. Просто замечательно было наблюдать, как сумерки сменяются темнотой, именно отсюда; так долго можно было просидеть и не почувствовать совершенно холода и тьмы.

Можно было и лечь в траву - для этого следовало только более подступить к углублению на середине поляны. Сразу все прежние чувства уходили здесь; расслаблялась напряжённая спина и усталые ноги; а в глазах - устремление вверх, сизая, темнеющая небо…

Ночью стрекотали жуки, шелестели в тёмном - или закатном солнечном свете - сосны. В потёмках, на одной из глубоких ветвей, причудливо и глубоко пел соловей.

Мелкая птица фоном к нему чирикала в кустах - но это был скорее белый шум.

И вдруг, будто с неба - где тёмное облако - с небывалой высоты - глухой и пронзаемый звук: «У-ху-ху, У-ху-ху»… То - горлица…

Весну и лето горлица пела по всему селу. В один момент - лет восемь тому назад - появилась она здесь; и каждый день с тех пор её глухое простое пение слушал Nx. Звук горлицы - серой птицы, так и невиданной с первого взгляда - неустанно сопровождал его с тех пор; и, в числе немногого, не расставался с ним никогда…

Вдруг - воспоминания: то будущий Икс, а далее Nx - ещё в раннем детстве - гуляет в том же лесу с бабушкой - которую, к твоему сожалению, застал на ничтожно малый срок, но которую на всю жизнь и очень хорошо запомнил.

Он в детстве в этом же лесу - на той же поляне, после той же аркады сосен, которые в самом деле казались грозными великанами - лежит в траве. Тот же высоты - ухающий звук.

Это - как понял потом, пятнадцать лет спустя, уже будучи Nx-ом - даже горлица…

Серая птица всегда сопровождала его, - а понял он это не сразу.

Глава 5

Немного далее можно было пройти - и у края колючей поляны, где шла побитая в грязи колея, мелькали тёплые огоньки в сельских домах.

Так создавался некий контраст с лесом: сразу за ним, где ещё в недавние годы, которые Nx успел застать, тянулось только заросшее поле, в конце десятилетия выросли ряды сельских домиков. Сейчас же их белые стены были заметны в темноте, контрастируя с чёрной землёй и тёмно-синим небом. В каждом окне - тёплый, кажущийся ослепительным свет.

Огоньки мелькали в домах - там теплилась ещё вечерняя жизнь; в контрасте с холодной и тёмной лесной поляной. Куда-то туда же, в сторону этих домов - большая красная труба; за ней - город…

В то холодное время можно было посмотреть наверх - и увидеть зимние звёзды.

Звёзды заметил относительно недавно - будто их, странных белых блёсток, больше не было никогда.

Для него - только начал он ночью поднимать голову вверх - это была такая же красивая и причудливая россыпь, как и облака. Ничего больше за ними он тогда ещё не видел: блёстки сбивались в причудливые плеяды на иссиня-чёрном ночном своде, и не более; удивительно было видеть, как сникает холодный закат, как сизые облака улетучиваются, приоткрывая темнеющее небо на минуту - и звёзды восходят именно в это время: тогда они похожи на неяркие вспышки.

Можно было так долго ходить ночью, запрокидывать голову и выглядывать в них невесть что.

Но тогда звёзды были редки.

Особенно яркие они стали гореть отнюдь не в лёгкие летние дни.

Звёзды, похожие на эти, он впервые приметил в холодеющем в осенних ветрах сосновом лесу. Странно было видеть их особенно яркими именно в это время - когда в жизни творится невесть что, а прошлые события и красоты в них казались сладостной лукавой иллюзией.

Эти же звёзды - как показалось Nx-у - во всей своей красе предстали перед ним в самый разгар зимы - времени холодного, тёмного, страшного. Как красиво они оказались колючей зимой - в лютый мороз, в стужу, очистившуюся будто неизвестно для чего. Тогда он шёл на учёбу в раннее утро - когда холодный воздух выжигал лёгкие, когда снег, точно песок, хрустел под ботинком - и на небосводе увидел эти же, только ещё более прекрасные, зимние звёзды.

Звёзды - на первый взгляд абсолютно неуместные в этом месте и в это время, отнюдь не кстати появившиеся здесь - не то напоминали о старом тёплом времени, сосновом лесе, его тенях и свете, и свежем воздухе - таким лёгким и быстрым, точно качающим качели; не то зовущие странным блеском куда-то, отливая гулким ощущением холода и высоты - вызывали у него смешанные, но в основном странные ощущения. Они будто бы призывали куда-то идти - неважно зачем; лишь бы идти, казалось, теперь уже больше некуда. Они будто бы напомнили о старом времени и всём, что в нём было - о деревне, великой реке, лесе, и в то же время казались бесконечно далёкими маяками, от которых до него доходил - и зачем-то где-то внутри оседал - ослепительный отблеск.

В городе в то же время вечерело.

После воспоминания о будто зовущем холодном свете зимних звёзд Nx-у стало очевидно, что надо двигаться куда-то дальше.

Вопрос был только в одном: куда?..

Вечерело; деревья на крутом берегу, по которому был выложен каменный верхний ярус набережной, зашевелились в тёплом вечернем ветру. Старая ржавая баржа медленно прошла в щель промеж их тёмных густых крон; речные волны рябили в розовом свету.

Всё более исчезало чистое голубое небо; сползались густые вечерние облака, скользя где-то далеко вверху томной флотилией; розовый закат нахлынул на дальнем берегу. Он окрасил свой оттенок высотные дома за серым мостом; плескал свои краски на волны реки.

Розовый закат, мешаясь с остатками голубого неба в далёких облаках, повис над дальней трубой - местом, по которому опознавалась деревня. Когда Nx взглянул на этот маяк, странная и бурная мысль пришла к нему именно сейчас: «А что, если ехать туда прямо сейчас?»

На то, что надо скорей ехать, намекал и свет там - самой деревенской, особой марки - тот, что хотелось бы наблюдать целую вечность.

С западной стороны, в то же время - спальные районы города, а в них - и все остальные дела.

Незадолго до того дня Nx-у уже довелось побывать в своём селе. Взгляд цеплялся за различные объекты вдоль дороги: то промелькнуло чёрное раскинувшееся громада леса; мелькали домишки хитросплетённого лабиринта улиц; а под конец, с дороги - и чёрная труба.

На галечном пляже у протоки огромной реки было очень тихо и медлительно; еле слышно текла вода в русле, ненавязчиво блистала его синева; заросли забитые камыши, деревья на вечернем бечёвнике острова, закрывавшего эту протоку от остальной реки, с уже большой водой, тихонько шелестели в апрельском ветру.

Тогда он разулся, присел на гальку, окунул ноги в ледяную весеннюю воду.

То точно оживило его; и будто погрузило сходу снова в весенний поток…

Но уже темнело - и пора было уходить.

Nx сложил самокат, поставив его на землю; и, взвалив его на себя - возня с переносом чертежей и подрамников уже приучила его таскать тяжести - спустился по гряде ступеней.

На среднем ярусе набережной - качели. Nx-у на миг вспомнилось, как катался на них, гуляя с какой-то компанией; и тени чуть не превратили их в орудие пыток - подбрасывая друг друга чуть ли не в космос.

Приложив ещё силу, он спустился ещё ниже, к самой воде. Широкое русло здесь - где не было ни острова - придавало реке вид южной Невы.

У самого низа террасы вода; та огромными волнами весеннего половодья так и норовила выплеснуться на набережную; на небольшом причале, что у самой её кромки, она залила всю небольшую пристань; и плескалась на ней, точно морские волны.

Вспомнился ледоход минувшего только что марта. Льдины со снегом - точно острова - шли по этому широкому руслу. Тёплые блики солнца играли в них. В ледяной воде глыбам снега ещё было можно сохраниться; но вокруг было уже довольно тепло.

Уходило время - и медлить было нельзя.

Nx разогнал самокат до максимума - от резкого рывка двигатель затроил. Он, подстёгивая железного зверя, нёсся; и солнечные блики в огромном потоке также стремительно неслись, блистая в бурной воде.

Глава 6

Как же Х стал Nx? Некогда, год назад, произошла достаточно запутанная история - и, в конечном счёте, он перенял себе новое имя.

Ему - даже прямым текстом - некто сказал:

- Негоже тебе быть иксом, подумай только - это же такое простое имя! Будешь теперь не Х, а Nx.

Вокруг было вроде бы много людей с подобными именами; но они звучали, как ему тогда казалось, очень представительно и гордо: Kx, Mx, Lx, Gx, Fx, Δx. «Интересная мысль», - подумал тогда Х насчёт своего нового прозвания и ответил предложившему:

- Так и быть, пусть будет по-вашему.

Новым прозвищем он был ужасно горд; долго - даже ужасно рад, что решился на такой шаг, изменив имя, - не думаю, сопоставляется оно с ним или нет; и даже про себя им стал себя всегда называть.

С таким новым именем и пришлось ему войти в новую жизнь - и всё привычное открылось заново и пошло совершенно по-другому.

Мысль о том, что менять имя - а тем более и перестраивать себя в невесть что под него - для него открывалась не сразу. Сначала приползала совсем маленькая, а далее раздувалась и раздувалась - сомнения.

В новом бытии очень долго не удавалось найти своё место. Отсюда приходило и сожаление о минувшем, - и, как ему показалось, вовсе не нужных изменениях, которые искусственно учинил сам себе. В конечном счёте Nx открыл для себя, что оставался точно тем же, только смазка, которую крайне неудачно наложил; а что «N» оказалась всего лишь приставкой.

Он понял, что хотел бы быть, по факту, никаким не Nx-ом - и что представление о важности себя в новом имени и его звучания оказались исключительно иллюзорными, сводящими с пути истинно нужных, даже необходимых изменений.

Совсем по-другому надо было измениться ему: теперь выходить на свой путь; не двигаться ни по проторённой другими, но уже гнилой колее; не идти по инерции; не стоять на месте.

Все его называли - как раньше и он сам себя, очень гордо, даже как будто не по ранжиру важно - «Nx». Сам он со временем разочаровался в новом имени: хоть и не знал, стать ли ему обратно иксом, искать действительный свой образ уже в новом имени или уже искать себе какое-то новое. Другие называли его Nx-ом точно с тем же ударом и важностью, как на первых порах он и сам себя; в Nx-е этот удар поугас, в других остался. Оттого часто он ощущал себя одиноким.

Ведь как порой хотелось, чтобы просто тебя кто-то назвал простым именем, незатейливо, даже ласково позвал:

- Х!.. Иди к нам… Это ж ты - Х!..

Но также, ну как же, но так не мог сделать никто - да даже и он сам; тем более что варианта вернуться к прошлому больше не было.

На каждое, произносимое в мыслях:

- Как же было хорошо…

Тут же отзывалось:

- В прошлом…

Знал бы он, чему надлежит быть дальше?..

Что - в один прекрасный день - кончится промозглая погода; что начнутся яркие солнечные дни.

Улицы - что города, что села - вновь заполнятся светом. Будет всегда тепло; солнечные искры будут сверкать на щебне сельской дороги.

Всё постепенно уложится - и внешне, и в нём самом. Потому и ладно, что ничего толком не будет цвести - а лето буквально включат по щелчку пальцев. Везде будет идеально и светло.

И вода в великой реке - северном Ниле - снова будет столь же голубой; что у той реки Nxа будет выделена та же протока, что эскадры лодок вновь заполнят зигзагообразный залив на ней; а волны так и будут мелко плескаться на галечном узком диком пляже.

Можно будет новое место провести в деревне железного друга; и под вечер устраивать на нём по бесчисленным узким сельским улицам дикие гонки; в них теперь нестись, чувствовать, как, напоминая что-то вроде свободы, за спиной колышется ветер, и как собственная твоя тень - как по кадрам - в свете фонаря, который промелькнёт вспышкой, несколько раз перегонит тебя.

Можно будет на нём доехать до леса; и притом не заезжать в него самого, а остановиться на обочине - и посмотреть, как далеко на юго-востоке, в районе общего сырта, гигантским глазом смотрит ярко-оранжевая луна.

Однажды зимой - тоже в ночь - с колючим морозом, тёмную, с холодной луной - он как бы инстинктивно двинулся к селу. Дело было совсем поздно ночью, когда все спали, когда на улице не было никого, кроме света фонарей, - он вышел из двери, повернул ключ, дверь с несмазанными петлями заскрипела…

О чём тогда думал он? Возможно, о тех самых зимних звёздах - и о лесе; который - уже после неудавшегося побега - ему всё же предстояло ещё раз посетить; но уже тёплой ночью, на обочине дороги, под оранжевой луной.

В то же лето в то село приедет на день его подруга. Именно за минувший год они стали друг другу гораздо ближе, стали понимать друг друга гораздо лучше - и в нём, как никогда Х того и хотел, сблизились.

По сельскому пляжу, раскинувшемуся вдоль протоки, в тёплом полуденном ветру будут запускать они воздушного змея; будут бегать с ним и стараться поднять его повыше и продержать в полёте как можно дольше.

По той же узкой улочке они дойдут до леса, который вновь покажется высоченным; пойдут по сосновой тропе в нём, где из веток тепло слепит глаза солнце; на поляне не дойдут до пня, на котором никогда, думая о чём-то своём и странном, сидела Никс.

- Вот, смотрите, это мой, так сказать, «кабинет», - усмехнувшись, скажет он.

Они двое, вытянув ноги, сядут в траву около него. Она скажет:

- Знаешь, я здесь много в детстве с дедушкой гуляла…

Он ответит:

- И я тоже, но с бабушкой.

Вверху - огромный просвет между сплошных густых аркад сосен, сбившихся к этой поляне. Небо очень свежее синевой, в которой растворяется любая печаль; где в солнечном пожаре тонут верхние сосновые ветки, в которых, ожидая своего урочного часа, таится горлица.

- Знаешь, вспоминаю, как в горах, - расскажет он, вспомнив одно из своих путешествий, совершённых в подростковом возрасте, - был я на Эльбрусе, на ложбине, с которой начинается восхождение, - и видел, как над его шапками образуется облако. Это просто невозможно забыть.

Выслушав его и чуть помедлив, она произнесёт:

- У меня в детстве была игра - «На что похоже облако?» Сыграем?

И, показав на массивное облако, похожее на гору, зависшее над поляной, скажет:

- На что похоже облако?

Подумав, Nx ответит:

- На Канаду. Видишь, там вверху как будто острова, как на её севере?..

Усмехнувшись, она отзовётся:

- Интеллектуальная у тебя игра получается.

А сама, посмотрев наверх, скажет:

- Оно как будто на единорога похоже.

Nx давно знал: в облаках можно увидеть что угодно; так и есть, каждый видит в них своё.

В тот день он увидит в небе - в сгустке пара - карту, странную. «Не исключено», - после этого будет думать он, - «что потом в облаках я буду видеть что-нибудь ещё…»

Но тогда зимой, вспоминая о тех звёздах, соснах, облаках, - когда все уже спали, - он вышел из дома, по-видимому, невольно намереваясь сбежать.

Если смотреть снаружи, это была совершенно рутинная операция: как всегда, он потушил свет в прихожей, хлопнул дверью, до щелчка в замочной скважине провернул ключ. Он, возможно, даже неосознанно так поступил - просто ноги сами повели; вышел - и пошёл к воде; но приметил себе совсем другой спуск…

2026