Список

Список

Он перевернул страницу с растёкшимися чернилами, но вместо шелеста услышал только скрип и хруст: жёлтая бумага встала колом и готова была рассыпаться вслед за домом. Он не осмелился погладить аккуратный почерк, ровный и круглый, где узкая «а» выбивалась из ажурных завитков и пряталась меж букв. Ни даты, ни времени. Когда она это написала? Она ли? Он не был уверен, но вглядывался в каждую сохранившуюся строчку.

В тот день она хотела купить сардельки, творог, хлеб и сорочку с рюшами. Он не помнил, чтобы она носила рюши. Может, это было до его рождения? Маленькие плюсы в конце строк еле виднелись. Значит, купила. Но осталась ли? Он всё-таки провел пальцами по странице, и тут же на желтом фоне расползлась чернота. Нет. Ничего не осталось.

На следующей странице она вывела: туфли, мыло, кольца. Кольца. Обручальные?

Нитки, платок, колбаса (вареная), ваза, ведро.

Плюсы были то больше, то меньше. Но всегда были. Она неизменно доводила дела до конца. И учила этому его. А он?..

Он потянул за уголок и страница перевернулась.

Ручка, тетрадь. Плюсы в конце.

Молоко, творог. Плюсы в конце.

Пинетки. Простынки…

Где плюсы? Стёрлись? Он поднёс блокнот ближе к лицу. Всмотрелся в конец строки. Ни намёка. Она их не купила. Зато после черты, отделявшей простынки, красовался жирный плюс рядом с размашистой «водкой».

Он понял, когда она это писала. Его тогда ещё не было. И её не было. Той, которую знал он. Вот её почерк заострился, «а» перестала выделяться. Ещё одна попытка: пинетки, простынки. И вновь нет плюсов в конце строки.

Список за списком. Слова съезжали, не удерживались на строках, зачеркивались и писались заново. Обугленные страницы скрывали слова. Только «водка» оставалась яркой и нетронутой на каждом развороте. Огонь отступил. Измазанными в саже пальцами он листал её жизнь, ту, о которой слышал, но не знал. Пока не нашел в блокноте себя.

Снова: пинетки, простынки. И плюсы, красивые ровные плюсы в конце строки. Он перелистнул страницу, ещё и ещё. Водки больше не было. Но был почерк, теперь уже знакомый ему. Прямой, как палка, хоть и с мягкими углами. Узковатый, но с округлой «а».

Он листал. Вглядывался, читал. Разобрать слова получалось не всегда, но он продолжал сверлить чернила, оставшиеся на бумаге, и искал знакомое, родное. Вот она решила купить краски. Гуашь. Это для него? Для уроков ИЗО? Или когда они пальцами разрисовывали на даче стену в сарае деда? Тот сначала ругался, а потом обрамил палками рисунки, будто картины, и не позволил бабе Любе стереть.

Он оглянулся. Туда, где был сарай. Но его встретили только черные балки. И вокруг не осталось ни цвета, ни краски. Он стоял там, где когда-то была её спальня. А сейчас был только пепел, облепивший его ноги и как зыбучий песок, притягивающий к земле. Он присел на корточки и перевернул страницу их жизни.

Вот она записала в список – сем-карта. А позже исправила на сим. Но продолжила говорить сем, а затем семка, и превратилось всё это в семечку.

– Миш, у меня семечка не работает. Нужна новая.

– Как не работает, если ты звонишь со своего телефона?

– Ну так телефон-то работает, а семечка нет.

Тогда он злился, объяснял раз за разом, что такое сим-карта. Но она не понимала и тоже злилась, а потом сказала: «Я тебя ложку держать учила и жопу подтирать», – и кинула трубку. Он потом долго извинялся. «Прощу, если починишь ставни», – говорила она и смеялась, смеялась. Криво, отрывисто, будто икала. В детстве он стеснялся её смеха…

Он распрямился и сделал шаг по пеплу. Нога задела обожженную ставню, которую он всё-таки починил.

Продолжив листать записную книжку, он аккуратно тянул за углы страниц, лишь бы не потревожить и не смахнуть выжившие слова. Вот начались списки с лекарствами. Сначала их было немного, но они разрастались и вытесняли остальные покупки, пока не завладели страницами полностью. Вот здесь почерк уже наклонился вправо и почти лёг на линию строки, а здесь ручка с трудом выводила слова.

Страницы стали однотипными, повторяли друг друга, как повторялись её дни. Пока вложенная фотография не прервала рутину. Это был он, с его Машей. Они стояли в обнимку. Он держал руку на её округлившемся животе, а вокруг был голубой дым. Края карточки обуглились волнистым узором, но их с Машей лица и его рука остались нетронутыми.

Он поднял фотографию, а под ней чернел её последний список. Два пункта: пинетки, простынки. Она успела купить их для внука, но не успела поставить плюсы. И год уже стояли эти слова, не помеченные, не законченные. Он никак не мог найти время, чтобы разобрать её вещи, пока случайность не уничтожила их все. Все, кроме этого списка покупок.

Он достал из-за пазухи ручку. Она тряслась в его руках. Но он не мог позволить себе испортить её последние плюсы. Он подождал, подышал, он дал себе время. Представил, что то была ее рука, уверенная, строгая, но до последнего живая. Ручка опустилась на бумагу и вывела плюс. Один, второй. Ровно, без наклонов. Как это делала она. Стоило ручке оторваться от страницы, как рука вновь задрожала. Она ушла. Он остался. Не один.

Ветер поднял пепел, что закопал его ноги, и толкнул золу ему в лицо, будто выгонял. Он убрал её записную книжку во внутренний карман куртки и вернулся к машине. Достал из бардачка свой кожаный ежедневник и записал: творог, хлеб, цветы и… сорочка с рюшами.

Вечером в конце строк он поставил плюсы.