Спи

Глава 1

Ленту новостей читаешь уже равнодушно, как прогноз погоды, меняя ошибки на обстоятельства, равнодушно и отстранённо. Ментальные замки демократических кухонь плавно переселились в зону неона. Теперь там можно говорить то, о чём разрешала пара стопок белой. Правда, сегодня, только иносказательно. А это и хорошо: хочешь копай второе дно, не хочешь - мимо или рядом. Заголовки сюжетов будят разное: от сострадания до злорадства, — в зависимости от флага кухонь. Эти чувства взаимоуничтожаются, оседая пылью на внутренних стенках капилляров из таких же логистик шариковых ручек. В крови серебра больше, чем в ювелирном. Равнодушие позволяет жить и гневу, и эмпатии.

С холодком вспоминаю первую любовь, решётки на окнах больницы, рождение ребёнка, смерть отца. Без лекаря времени, оттуда и тогда. И восходящие потоки ютуба нервно втекают в пустоту, пытаясь своей цифровой непритязательностью зацепиться хоть краешком за полку бесстрастного сознания. Ещё раз назад, в прошлое, и они спокойно обтекают остатки кругов кровообращения, как самолёты, выжигающие топлива в форс-мажоре нештатной посадки.

Автобусная остановка — место статики, где под асфальтом копятся лагуны нетерпения и ожиданий: автобуса, встречи, возвращения домой, поездки на шару, куда колёса привезут. В статике тяжело, пробуждается зверь эго и начинает размышлять, обтряхивая пиявок новостей вместе со снегом венков. И эти мысли о "здесь и сейчас" редко бывают радостными и даже приемлемыми, чаще, желанием пролистнуть страницу.

Помойка, благородно названная урной, выпускала тонкую змейку не погашенной кем-то сигареты. Чудак дерзил социуму цифры, предаваясь инсталлированному веками пороку, тролля закон и административный кодекс. Не в каждом кармане есть эквивалент штрафа за избыточность и навязчивость желаний. Пожилая женщина в тёмном неясного цвета полупальто вглядывалась вдаль, слегка щурясь, хотя в её возрасте баг близорукости — явление редкое. Видимо, она из тех, кто задержался в прошлом, оставив там не только сознание, но и тело. Снег, убранный после очередного осыпания неба песком снесённых стен, на срезе напоминал прослойку сала. Слои гари и отвердевшей белизны неравномерно чередовались друг с другом.

Краска с боковушек остановки местами облезла. Играли с ветром язычки оборванных афиш и самопальных, написанных от руки, объявлений. Северный ветер иногда сворачивался неожиданной фигой и кружил мелкий мусор и сор немногочисленной листвы, неосмотрительно оставшейся на зимовку на дереве. Площадка ожидания для людей медленно заполнялась.

Испуганно и слегка озираясь, поскуливая, к ней подбежал щенок. Его появление было так же противоестественно, как нештатная ситуация на чужом космодроме, когда пусковой стол превращается в обеденный и ничего не летит. Эти волны детства, перемешанные с пустотой озабоченности взрослых, но еще помнящих, как это бывает, когда ты никому ничего не должен, но можешь поделиться ладошкой тепла, ощущались почти физически. Поглаживания, причитания, неловкое кормление с рук тормозком из засаленной сумки: обычный ритуал в предложенных обстоятельствах. Как у экрана после просмотра чьих-то катастроф. Внешний выпуск пара души наружу. Как свисток в чайнике, который звучит, пока вода не выкипит, потому что снять уже некому. Там, о ком только что рассказали с экрана.

Щен уже не выглядел несчастным и брошенным, дежурные по состраданию на остановке сменялись, прирастая новыми зрителями театра сочувствий. По виду, это был дворянин с остатками какой-то благородной породы из популяции длинношёрстых: что-то среднее между золотистым ретривером в ночном освещении сепий и кокер-спаниелем. На правом бедре среди темного поля едва волнистой шерсти белело пятно. Выбраковка играет с экстерьером по своим неведомым законам, как ошибки в русском языке.

Повторяема только норма, нарушая её, выходишь из вольера, придуманного предками. Твой грамматический косяк плотоядно сожрёт мотыль языковых программ. А на этот мотыль сожрут тебя, наивно расслабившегося в сопливых, но иногда красивых строчках о болезненной зависимости амфибрахия от дофамина. Белая метка на шерсти выглядела отталкивающе, ее форма напоминала случайно упавшую кляксу на промокашку или пятно огонька на праздничной белоснежной скатерти. Создавалось ощущение какого-то отторжения, обрывок мысли о том, что этой прогалине не место среди гламура почти шоколадного цвета шерсти. Это чувство животное, инстинктивное, такое переживание не связано с синопсисами, скорее с первобытными ионными дугами из разряда рефлексов. Так, к своему ребёнку из глубины космоса протягиваешь раскрытые ладони, не делая движений, незадолго до того, как он попросится на руки. Ещё не говорящий, но помнящий — в тепле безопаснее. Но не сегодня.

Что-то звериное, противоположное родительским чувствам, таранило сознание, когда наблюдал за всем этим цирком сострадания. Хотелось настоящего - движения, чувства, реакции. В стае или против неё. Удар ногой и щен, скулящий от боли, ударившись о стенку каркаса, как в замедленной съёмке, медленно сполз на натоптанную твердь грязного снега. Толпа ощерилась, приняв на себя по волне бессилия и статики его звериную агрессию. Искренние слова, которые я так давно не слышал ни офлайн, ни онлайн, буквально буравили время и северный ветер разносил их всё дальше. За происходящим наблюдал уже со стороны. Вскоре визг утих, новая сменка людей опять изменила рисунок следов, оставляя протекторы подошв на еще не вытоптанном после ночного снегопада островке. Несколько тропинок к бордюру косвенно сигналили о местах парковки ящиков на колёсах, прерывавших статику ожидания в небольшом театре маленьких комедий.

Вспомнились вкладыши старых газет, там обычно была программа телевизионных передач, выходящая ближе в выходным. И как традиция - отчёркивание самого важного. Нас с отцом сближали и эти просмотры. Клуб знатоков был одним из любимых прайм-таймов. Особенно истории с чёрным ящиком. Приём потом украдут, а может, его и раньше украли. Но сегодня сращение "чёрный ящик" идёт всегда оттуда. Такая же лошадка на юле, как у знатоков, была у моего брата. И этот звук, который невозможно передать словами.

Продуктовая корзина полиэтиленовой авоськи была под завязку. Пластик, захламивший не только помойки мира, но и сознания, своей советской схожестью с майкой-алкашкой, поглотил неджентельменский набор мини-маркета: мороженые пельмени, селёдку пряного посола, пару килограмм картошки, батон и немного чипсов. На остановке никого не было. Уже начинало темнеть. Обиженный спал, свернувшись в клубок на кем-то постеленном картоне. Рядом валялись, а может, лежали, кусочки разорванной выпечки и шкурки от сосисок. Общественный уже не ходил. И даже ветра не было.

Верхний свет редко горит в моей комнате. В уюте настольной лампы больше собранности. А это очень помогает, когда сознание уже рассыпано, кучкуешься в направлении этого пятна. Еще одно пятно мерно двигалось рядом, повторяя как метроном, цикличное движение диафрагмы. Почему именно это пятно стало тогда тем драйвером сорванного равнодушия, я понять не смог. Но это очень помогло отрезать маленькое дворянское чудовище от липкой и клейкой массы пустого сочувствия. Никто не видел, как я с новым спящим ребёнком уходил домой. И своей рожей, которая давно не только просит, но уже и получает кирпича, запомнился, как тиран и варвар, бьющий беззащитное животное.

Белая клякса мерно повторяла внутреннюю ритмику тела. Щен спал и иногда подрагивал лапами, как будто убегая. Может быть от прошлого или моей статики. Не хочется быть ни хорошим, ни плохим. Хочется остаться собой. Предавать и быть преданным. Бить и быть битым. Крайности одного поля нереальны. Остановка подарила собачьего сталкера. Теперь он разорван с волной сострадания моим лицом и криками ощетинившейся толпы. И можно спокойно подавать милостыню в кораблики ладошек, не злить продавщиц, донатить близким по духу и ездить в такси, не опасаясь невидимых инсайтов из магазина цифрового казино игры в подобия.

Но что может один щен против этой махины. Ну хоть что-то. Спи, дворянин, твоя статика — моя движуха...