Спецвыпуск: Дневник выжившего

Глава 1

Зима в этом году была высокая. Максим смотрел на неё из окна пятого этажа, но всё равно чувствовал себя лишь у её подножия. Внизу белела сугробами парковка, но там, наверху, между снежными гребнями многоэтажек гудел ветер. Он закручивался и метался, ледяным вихрем подхватывая рассыпающееся небо.

Максим отвернулся от окна, и его взгляд упал на Ярославу. Его жена сидела на полу возле искусственной ёлки и боролась со спутанной гирляндой. Её лицо было задумчивым и немного хмурым, а движения — мягкими и бережливыми, словно пошевелить лишний раз пальцем стоило ей денег.

Максим шагнул к кухонной части их студии — открытому пространству с барной стойкой, заваленной пачками печенья и забытыми чеками. Залил кипятком пакетик зелёного чая и с чашкой в руках вернулся в гостиную. Поставив напиток на журнальный столик, он сел на заваленный распечатками диван и уже собирался вернуться к работе, но в этот момент щёлкнул замок входной двери.

— Ненавижу зиму! — распахнув дверь, объявил Артём. Следом за ним в квартиру вкатился декабрь, но так и остался у порога налипшим на ботинки снегом.

Сбросив куртку, Артём рухнул в кресло напротив Максима.

— Ну? — сказал он вместо приветствия. — Скажи, что я не зря сюда ехал в такую погоду.

Худощавый и невысокий, Артём — брат Ярославы — умел мгновенно заполнить собой всё пространство. Он обладал той неуловимой сценической аурой, благодаря которой привлекал к себе больше внимания, чем новогодняя ёлка в разгар праздников. Максима это полностью устраивало — именно таким он видел идеального ведущего развлекательного шоу.

Сам Максим предпочитал не появляться в кадре — у него и без этого хватало работы. На своём канале о паранормальных явлениях «Неверосфера» он отвечал за режиссуру, сценарий, расписание работ и поездок — то есть почти за весь съёмочный процесс. Этот канал был для него не просто отличным хобби с возможностью заработать на жизнь. Это и была его жизнь.

В работе над роликами ему часто помогала Ярослава. Сама она предпочитала подкасты о науке, но работу над шуточными видео о сверхъестественном называла расширением кругозора.

— Ты мог не приезжать, — Максим достал из-под кипы бумаг ноутбук и поставил его на журнальный столик. — Я бы просто скинул всю информацию…

— Ещё чего, — перебил его Артём с нарастающим возмущением в голосе. — Речь о командировке в Сибирь. В тайгу. В декабре!

— Ради еды ты приехал. Бесплатной домашней еды, — сказала Ярослава, не сводя сосредоточенного взгляда с гирлянды.

— Так что там за сюжет? Что за история? — Артём сделал вид, что не услышал комментарий сестры.

— Я нашёл это пару месяцев назад, — сказал Максим, разворачивая к нему ноутбук. — Вот, смотри.

На экране застыла чёрно-белая фотография другой зимы — бескрайней, беспощадной. Там, над укрытой снегами тайгой и заледеневшим полотном реки взмыл в небо маленький серый вертолёт.

Артём наклонился, чтобы прочесть заголовок статьи ниже:

— «Чудесное спасение: потерявшегося в тайге ребёнка нашли работники метеостанции».

Он снова откинулся в кресле и, после короткой паузы, заговорил:

— Ребёнок в лесу? Это же не наш профиль, Макс. Или мы расширяем репертуар? Что добавим? Ребёнок оказался фантомом? Нет, погоди… Он был одержим? Нет? Метеорологи были одержимы?

— Нет, — Максим покачал головой.

— А, я понял. Это же лес! — воскликнул Артём, щёлкнув пальцами. В глазах его горел азарт — предвкушение нового проекта. — Покажем следы лешего! Растерзанные животные, алая кровь на белоснежном снегу…

— Нет, — повторил Максим.

Все его истории были вымыслом. «Все совпадения с реальностью случайны», — так было написано в начале каждого видео. Не ложь, но фантазия. На этот раз он заходил на новую территорию. «Основано на реальных событиях» — фраза, которая может десятикратно усилить эмоции. Но превращая реальную жизнь в контент, они не имели права на ошибку.

— Просмотры падают, ты сам видел статистику. Если будем всё делать, как обычно, весной канал можно будет закрывать. Поэтому нам нужна гарантия успеха. Спецвыпуск, в котором покажем что-то… — Максим замолчал, обдумывая подходящее слово. Он уже долго размышлял над тем, чего именно не хватает их роликам. Почему уходит аудитория? Что нужно зрителям? Наконец он сказал: — Что-то правдоподобное. Настоящее.

— То есть, мы просто расскажем о том, как ребенок потерялся в лесу? Да это же скука смертная! — перебил его Артём.

— Я тоже сначала так подумала, — сказала Ярослава, впервые оторвав взгляд от гирлянды. — Но я прочла материалы, которые нашёл Максим. Там есть, за что зацепиться.

— Удиви меня, — вздохнул Артём.

— Во-первых, мальчишка не просто заблудился в лесу. Его там оставил отчим. Намеренно. В декабре. И свалил, — Максим посмотрел в окно — на зиму, что растекалась изморозью по проводам.

— Эй, погоди! — Артём выпрямился. — Это уже трукрайм какой-то! Парня жаль, конечно. Но снимать про реальные преступления… Мы людей развлекать собрались или загрузить чернухой?

— Ты прав, — Максим переключил вкладку в браузере. Теперь перед ними была карта Хакасии с красной отметкой посреди зелёного лесного полотна. — Мы не будем составлять психологический профиль преступника или что-то в этом духе. Вместо этого мы поедем на метеостанцию, где спасли мальчика. Мы будем искать чудо спасения.

— Чудо? Новогодний вайб, значит. Ну, ладно, — Артём с усмешкой покосился на коробки с ёлочными игрушками. — Но ты же понимаешь, что этого всё ещё мало?

— Понимаю. Поэтому у нас есть и «Во-вторых». С обычным мальчиком я бы за эту историю не взялся, однако, — Максим отодвинул ноутбук и положил на стол пять скреплённых степлером листов. — Мальчик наш вырос и стал писать. Книги, статьи, очерки. Много всего. Но ты глянь вот здесь, — он провёл пальцем по длинному списку названий.

Артём взял листы и зачитал вслух несколько строк:

— «Мифология Сая́н: путешествие к хозяевам гор и тайги», «Записки под красной скалой. Что скрывает вода Улу́г-Хема», «Сновидения Спящего Саяна: Топография мифов Красноярского края», «Указания для заблудившихся во времени. Антропологические заметки».

Артём присвистнул.

— Ладно… Здесь и правда есть над чем поработать.

— Он как будто наш предшественник, — задумчиво сказала Ярослава, развязавая последний узел. Распутанная гирлянда легла перед ней длинным серпантином. — Только в его время не было возможности снимать видео.

— А сколько лет сейчас этому мальчику? — уточнил Артём, подняв глаза от списка произведений.

— В этом году исполнилось семьдесят, — ответил Максим, делая глоток горячего чая. Поздравим дедушку с юбилеем.

***

Дом Дмитрия Ивановича оказался на удивление современным. На двускатной крыше лежали семь тёмно-синих прямоугольников — солнечные панели. Дверной звонок не звенел и не трещал: он мигал красными лампочками на стенах — по одной в каждой комнате. В самом доме можно было в своё удовольствие ходить босиком — полы были тёплыми, а в некоторых местах даже горячими.

— Внуки сделали, — так всё объяснил Дмитрий Иванович, и голос его, обычно лишённый ярких интонаций, наполнился теплом и благодарностью.

Семейные фотоальбомы он хранил в длинном — во всю стену — книжном шкафу. Здесь же, в одном ряду с детскими рисунками и школьными грамотами, стояли выцветшие буквари и сказки в мягком переплёте: «Волшебник изумрудного города», «Приключения капитана Врунгеля», «Три толстяка» и многие другие.

— Когда переезжали, хотели выбросить это всё. Я не дал, — сказал Дмитрий Иванович, когда Ярослава разглядывала эту небольшую выставку, всё ещё держа в руках привезённую коробку с тортом. — Ну как можно? Такая память.

На остальных полках книги стояли плотно, корешок к корешку, и вместе с тем в полном беспорядке. В библиотеке Дмитрия Ивановича Пржевальский соседствовал с Тютчевым, а монографии по шаманизму с «Понедельником» Стругацких.

Медленно пройдя вдоль всего шкафа, Максим остановился возле полки с толстыми папками-скоросшивателями. Это были полевые дневники и несколько собраний интервью с жителями самых разных регионов.

— Интересно, был бы и у тебя такой шкаф, если бы не придумали интернет? — спросила Ярослава, встав рядом.

Ответить Максим не успел — Дмитрий Иванович пригласил гостей к столу.

Это было не обычное чаепитие, а скромный ритуал — знакомство с местными традициями. Вместо чашек — пиалы, рядом — кувшин с молоком, сливочное масло и солонка, а возле привезённого Ярославой торта — блюдо с маленькими румяными пирожками и миска с ореховым печеньем.

— Это талка́н, — пояснил Дмитрий Иванович, разливая по пиалам чай, к которому после добавил молоко, сливочное масло, по щепотке соли и муку из обжаренного ячменя — тот самый талка́н.

Первым необычный напиток попробовал Артём.

— Очень вкусно! — воскликнул он и сразу потянулся к пирожкам.

Максим взял пиалу. Чай пах свежим хлебом и едва уловимо — жаренным фундуком, а на вкус оказался сливочным и чуть солёным.

— Это пирожки с кедровыми орешками, я вам в дорогу ещё дам. А талка́н духам леса рассыпешь, — ответил Дмитрий Иванович, широко улыбнувшись. В его правом ухе стоял слуховой аппарат, но Дмитрий Иванович не просто слушал — он внимательно следил за лицом собеседника. Казалось, от него невозможно было скрыть ни одного движения. Едва уловимый поворот головы, вздох, напряжение — любая мимика читалась им, как открытая книга. Говорил он при этом громко и чётко, делая особенное ударение на первых словах в предложении.

— Да! Конечно! — тут же кивнул Артём. — Дмитрий Иванович, будьте любезны, расскажите побольше об этих духах! Вы ведь в этом разбираетесь? Я видел список ваших книг, это просто феноменально! Мы запишем, вы позволите? — он положил на стол телефон с включённым диктофоном.

Дмитрий Иванович, не переставая весело улыбаться, кивнул.

— Читали? — спросил он, быстро переводя взгляд с одного гостя на другого. — Книги.

— Да. Начали, — ответил Максим и почти не солгал. Он внимательно изучил содержание каждого тома и наискосок пробежал вступления. На большее не хватило времени.

— А я посмотрел. Ваши видео, — вдруг сказал Дмитрий Иванович.

Максим сдержанно улыбнулся. Он намеренно не писал ему название их канала и тем более на давал на него ссылку — не хотел спугнуть пожилого человека шутливыми спиритическими сеансами и постановочными поисками привидений. И вот теперь его застали врасплох — материал собирал не только он, но и о нём. Наконец Максим сказал:

— Вы должны знать, что мы хотим поменять подход к съёмкам. Раньше мы только сочиняли истории, но теперь мы ищем что-то настоящее. Поэтому мы приехали к вам. Мы хотим снять видео о вас, о том, что случилось в декабре шестьдесят третьего. Никакого высмеивания, даю слово.

Дмитрий Иванович сделал глоток чая и поставил пиалу на стол.

— В декабре шестьдесят третьего? — улыбка исчезла с его лица, а взгляд стал испытующим, строгим.

— Мы хотим рассказать людям, как вы спаслись из тайги, — Максим сделал ещё один глоток чая и вернул пиалу на стол, отзеркалив действия собеседника. Он старался держаться естественно, без напряжения, но под пристальным взглядом старика всё равно чувствовал себя пойманным за руку воришкой.

Дмитрий Иванович молчал.

— Мы… — Максим поднял на него глаза и осёкся. Они собирались влезть в его жизнь, в самый трудный её эпизод и выставить его на всеобщее обозрение. Единственный способ договориться — быть по-настоящему откровенными. — Этот канал для меня очень важен. Это труд нескольких лет моей жизни. И да, оплата моей ипотеки, — он развёл руками. — Скажу честно: сейчас мы на грани закрытия. Людям надоело смотреть шуточные ролики об экзорцизме, спиритизме и телепатии. Мы вышли из моды. Но я не собираюсь сдаваться, не хочу. И поэтому я пришёл к вам. Вы фольклорист и этнограф, вы разбираетесь в мистицизме и шаманизме и вы сами пережили нечто ужасное и вместе с тем поразительное. Я хочу показать миру вашу историю. Я хочу поразить зрителей! Выбить слезу, заставить их удивляться и пересылать это видео друзьям. Я хочу добиться эмоций! Настоящая мистика, настоящая жизнь! Нечто необъяснимое и реальное одновременно. Не просто повеселить и рассмешить, я…

Ярослава тронула Максима за руку.

— Простите, — он выдохнул. — Я всё сказал.

— Вижу, — сказал Дмитрий Иванович и встал из-за стола.

Он подошёл к стоявшему у окна секретеру — высокому, с потемневшимии от времени латунными ручками. Откидная крышка с тихим стуком легла на опоры, и Максим разглядел внутри не меньше десятка тетрадей в кожаном переплёте. Целый архив, который хранили отдельно от общей библиотеки. Дмитрий Иванович взял одну из тетрадей, положил её на раскрытую крышку. Затем потянул тонкий ящичек под столешницей. Оттуда он извлек стопку тщательно перевязанных открыток — таких же старых, как и этот антикварный секретер. С тетрадью в одной руке и открытками в другой, Дмитрий Иванович вернулся к столу, к ожидающим гостям, к настоящему, неся с собой аккуратно упакованное прошлое.

— Вот, — сказал он, передавая тетрадь Максиму. — Здесь всё.

Это был дневник. Его мягкая обложка блестела от потёртостей, а страницы уже пожелтели от времени. Почерк Дмитрия Ивановича оказался таким же, как и его манера речи — ясным, разборчивым, с нажимом на заглавных буквах. Можно было подумать, что писал не этнограф, а инженер.

— Здесь описаны те события? — не веря своей удаче, спросил Максим, переворачивая страницы. — Вы позволите сделать фото? Скопировать?

— Да, под присмотром.

— Конечно, — Максим понимал его осторожность.

— У меня условие, — Дмитрий Иванович положил открытки на стол, но развязывать не стал. Он накрыл их ладонью и, немного помолчав, сказал: — Видео будет о тех, кто меня спас. О дяде Коле и тёте Нине.

— Вы говорите про метеорологов? — Артём наклонился поближе, чтобы рассмотреть таинственные карточки. — Конечно, о них мы тоже расскажем.

— Мы пришлём вам сценарий, прежде чем начнём монтировать видео, — пообещал Максим.

Такой ответ полностью устроил Дмитрия Ивановича. Он кивнул и бережно развязал бечёвку.

— Это… Поздравления с Новым годом? — удивилась Ярослава, принимая из его рук открытку с дедом Морозом и Снегурочкой.

— Что там написано? — спросил Артём, придвинувшись на стуле.

Ярослава прочитала вслух:

— Дорогой Дима! Поздравляю с Новым годом! Желаю крепкого здоровья и много новых друзей! Не забывай вести дневник наблюдений. Крепко обнимаю. Твой друг, Нина.

— Вы продолжали общаться? — Артём хотел увидеть и другие открытки, но Дмитрий Иванович снова перевязал их бечёвкой и больше не выпускал из рук.

— Да. И всегда поздравляли друг друга с праздниками. Открытки и фотографии тоже можете скопировать.

— Спасибо. Спасибо вам огромное, — сказал Максим, с необъяснимым для себя трепетом перелистывая страницы дневника.

Уезжали затемно. Несмотря на проблемы со слухом, Дмитрий Иванович оказался великолепным слушателем, и интервью превратилось в долгую беседу, стеревшую границы прошлого и настоящего. Он выспрашивал о городских заботах, о ведении канала, об историях, которые сочинял Максим. Казалось, это Дмитрий Иванович брал интервью, а не у него.

— Я всего лишь фантазировал. Это ведь не настоящий фольклор, — сказал Максим уже перед уходом.

— Разве? — с хитрым прищуром посмотрел на него Дмитрий Иванович. — Из чего же родиться фольклору, как не из выдумки?

О случившемся в тайге он так и не рассказал.

— Сами потом прочтёте, — говорил он и продолжал задавать собственные вопросы.

Вернувшись в гостевой дом у реки, Максим не стал разбирать вещи. Он сел у окна, темнота за которым стояла плотной, почти осязаемой стеной, и открыл фотографии дневника на ноутбуке. Отрывок, описывающий события зимы 1963 года, он прочитал вслух, надиктовывая на телефон. Только после этого, когда рассвет высветил верхушки елей на другом берегу реки, Максим отправился спать. Он уснул почти сразу, и во сне увидел крошечную фигуру, бредущую сквозь метель по белому полотну заледеневшей реки. Это был не мальчик. Взрослый мужчина. Максим не мог разглядеть лица, но уже знал его имя. Он пытался позвать, но в гуле ветра не услышал собственный голос. Ему осталось лишь с надеждой вглядываться вперёд, но в густой снежной мгле так и не появились ни крыши домов, ни огни посёлка.

***

Максим проснулся в немой тишине гостевого дома. Ни шума ветра за окном, ни звука шагов в коридоре, ни голосов других постояльцев за стенами. Молчали даже часы над кроватью — сели батарейки. Тишина застывшего времени.

Он спал недолго, но сон показался ему падением в бесконечность. В нём он брёл по снежной пустыне не часы и не дни, а долгие годы, и проснулся лишь когда потерял из виду своего молчаливого проводника.

Но всё это было иллюзией — выдумкой его собственного сознания. Теперь предстояло увидеть, как всё случилось на самом деле.

На метеостанцию выехали после полудня. Дорога вилась по склону, и за окном разворачивался пейзаж, достойный волшебной сказки. Каждая ель, каждая укрытая снегом ветка — словно нарисованная.

Сказку портили только провода, раскинутые по столбам поперёк тайги — прозаичное напоминание о реальности.

— Я вчера прочитал дневник, — сказал Максим, прежде чем включить сделанную накануне запись. — По сути, это не дневник даже. Скорее, воспоминания, записанные много лет спустя.

— Автобиография? — спросила сидевшая на заднем сидении Ярослава.

— Или мемуары. Может, он хотел их издать? А тут мы подвернулись, — сказал Артём, роясь в бардачке. Нашарив среди бумаг забытую конфету, он быстро её развернул и закинул в рот.

Максим включил запись.

***

Дневник Д.И. Соколова.

Декабрь, 1963 год.

В конце осени мы с мамой оставили нашу комнатку на Озёрной. К той комнате в бараке я питал ту особую любовь, которую питает любой человек к месту, в котором он был счастлив. Но мама выходила замуж, и настала пора переезжать в новый дом.

Сдав ключ от комнаты, она взяла наш деревянный чемодан, а мне доверила авоську с запасом еды. Так мы и сели на поезд, и тогда я впервые услышал такие необычные для моего слуха названия: Абака́н, Аски́з, Абаза́. От них веяло чем-то сказочным и жарким, как южное лето, но железная дорога привела нас в зиму, которую я прежде никогда не видел. Широкая и плотная, она прижимала к земле все посёлки, все города, которые мы проезжали, расстелив по сторонам света бесконечное белое полотно.

Когда мы сошли с поезда, в лицо мне ударил чистый морозный воздух, а вокруг… Вокруг нас встали сопки.

Абаза́ показалась мне тогда крохотной. Не в сравнении с моим городом, а сама по себе — перед обступившими её горными хребтами.

«Какой тут воздух хороший, какой воздух! Здесь тебе будет лучше», — повторяла тогда мама, а я в изумлении разглядывал заснеженные склоны — все как с открытки.

На станции нас встретил дядя Женя, её будущий муж. Он жил и работал здесь уже больше года, и часто писал маме, что в посёлке есть вакансия учительницы, а воздух в этих местах целебный. Сам я видел дядю Женю впервые и долго, украдкой, рассматривал его лицо. Сейчас, однако, я почти ничего не могу вспомнить. В памяти остались только его серые, будто стеклянные, глаза да то, что поверх потёртой на локтях телогрейки он носил полушубок из овчины.

Дядя Женя привёл нас в небольшой деревянный дом на самом краю посёлка. За невысоким забором сразу начинался склон, поросший молодыми соснами, а дальше — глухая стена настоящей тайги.

Мама с дядей Женей расписались уже в начале декабря, в исполкоме поселкового совета, и с тех пор жизнь моя изменилась.

Дядя Женя работал механиком-водителем на лесозаготовках, и с работы возвращался затемно. Я же каждый вечер садился у окна и всматривался в темноту, выглядывая его силуэт. Как только он ступал за порог, жизнь в доме замирала. Мне полагалось соблюдать тишину, не разговаривать, не задавать вопросы. Позволялось только делать уроки, но даже упавший на пол карандаш был поводом для выволочки.

Мама заступалась, и так начались их ссоры. Я часто слышал её шёпот: «Заберу его и уеду». Тогда отчим мог смягчиться и процедить сквозь зубы: «Ну, прости». Не мне — ей.

Однажды он принёс мне игрушку — резиновую лягушку, которая прыгала, если её накачать. Я стоял посреди комнаты в полной растерянности, не зная, зачем мне в мои восемь с половиной лет такой подарок. Даже «спасибо» забыл сказать. Отчим подождал, глядя на меня своими серыми, почти прозрачными глазами, и молча ушёл. Но тем же вечером он снова поругался с мамой. «Нахлебник», — отчётливо донеслось из-за стены.

Утром мама начала собирать наши вещи, и в глазах её блестели слёзы. В тот момент мне казалось, что это я — причина всех её бед. Она так хотела сюда переехать, так хотела семью, а я, нахлебник, не сумел выговорить простое «спасибо». Слово, которое знает любой трёхлетка, вылетело у меня из головы.

Меня спас дядя Женя. Он пришёл извиняться и долго уговаривал маму не уезжать. Тогда я услышал в его голосе искренний, почти детский страх — страх потерять её. И этот страх я принял тогда за любовь.

Мама всё же согласилась остаться, а на следующий день, уличив момент, дядя Женя предложил мне поехать с ним на работу — тайгу увидеть. Просил только от мамы пока оставить в секрете, чтобы она не волновалась. Обещал, что всё ей расскажем, когда вернёмся.

Конечно, я согласился. Мне хотелось своими глазами увидеть этот загадочный лес за забором, а ещё хотелось маму порадовать — что сумели мы с дядей Женей подружиться.

На следующее утро я собирался не в школу, а в настоящий поход: шерстяной свитер на рубашку, шапка-ушанка, пальто с капюшоном, шарф. На ноги: две пары носков, плотные штаны, валенки.

Дядя Женя тогда сделал мне ещё один подарок — бинокль. Сказал: «Держи. Будет как у разведчика».

Бинокль был чёрным, тяжёлым и холодным. Почти идеальным, только линза одна треснула, но даже так для меня он казался бесценным сокровищем. Или символом моей надежды.

Выходя из дома в то утро, я надел на плечо футляр с этим биноклем и дал себе слово, что постараюсь подружиться с дядей Женей. Ради мамы. Ради того, чтобы мы остались здесь и стали, наконец, настоящей семьёй.

Дорога на базу показалась мне бесконечной. Дядя Женя шёл быстро и молча, и я едва за ним поспевал. Базой оказался огороженный участок с несколькими длинными сараями и десятками грузовиков и огромных машин на гусеницах — вездеходов.

Отчим приказал ждать его за углом и не высовываться. Зачем нужно прятаться, я не понимал, но одно усвоил точно: нужно делать, как велено, и не задавать вопросы.

Я не знаю, сколько стоял там, прижимаясь к высокому забору. Иногда я украдкой заглядывал в щель между досками и видел дядю Женю, который, казалось, вообще обо мне забыл. Он то исчезал в бытовке, то возвращался к огромному зелёному ЗИЛу, неся в руках пачку бумаг, то шутил о чём-то с другими механиками. Я же боялся слишком громко дышать. Моё сердце бешено колотилось: вдруг увидят? Поймают? И что тогда? Почему я вообще должен прятаться? Однако с той стороны, где оставил меня дядя Женя, людей не было — только пустая дорога, уходящая к поросшим лесами склонам.

Наконец с базы выехал тот самый зелёный ЗИЛ. Он остановился возле меня, и дверь его кабины с сухим скрипом открылась. Отчим высунулся, оглянулся и подал мне знак рукой. Я рванул к машине, но у самой подножки поскользнулся и рухнул на железную дверцу, больно ударившись грудью. Едва футляр с биноклем не выронил. Страх мой усилился троекратно. Я в панике оттолкнулся, боясь упасть под машину, и тогда надо мной нависла тень. Дядя Женя наклонился и рывком затащил меня в кабину, едва не вывернув мне плечо из сустава. Я повалился на холодное сиденье и заскулил от боли. Дверь захлопнулась.

«Живой?», — спросил он тогда, и я кивнул, проглатывая слёзы.

Но страх и боль забылись, когда мы выехали на белую накатанную дорогу. Вцепившись в ручку двери, я во все глаза смотрел на приближавшийся лес. Дорога вскоре превратилась в едва заметную колею, а затем и вовсе растворилась в белоснежном, нетронутом покрове. Грузовик кренился, подминая под себя сугробы, а по его крыше, кидая на стекло снег, скребли ветвями разлапистые ели. Всюду было так солнечно, что даже тени ложились не серые и не чёрные, а голубые, как безоблачное небо.

Ехали мы долго — я успел не на шутку проголодаться, но сказать об этом не решился. Вместо этого я снял с плеча футляр, в надежде разглядеть склоны окружающих сопок, но меня так подбрасывало на жёстком сиденье, что едва получалось удерживать бинокль на уровне глаз.

Наконец, грузовик остановился. Дядя Женя достал из ниши под приборной панелью свёрнутую бумагу — путевой лист. Сверился с картой, осмотрелся, сложил всё на место и только тогда глянул на меня — коротко, лишь на мгновение задержав взгляд на моём лице.

«Мне нужна твоя помощь», — слова отчима, которые мне никогда не забыть.

Он указал на просвет между елями, за которыми начинался подъём на склон, и рассказал о бригаде, которая сбилась с пути где-то здесь. Сам дядя Женя не мог бросить машину, а потому идти на поиски доверил мне.

«Это важное задание, понимаешь? Ответственное», говорил он, а я кивал, глядя на уходящий вглубь тайги лесной коридор. Я знал, что справлюсь. Не подведу.

Мне нужно было подняться на вершину и найти берёзу с зарубкой, возле которой могла быть записка на кольях.

Я надел на шею бинокль, спрыгнул в снег и, сделав несколько шагов, обернулся, чтобы сказать «спасибо». За этот поход, за доверие, за игрушечную лягушку.

Ступая по снегу, я проваливался в него по щиколотку, а иной раз и по колено. Но я больше не боялся. Как настоящий разведчик, я шёл вперёд, думая только о задании. Дойти до вершины, найти берёзу и записку.

Лес то становился гуще, будто не желая меня пропускать, то расступался, показывая дорогу наверх. Дыхание моё скоро сбилось, но позади ещё долго рычал ЗИЛ, и звук этот подбадривал меня, придавал сил.

Восхождение затянулось. Вершина казалась такой близкой, но я будто топтался на месте, не приближаясь к ней ни на метр. Только рёв нашего грузовика становился всё тише, отдаляясь. Дойдя до просеки, я остановился, достал из футляра бинокль и приложил его к глазам, но увидел только смазанные тёмные круги. Я крутил колёса фокусировки, но чёткого изображения всё равно не получалось. Всё плыло.

Я забрался на самый верх, когда солнце уже опускалось к земле, и не нашёл ни одной берёзы поблизости. Ходил кругами, высматривал новые тропы, но вокруг стояли только молчаливые пихты и зарывшиеся в снег кусты. Я снова поднял бинокль — и вновь увидел только размытое пятно. И тут я понял, что ничего не слышу. Меня обступила тишина.

Я замер. Не ревел больше двигатель вдалеке, а только ветер свистел над верхушками сосен.

Тайга вдруг перестала быть красивой. Она стала огромной, равнодушной и полной невидимых глаз. Каждый шорох за спиной заставлял оборачиваться. Каждая тень казалась живой, хищной.

Моё сердце сжалось от испуга, и вместе со страхом пришла ужасная мысль: задание провалено. Такое важное! Ответственное! Кто я после этого? Нахлебник и только.

Быть может, мне стоило думать тогда о себе. Возвращаться как можно скорее, искать у подножия следы ЗИЛа. Но несмотря на холод, от которого начинали коченеть пальцы, несмотря на одышку и разодранные о камни штаны, я продолжал ходить кругами и всматриваться в потемневшие деревья. А вдруг… вот сейчас, за следующей ёлкой будет моя берёза.

Но вновь выйдя на просеку, я одним моментом понял, как скоро темнеет небо.

Дрожащими пальцами расстегнул футляр. Бинокль был ледяным. Снова покрутил колёса, приноровился и вот уже различил впереди тусклую ленту — реку, а возле неё слабый огонёк — как из окошка.

Решил спускаться. Признать вину. Боялся только, чтобы отчим не ругался. Чтобы мама не плакала.

От дыхания на шарфе намёрзла ледяная корка. Валенки, такие тёплые утром, теперь промокли от набившегося в них снега, и ноги начинали промерзать.

Уже скоро я спускался почти на ощупь, спотыкаясь и падая через каждые несколько метров. Тогда, вытирая с лица налипший снег, я потерял счёт времени. Пытался кричать, звать на помощь, но мой крик утонул в поднявшемся ветре, от которого не защищала лесная чаща.

Помню, как упал на колени, чувствуя, что силы покидают меня. Вокруг — только тьма и гул пронизывающего ветра. Холод, усталость и жажда свалили меня с ног, и я, нащупав рядом с собой ствол дерева, привалился к нему спиной.

Я мог остаться там навсегда, но услышал позади треск веток, а затем крик. Он был почти человеческий — не то плач, не то вопль. От него у меня всё внутри похолодело сильнее прежнего. Уже много лет спустя от опытных лесников я узнал, что так кричит пойманный заяц. Но тогда звук этот испугал меня так сильно, что сначала я застыл и сжался весь, и только различив в свете луны тропу вниз, вскочил и побежал по ней, что было сил.

Я плакал тогда. Плакал, как никогда прежде. Хватал ртом воздух и чувствовал, как замерзают на щеках слёзы. Как же хотелось оказаться дома. Не в том доме на краю посёлка, куда привёл нас дядя Женя. Хотелось вернуться на Озёрную, в комнатку в деревянном бараке, где были только мы с мамой.

Поднималась метель. Снег слепил глаза, и мир словно пытался стереть меня, как ребёнок стирает резинкой неудавшийся рисунок. Я закрывался руками от острых веток и ветра, что бил словно хлыстом. Наконец вышел на берег реки. Это было не то место, которое я увидел в бинокль, поэтому дальше пришлось идти наудачу — на огонёк, что мерещился мне за снегопадом.

Я почти не помню, как оказался на пороге маленького одноэтажного дома. Как нашёл в себе последние силы постучать. Как упал прямо в ноги открывшему дверь мужчине.

Следующие несколько дней я помню лишь отчасти.

Оказалось, что я пришёл на метеостанцию, которую собирались закрывать уже этой зимой. Как позже говорили мне взрослые — мне повезло тогда, что в доме ещё оставались люди. Случись всё в феврале, и открыть двери было бы уже некому.

Но в тот день на станции были дядя Коля и тётя Нина.

Меня затащили в дом, и вдруг стало тепло и тихо. Очнулся я уже на кровати, в чужой одежде — огромной, мне не по размеру.

Мне дали сладкий горячий чай и к нему — какую-то микстуру.

«Давай, нужно попить», приговаривал ласковый женский голос.

«Как ты тут очутился?», спрашивал мужской, а я выдавил из себя только одно слово: «Задание». И провалился в сон — слабый, поверхностный, в котором явь и сновидения становились неотличимы. Мне чудились голоса: мужской — низкий, сердитый, и женский — ласковый, но упрямый. Они спорили, и мне казалось, что это снова ругаются мама и дядя Женя из-за меня.

Иногда я открывал глаза, и видел рядом с собой женщину — большую и сильную, как медведица. Она прикладывала ладонь к моему лбу, накрывала меня одеялом и всё приговаривала: «Тшшш… Всё будет хорошо». Она сказала, что её зовут Нина.

Я слышал, как кричал мужчина. Его звали Николай. Он кричал не на меня, и не на тётю Нину, а на висевшую на стене чёрную коробку с микрофоном. Сначала в неё, потом, стукнув по корпусу, на неё. Но из динамика лился только белый шум и треск помех — так похоже на ветер, что бесновался за окном.

«Связь мертва», — его голос прозвучал не сердито, а с какой-то особой, сдержанной тревогой.

Мне снова давали пить чай и микстуры, и снова я проваливался в сон, слыша рядом с собой повторяющийся, как долгая песенка, стук — короткие «тук-тук-тук», длинные «та-та-та», и снова короткие «тук-тук-тук». И так, терпеливо, почти всю ночь: «тук-тук-тук, та-та-та, тук-тук-тук».

Последнее моё воспоминание той ночи, как дядя Коля, укутанный в полушубок, выходил в метель. Как я потом узнал, он пытался починить антенну, но, увы, безуспешно.

На утро я смог назвать своё имя и рассказать, как оказался в лесу. Тётя Нина тогда закрыла лицо руками, а дядя Коля стал ходить кругами по комнате, точно зверь в клетке.

Состояние моё сперва не улучшалось. Лекарства из скудной станционной аптечки, которые давала мне тётя Нина, лишь немного сбивали жар. Я слабел.

Наконец придя в себя, когда настенные часы пробили полдень, я застал разговор взрослых у печки.

«Ты не дойдёшь», — говорила тётя Нина с тихой горечью в голосе.

Слов дядя Коли я почти не расслышал. Понял только, что он собрался идти к избушке егеря — у того была рабочая рация. Я видел, как обняла его тётя Нина, и как вышел он в последний раз и больше не вернулся.

«Простите меня», — шептал я почти в бреду. И повторял постоянно: «Спасибо».

Снова настала ночь, за ней пришёл день. В окно всё так же билась метель, а тётя Нина продолжала бороться с моим жаром. Она меняла компрессы, давала мне лекарства, и рассказывала сказки, которых я раньше никогда не слышал.

«Спящий Сая́н бережёт тайгу…», — услышал я, снова очнувшись.

«Я боюсь тайгу…», — сказал, открыв глаза. И действительно боялся — бесконечной горной тропы меж высоких елей, боялся сучьев, что хватали меня за ноги, жестокого ветра и непроглядной темноты вокруг.

«Бояться не нужно, нужно уважать. Ведь это хозяин тайги тебя к нам привёл. Увидел, что ты заблудился, и показал дорогу», — ответила тётя Нина. Однако спустя годы, когда я спрашивал у неё о хозяине тайги, она всё удивлялась и говорила, что не помнит этих слов.

В тот день жар, наконец спал. Тело всё ещё было слабым, но я уже с интересом слушал сказки о волшебных птицах, а после — рассказы о станции. Тётя Нина показывала мне приборы и датчики, которыми измеряли давление, температуру воздуха, скорость ветра и даже количество выпавшего снега. Она показала мне толстые журналы, которые вела каждый день, а после достала из ящика стола маленький чистый блокнот и вручила мне:

«Когда вернёшься домой, тоже веди наблюдения».

Наконец тётя Нина показала на барометр и сказала, что метель скоро утихнет. Так и случилось: ветер становился всё слабее, пока не затих вовсе, а за окном, над безмятежной спящей рекой засияло солнце. Казалось, что всё налаживается. И тогда мне стало совсем плохо.

Сначала пришёл холод. Пронизывающий, будто я снова стою в лесу, под морозным ветром. А после вернулся жар, горячее прежнего. Каждый короткий, свистящий вдох давался мне с трудом — я начал задыхаться. Тогда я перестал различать слова тёти Нины, не понимал больше, где нахожусь. Последнее, что запомнил — тревожное, быстрое постукивание на краю создания: «тук-тук-тук, та-та-та, тук-тук-тук».

Дальнейшие события записаны мною со слов врачей и тёти Нины.

Лекарства на станции закончились, но состояние моё стремительно ухудшалось. Я был на грани. Тогда тётя Нина приняла решение: идти со мной вниз по реке, к тому месту, где зимой иногда проходили санные пути из леспромхоза.

Из жердей и брезента соорудила она волокуши и положила на них меня, одетого в запасную одежду дяди Коли. После накинула ремни и так потащила меня на реку.

Там, вглядываясь в небо над горными хребтами, она сделала первый выстрел сигнальной ракетой. В ответ — тишина. Тогда она медленно пошла дальше, прислушиваясь к тайге. Тётя Нина призналась, что не знала, удалось ли дяде Коле вызвать помощь, а потому готова была тащить меня хоть до самого посёлка — лишь бы не опоздать.

Но дядя Коля всё-таки добрался до егеря. Сбился с пути, плутал, отморозил пальцы, но сумел всё же дойти сквозь метель и вызвать помощь, и как только погода позволила, в небо по тревоге подняли вертолёт.

Третий выстрел сигнальной ракетой я тоже не видел, как и первые два. Но он множество раз снился мне уже в больнице: птица с ярко-красным оперением и длинным алым хвостом взмывает высоко в небо и осыпается на лёд медленным звездопадом.

Именно этот третий выстрел увидели спасатели, которые вылетели к метеостанции. Они забрали нас с тётей Ниной и отвезли в Абакан, где в больнице уже ждали врачи.

Я пришёл в себя лишь спустя сутки и увидел залитое слезами мамино лицо. Она обнимала меня так крепко, как будто больше никогда не отпустит. Тогда я уже почти не слышал её голос — двусторонняя пневмония и гнойный отит забрали у меня слух и едва не забрали жизнь. И всё же я поправился. А отчим…

Я больше не видел его. Мама несколько раз была на суде, возвращаясь с которого всегда обнимала меня и просила прощения, хотя я никогда и ни в чём её не винил. Единственное, что мне доподлинно известно о дяде Жене — он скончался в тюрьме несколько лет спустя. От болезни.

Дядя Коля поправился, и вместе с тётей Ниной они навещали меня в больнице, а после всегда посылали открытки на праздники и часто сами приезжали в гости. За моё спасение они получили государственные награды.

***

Максим выключил запись.

После нескольких минут тишины первым заговорил Артём:

— Там не написано, что потом стало с Николаем и Ниной? Кроме награды.

— В этом дневнике — нет, — ответил Максим, не сводя глаз с дороги — ровной, безмятежной дороги в сказочный лес.

— Надо будет узнать. Как вообще у них жизнь сложилась. Найти детей, внуков может. А потом актёров нанять, — говорил Артём, быстро проверяя что-то в телефоне.

— На актёров кредит нужен, — вздохнула Ярослава. — Будем брать?

— Не нужно, — Артём спрятал в карман телефон и поднял голову. — У меня есть кое-какие сбережения.

Максим покосился на него, но промолчал.

— Да откуда у тебя… — начала было говорить Ярослава, но осеклась. Артём был абсолютно серьёзен. — Ты что, деньги копил?

— Так, кое-что на чёрный день, — отмахнулся он, отворачиваясь к окну.

Они свернули с асфальтированной дороги, и тайга подступила к машине почти вплотную. Под колёсами мягко хрустели снег и мёрзлая земля, а дальше начиналась тишина.

— Отсюда пешком пойдём, — сказал Максим, останавливая машину на залитой солнцем прогалине. Он пошёл вперёд первым.

Тропа петляла между стволами сосен и кедров, широкие ветви которых укрывал толстый слой искрившегося на солнце снега. Иногда такая ветка, не выдержав тяжести, с тихим шуршанием сбрасывала свой груз, и тогда в воздухе повисал на миг мелкий, сверкающий туман.

Максим прислушивался к лесу, но звук собственных шагов эхом расходился в глубокой, почти мистической тишине. Ни птицы, ни зверя, ни ветра. Казалось, что даже говорить здесь — кощунство.

Наконец они спустились к реке и увидели три одноэтажных дома. Метеостанция была не просто заброшена. Она стала частью тайги, вросла в неё, навечно застыв вне времени.

Два дома оказались заперты, а на двери третьего висел ржавый навесной замок. Он не был закрыт, а просто болтался на скобе, словно кто-то уходил в спешке, рассчитывая вернуться через пять минут.

Ярослава молча достала камеру. Максим толкнул дверь и сделал шаг.

Внутри всё осталось почти таким же, как и в тот день, когда тётя Нина ушла отсюда вместе с маленьким Димой: узкая кровать с двумя смятыми одеялам, на стуле — почерневшая от времени детская одежда и разбитый бинокль, под слоем пыли на столе — пустая аптечка и толстая тетрадь.

Максим осторожно, будто от его прикосновения бумага может рассыпаться, открыл эту тетрадь. Это был журнал наблюдений. Последняя запись в нём гласила: «31 декабря, температура воздуха: -18°С, скорость ветра 0 м/с, направление ветра: штиль, облачность 0 баллов, давление 763 мм ртутного столба, относительная влажность 65%. Основное наблюдение: антициклон. Наблюдение прекращено. Дежурство завершено».

— Она сделала эту запись, когда уходила, — сказал Артём, а затем тихо повторил: — Дежурство завершено.

Ярослава направила камеру на чёрную коробку на стене. Это была старая радиостанция, под которой аккуратно, как музейный экспонат, на тумбе лежал телеграфный ключ — тяжёлая латунная дуга с чёрной кнопкой.

— А это что? — спросила она, указывая на кнопку.

— Это для общения при помощи азбуки Морзе, — объяснил Максим. — Она передавала сигнал SOS. Три коротких, три длинных, три коротких.

— Тук-тук-тук, та-та-та, тук-тук-тук, — озвучил Артём, нажимая на кнопку в такт своему голосу.

Это были последние сказанные в доме слова.

Ярослава села на край кровати, продолжая молча осматривать комнату, а Максим с Артёмом вышли наружу.

— Ты бы смог так же? В метель пойти искать помощь? — спросил Максим, вглядываясь в молчаливую реку.

— Мы сюда сколько шли? Минут пятнадцать? — Артём поёжился, поправляя перчатки. — А я уже готов вызывать МЧС, лишь бы не возвращаться к машине пешком. Так что я бы тут просто сдох.

Максим кивнул. Он и сам не знал, хватило бы у него духа рискнуть жизнью ради незнакомого ребёнка. И не просто рискнуть, а в случае провала — обречь себя на мучительную смерть от холода посреди неизвестности.

— Я не знаю, кто бы смог. Я таких людей не встречал. Но они есть. Дяди Коли и тёти Нины. Были они, жили тут. И где-то, наверное, ходят ещё такие же. Которые могут, — Артём пошарил по карманам, в поисках сигарет, но ничего не нашёл — уже пару лет как бросил курить. — Я это к чему. Я ведь по жизни актёр. Паяц и рассказчик. Я развлекаю людей историями. Так пора, что ли, рассказать достойную, да?

— Наймём актёров? На твою заначку?

— И реквизит хороший найдём. Костюмы. Сделаем наш лучший выпуск.

Максим снова кивнул и вдруг почувствовал молчаливое одобрение откуда-то с высоты. Как будто наблюдавшие за ними горные хребты ждали, чтобы кто-то наконец нашёл эту старую историю и рассказал её людям. Тем, кто никогда не был в тайге и не видел такой зимы.