#спасибо_все_получилось!

Часть 1. Дезертир

Черт сидел на ветке, свесив острый хвост к самой воде. Чертей Петрович не любил, да и порядком уж не видал тут - а вот поди-ка ты, взялся откуда-то! Черт, правда, сидел смирно, таращился на реку, Петровича, вроде бы, не заметил... Может, обойдется? Ну не любил он чертей, что поделать.

– Ты тут чего? – спросил черт, не оборачиваясь.

Эх, не обошлось.

– Кота ищу, – честно ответил Петрович.

Черт вытянул хвост влево, как палку:

– Во, у лодки глянь, тот?

Лодка была старая, битая, бесхозная, сто лет тут лежала в камышах. И точно, кот возле нее сидел да лапу рыжую вылизывал. Вот лайдак, Петрович с ног сбился, а этот!..

– Соломон! – Черт дернулся, чуть не слетев с ветки, вытаращился. Кот вытянул другую лапу, будто не его звали. Петрович заковылял, оступаясь на песке, зашипел по-кошачьи: – Что тебе тут, как молоком намазано, опасно ж здесь, не молоденький, понимать должен!

Но рыжий Соломон жил всего только пятую жизнь и на все Петровичевы предупреждения разве что усом шевельнул. Вот, всегда он так!

– Слышь, э... как тебя... –позвал черт с ветки.

– Дидьком зови, коли надо. Дидько Петрович, – обернулся Петрович и плечи расправил. Рядом с Соломоном ему было как-то спокойнее. Все ж двое на одного.

– Дыдько? Ди… – черт свернул язык трубочкой, выговорил: – Дидько Петрович, а чей дидко-то?

– Да уж не твой! – хмыкнул Петрович. Пожал плечами, да и разъяснил: – Хатный дидько, а то не похож?

– Похож, – согласился черт. Покрутил хвостом, опять спросил: – Домовой, получается?

Дурной он какой-то, черт. Ну а кто, ангел, что ли?

– Ну, да. Домовой.

– Ага... – черт по-кошачьи облизнулся, спросил: - А Соломон... это его так зовут, да?

– Мряу, – отозвался Соломон через плечо. И спиной дернул. Невежливый черт, мог бы и кота спросить, или не умеет на кошачьем? Говорил черт этак... странно, да Петрович в голову не брал: понятное дело, потому с таким рылом – как иначе?

– Ага... а в реке тут кто? – и опять свесил хвост, будто удочку. От дурень-то, а? И откуда ж он такой?

– Мяувки, – ответил Соломон и облизнулся. Черт, верно, его не понял, да переспрашивать не стал.

Ганну Петрович знал... не, ну не сколько себя помнил, но давно, давно. Точно, что плотины никакой не было – а Ганна уж была. И Марьяна была, и Катруся, и рыжая Одарка... да много их было, все ушли, вот только Ганна осталась. И Лариса, конечно, как реке без наяды?

– Ух ты, русалка! – Черт едва с ветки своей не сверзился, шибеник. Ганна встала в воде по плечи, усмехнулась:

– Чего?

– Ну... ты ж русалка? – черт уселся прочнее и хвост подтянул повыше. Подле Ганны вынырнула лохматая голова:

– Диснея насмотрелся?

Каролина была мавкой молодой совсем, говорила, как хозяйские дети. Черт ее, кажется, тоже не понял.

– Как оно... фараонка, так, что ли?

Или понял, черт его разберет. Петрович присел рядышком с Соломоном, заранее хмыкая: Ганну за фараонку принять – это додуматься надо.

Мавка извернулась в воде, высунула босую ногу, покрутила пяткой:

– Видал чего?

– Чего?

– Нога, дурень.

– Ну, нога. Твоя ж, небось?

– А то! У фараонки-то хвост! Или не знаешь?

Каролина хмуро на черта глянула, фыркнула, как Соломон:

– Откуда ему?

– Да знаю я! – обиделся черт. – А то мне ж не видно, в воде-то! Хвост там, что... хламида одна полощется!

Ганна улыбнулась – нехорошо, во всю пасть. Петрович эту ее улыбку знал: будь черт не черт, ох нахлебался бы он сейчас днепровской водички! Черта мавка топить не стала, зато уж высмеяла на совесть: и за хвост, и за хламиду, и за то, что говорит, будто камни грызет. Черт огрызался, Петрович грелся об Соломона, а Каролинка мрачнела с каждым словом черта. Так уж уплывала бы тогда, коли скучно! Да верно, Ганна не отпускала.

– Вот чего ты все зубы скалишь, все бы тебе над бедным чертом издеваться!

– Ой, вижу, что бедный! Хвост драный, нос на бок! Забыл тут что, коли бедный такой, а? Мы-то с Каролинкой девушки серьезные, нас на цветочки да болотные кочки не прельстишь, понял, рыло?

– Серьезные? Серьезные давно б спросили, что я тут делаю!

Петрович бы спросил, кстати-то. Чертей тут он с позатой войны не встречал, интересно, как этого сюда занесло? Но не спросил, поостерегся. Соломон развернул к черту рыжее ухо, ждал, что дальше скажет.

– Ой, да уж важных дел наделал! – Ганна в воде уперла руки в бока, скривилась: – Чего ты тут делать можешь, бiсова дитина?

Черт выпрямился на ветке, задрал нос и тоже ткнул кулаки в тощие бока.

– Дезертирую!

Тут даже Соломон к нему развернулся весь. Черт поерзал, устраиваясь крепче, и разъяснил:

– Ну то есть добровольно перехожу на сторону противника.

Соломон вскочил, но не успел, конечно, да тут и Ганна ничего не успела: Каролина взвилась по пояс над водой, вытянула длиннющие руки, схватила черта за горло и рухнула с ним обратно под мутные воды.

*

– Я поначалу думал плотинникам сдаться, ну, вроде как наши, черти. А потом гляжу: не, те, что на плотине остались, ой не очень-то они мне и наши…

– Как не ваши? Ваши тут все устроили! – Ангел покачал головой, нахмурился: – Уж не отпирайся, Кривуля, нехорошо.

Кривулей звали черта, и работал он в приборе ночного видения как раз по своей оптической части. То есть – вот до прошлой недели работал, исправно сбивал прицел… За то его ангел укорил, мол, дурак, раз ты так против, что ж не остался-то? Вредил бы, как положено! «Да тошно», – ответил Кривуля, и как-то укорять его всем расхотелось. Кроме Каролины, пожалуй, но и та смолчала.

У Каролины черта без ангела не отбили бы. Позвал его Соломон, по своим кошачьим путям добежал и вовремя успел. Черт бы не помер, конечно, только в Пекло вернулся, а все одно как-то… Ну не топят мавки чертей! На то им люди есть. Но, с другой стороны, именно в людях и было дело, а за этих людей теперь вот черт Кривуля отдувался.

– Не, Янчик, не. Вот тут ты ошибаешься. Наши, если и есть в этом всем, то разве что с таких глубин, куда нормальному черту и ходу-то нет. И вообще, – ощетинился, сморщил длинный нос: – Чего наши, когда ваши тоже хороши? В каждом полку поп! Это как, по-твоему?

– Так это… мало ли, кто себя попом называет!

– Ага, а благодать откуда? А вода святая?

Янчик (вот же прицепилось! А все Кривуля: решил, видать, что янгол – это ангелово имя) отвернулся, прямо как Соломон, когда от него воробей улетает. Мол, да и не ловил я тебя!

– Ну что вода? Вода – это жидкость, физика, аш-два-о…

– Это тебе аш-два-о, а мне – аж вон что! – Черт вывернулся, показал на боку проплешину: – Видал? Под кропило попал, когда ваш поп мой БТР святил! Это мыслимо, скажи?

– Да что ж ты разоряешься? Ну говорю ж, вода – ей что? Она у кого угодно святой станет, если знать, что делать.

– Ладно. Ладно! А что, говорят, патриарх уже "Сатану" благословил, это тебе как? А?

– И что Сатана, выжил? – встряла Ганна.

– Так это ж, небось, ваш патриарх-то? – отозвался Янчик, на всякий случай от черта отодвинувшись. Тот аж осел:

– Это ты кого в патриархи произвел? Вельзевула, что ли? Какой "наш патриарх", отродясь не бывало!

– Так, погоди, – ангел почесал липовые кудри, спросил осторожно: –Ты про "своих" – это ты про кого?

– Про Ад, разумеется, ну, Пекло. А ты, – догадался, – про эти… стороны конфликта?

– Где ж ты слов таких набрался, – пробурчал Петрович. Кривуля притворился, что не расслышал.

– Ясно. А тогда, Янчик, слушай… – черт прикусил кисточку хвоста. Каролина глянула на него, скривилась, черт послушно хвост выплюнул и договорил: – Так что ж, думаешь, наш… э… их патриарх – не ваш?

– Коли Сатану благословляет – точно не наш.

– Может, слаб он против Сатаны, а? – ухмыльнулась Ганна. Она в эту историю вообще не верила. Кривуля махнул рукой:

– "Сатана" – это ракета такая. Не настоящий, Тот-то… – передернулся весь, умолк. Не хотел про настоящего Сатану разговаривать.

– А на кой… чего ракету благословлять?

– Ну, это… – опять потянулся к хвосту, покосился на Каролину, оставил хвост. – Ну, чтобы летела, значит, куда надо. Наверное.

– А без благословения уж и не полетит? Ведь брешешь!

– Вот привязалась, водяная ты зараза! Ну не знаю я, не по моей части ракеты!

– Да что б вообще было по твоей части, – нашипела на черта Каролина. Петрович тихонько головой покачал, Ганна похлопала младшую мавку по руке: остынь, мол. То, что Каролина Кривулю загрызла бы, не будь он черт, – это уж все поняли, даже Кривуля. И, главное, понял за что, потому и не возражал ей никогда, и хвост не покусывал, и даже кофе ей таскал из последнего в округе магазинчика. Петрович все думал спросить, как он хозяйке глаза отводит.

– Оптика по моей. Прицелы всякие, приборы… опять же, если кто очки потеряет. Ну еще чтобы люди одно вместо другого видели, но это хлопотно, не люблю я такое, когда с живыми. Технику – да, ее могу. – Подумал, добавил: - Раньше еще фотокарточки портил, особенно проявку. А сейчас вот… вот.

Развел руками. Петрович, все уяснив про хозяйку, покивал Кривуле сочувственно: сейчас у каждого телефон с фотками, одному черту разве что разорваться! Но промолчал, разумеется.

– Чего – вот?

– Вот, безработный сейчас, – и ухмыльнулся от уха до уха.

– Ну и дурак, – сказала Каролина зло. – Они из-за тебя теперь просто стрелять станут лучше, вот и все. Толку от тебя!

– Но я ж только ночью! – Кривуля аж взвился: – Чего ты мне про толк, что я днем могу? Глаза отвести, да? А ему один хрен, куда стрелять, плюс-минус двадцать метров! Днем-то! – Еще пофыркал, но утих. Отвернулся, намотал хвост на кулак. Каролина пожала мокрым плечом:

– Вот и говорю, что толку от тебя никакого. Кофе принеси!

Кривуля медленно размотал хвост, оглянулся – мимо Каролины, куда-то чуть-чуть над макушкой ангела.

– Знаешь… они днем столько творят, что хоть я им сто раз ночью прицел собью – все мало будет. Так что, – спрыгнул с лодки, деловито потер ладони: – Какой тебе кофе? Опять с сиропом?

– С карамельным.

– Может, еще кому чего? Ангел, а?

– Ты ж не платишь, ирод. Нехорошо.

– Я ей на будинок морок наведу, хочешь? Чтобы прилетов не было?

– А… А тогда давай.

– Небось со сливками? – и подмигнул еще, окаянный! Ангел кивнул с достоинством, и черт ушел, помахав на прощанье хвостом.

Петрович тишком за ним увязался: хотел незаметно глянуть, как черт глаза отводит.

*

Незаметно не вышло, Кривуля позвал, едва только первые дома прошли, а Петрович-то думал, ему стены помогут!

– Чего на реке не остался? Сыро?

– Да не… – вздохнул, нагнал черта и пошел с ним вровень: – Любопытно.

– А. Давай. Морок тебе показать? Думаешь, у тебя тоже выйдет?

Кривуля, похоже, решил, что хатный дидько свой дом укрыть хочет. Да если б Петрович такое умел, давно б сделал!

– Не, не выйдет, силенки не те. Я так… ты кем показываешься?

– Марьяне? О! Увидишь, – потер ладони, будто такую уж хорошую придумал шутку. – Это просто на самом деле. Что-то покажешь, а что-то, глядь, человек и сам уже додумал. Вот ты, Петрович, тебя ж хозяева не видят?

– Так не положено им, вот и не видят. А потом, я и невидимкой могу.

– Вот! – Кривуля остановился, поднял узловатый палец: – Вот! Не положено! – Почесал за ухом, хмыкнул и потрусил вперед, договаривая на ходу: – Поэтому с детьми неудобно, они ж не знают еще, что положено, что нет. Ну, маленькие когда совсем, – добавил, глянув на Петровича. Тот уж точно свое мнение имел и менять не собирался:

– Во-первых, знают они все, поганцы, только шкодничают. А потом – да не маленькие, лет до двенадцати углядеть могут. А кто и специально, знаешь ли, ходит… – не сдержал улыбки: – Угощение приносят, молоко парное…

– Откуда ж парное, тут и коров… – Кривуля покрутил головой, как искал что: – А и нет тут у вас коров, а, Петрович? Или ты про давние времена?

– Были коровы, все было. Виноград тут… – хотел еще про киви сказать, что хозяин вырастил, но Кривуля как-то споткнулся на винограде, пошипел сквозь зубы, и продолжать Петровичу расхотелось. Будет еще, успеет он хозяйским садом похвастаться.

Черт так и топал рядом молча, Петрович подумал-подумал, да и спросил:

– Чего ты ангела Янчиком дразнишь?

– Почему дразню? Зовут его так.

– Не. "Янгол" – это ангел и есть, слово такое. Как если б он тебя чертякой звал.

Кривуля хмыкнул:

– Да и пусть бы. Только это вправду имя. Ну… – за ухом почесал, опять хмыкнул: – Такое, чтоб я сказать смог. Настоящее-то я не выговорю, да и тебе, – покосился, – не советую.

– Чего?

– Не для нас… – осекся, глянул на Петровича, будто прежде не видал, спросил: – Петрович, ты не знал, что ли?

Что-то такое Петрович знал, да, похоже, забыл уже.

– А и расскажи, что ты про нашего ангела больше нас знаешь!

– Вашего? – Кривуля сморщил длинный нос и прищурился, будто Петрович эдак ловко пошутил. – Ну, вашего, так вашего. А давно он ваш, кстати?

– Так это… а лет двести будет.

– Двести?

– Ну, так.

– Ишь ты! – и не понять, насмехался он или как. Чертяка! – А церковь у вас тут новая ведь, а?

– Эта новая, а была старая. А до нее еще одна была, вот янгол наш тогда вот… – Петрович запнулся, не зная, как сказать, ангел... что? – Э… ну это… Тут поселился, вот.

– Ишь ты, – повторил Кривуля. – Поселился, а? Ладно.

И примолк, будто забыл, про что Петрович спрашивал. А, не, не забыл:

– У ангелов имена старые, на самом первом языке. Его и людям-то уже слышать… не стоит.

– Отчего ж так?

– Опасно, не положено, голова взорвется – ну, ты сам выбери. – Махнул рукой: – Э, да не знаю я толком, слыхал, что чертей, вроде меня, ангельскими именами изгонять можно, но на себе не проверял. – Плечом дернул, добавил: – Мы тот язык прежде знали, но забыли. А люди и не знали даже.

– Так мы ж не люди?

– Ага. Сила нечистая. Еще того хуже. Хотя… – покосился на хатного дидька, будто примерялся: – Мавки – бывшие люди, это понятно, а ты кто?

– Петрович, – буркнул Петрович. Бывшие люди, а? Вот загнул-то! Мавки – они мавки и есть, Ганна уж не помнит, как девкой была, Каролинка забудет лет через пятьдесят, а Лариса – так та наяда, ее в люди, даже в бывшие, никак не всунуть!

– Ага, Петрович, а звать как? И какого Петра ты сын?

Эх, надо было ему сказать «того самого», да глянуть, как нечистика перекосит! Но Петрович, во-первых, был не злой, а во-вторых, не сообразил. А в-третьих – на того самого Петра валить тоже как-то… не очень-то. Потому честно сказал:

– А давно дело было, уж не помню.

Кривуля остановился, оглядел хатного дидька с головы до ног и обратно. Петрович удержался, чтобы не встать на цыпочки. Ну, маленький он, а как иначе? В дому такой орясине, вроде Кривули, и не спрятаться! И как он еще в своем приборе-то сидел, а?

– Чего ты уставился?

– Да так… Пошли, что ли? – будто это Петрович его останавливал, а когда пошли, сказал: – Я, знаешь, думал, что вы – ну, вроде как лары. Только обжились тут давно, вот и… Так?

Петрович покивал. Тех времен, кроме Ларисы, никто не видал, правда, но что-то такое все помнили.

– Ага. Но лары, они… кто? Я думал – предки, не? Или как?

Во дурень-то, а? Петрович глянул на Кривулю снисходительно, что при его росточке было непросто:

– Ну, так, да. Какие – предки, а какие – так… пановы детки.

– В смысле?

– Пана знаешь? Вот, его. Пан, всебог, дети его – трава и камни, деревья и всякая тварь. Ну и мы заодно.

Кривуля нахмурился:

– Так, погоди. Черт. Ты-то кто? Хотя, – махнул рукой и хвостом, оскалился весело, – кто бы ты ни был, а Янчика тебе по имени тоже не назвать.

Это было почему-то обидно. Но, с другой стороны, – чем Янчик-то плох? Имя как имя, вон у хозяйской дочки в классе две Яны было. Ни одной не осталось, уехали… наверное. Дом второй Яны, черненькой, стоял пустой с начала зимы и неделю назад сгорел: то ли прилет, то ли так кто пожёг. Но хатна бабка Назарьевна к тому времени ушла в землю, некому было дом уберечь. Эх, показал бы Кривуля свой морок поскорее, а то, может, согласится и хозяйский дом прикрыть? Было бы славно.

*

Марьяна сидела на ступеньках магазина с таким видом, что Петровичу показалось: опоздал Кривуля со своим мороком, все уж прилетело, куда не надо. Но нет, за спиной Марьяны совершенно целый магазинчик глазел на перекресток малость пыльными окнами. А хозяйка сидела на ступеньках, держала сигарету в руках и смотрела мимо всего. Настя, медсестра из поликлиники (а еще соседка почти, ее дом от хозяйского через улицу), что-то Марьяне негромко втолковывала, но, похоже, толку было чуть. Настя вздохнула, сказала:

– Давай, Марьян, давай, соберись. Мудаков много, а мы у себя одни, – повернулась, чтобы уйти, и тут заметила Кривулю. – О, Керим, ты? Марьян, вставай, покупатель пришел.

– Дратути, – заулыбался Кривуля, вытянув шею. Марьяна перевела на него взгляд, сощурилась:

– Что? Кто?

– Керим, говорю, ну, таджик этот, работник с островов, не узнаешь, что ли?

– Узбек, – поправил Кривуля. Походил он уже не на черта, а на черт знает что: треники какие-то потрепанные, жилетка – но, в общем, за человека принять можно, если на хвост не глядеть. Хвост, правда, тоже хвостом не казался, а казался то ли проводом, то ли веревкой, то ли вовсе шнурком от треников. Глаз человека на таком не задержится, достроит до нужного вида: мигрант-работник, застрявший тут, на оккупированной территории. То ли хозяева, уезжая, забыли с ним расплатиться, то ли еще что – и вот уехать ему не на что или вовсе некуда. Может, в его родной Фергане еще хуже?

– А, Керим, – вздохнула Марьяна, узнавая. Поднялась, качнулась неловко. Настя ее поддержала да с ней обратно в магазин и зашла. Кривуля за ними, а Петрович тишком через стенку прошел.

– …сулучилось?

– А. Да вот полчаса назад приехал тут один… тоже за кофейком, – Марьяна диковато хихикнула и умолкла.

Полчаса – это выходило ровно к открытию. Кривуля переступил с ноги на ногу, шаркнул по полу разношенной кроссовкой, потом спросил:

– И весь кофе выпил? Совсем кофеек нет?

Настя хмыкнула, Марьяна отмерла, сказала:

– Что смешного? Он, бля, на танке приехал. Прямо дулом в дверь, понял?

Кривуля чуть личину не упустил, проглянул на миг сквозь молодого узбека злой древний черт, но этого, кроме Петровича, и не увидел никто. Настя покачала головой, сказала:

– Да брось, не бойся, убрался он уже, – но Кривуля, похоже, не испугался. Вот Керим – да, ему такое подходило: охнул, присел даже, выглянул в окно, будто ждал там танк увидеть.

– Уехал, ага. Дулом, прикинь, в дверь постучал, а я тут… тут вот… это… машину не включила еще… думаю, ну все, пиздец, хорошо жила Марьяша, а он это… по-сту-чал…

Марьяна всхлипнула вдруг, зажмурилась, но тут же тряхнула головой, сказала: – Выебывается еще тут, – и пошла к своей кофейной машине, забыв затушить сигарету.

– Больной, нет? – спросил Кривуля Настю. Кого ж еще, все-таки медсестра.

– Кто больной? Марьянка? Не, она… ну, понервничала, понимаешь?

– Танкист этот, – перебил черт слишком правильно для узбека. Петрович сморщил нос, невидимкой сидя под прилавком с кофейной машиной. Тоже мне, глаза он отводит, этак даже Соломон сумеет!

– Танкист? Да. Он к нам ходит, давление у него… когда его только инсульт долбанет, скажи?

– Нинаю, – Кривуля вспомнил, что он Керим.

– Еще бы. Не, он не самый еще ебанутый там, и хуже есть.

– Он, глянь, заплатил, а? Заплатил, ну! – Марьяна опять хихикнула, вытерла щеку, едва не подпалила волосы сигаретой. Кривуля опять потоптался, невзначай сигаретку затушил, спросил:

– А мине кофе можно? – А то ведь Каролинка ждать устанет, уплывет, а потом нашипит еще, что черт ей кофе остывший приволок.

– Точно! Латте с сиропом, я помню. Один?

– Два. Один с сиропум, карамелевый. Один со сыливками.

– Большой?

– Два.

– Ладно, – Марьяна потихоньку успокаивалась, привычно что-то нажимала в машине и крутила, налила молока в высокий ковшик. Петрович облизнулся – и из пакета тут же плеснула струйка прямо хатному дидьку в ладонь. Марьяна не заметила, Настя тем более, один черт ухмыльнулся. Расплатился мятыми бумажками (вроде деньги, а откуда взял – черт его знает), еще раз обругал вместе с Настей мудака-танкиста и ушел, унося в подставке два стаканчика с крышками.

– Не перепутаешь, который чей? – спросил Петрович.

– Так они пахнут по-разному, – Кривуля был еще немножко Керимом, но говорил уже по-своему. – Вот что, Петрович, подержи-ка кофе, мне сейчас руки нужны будут. И смотри, если интересно.

Кофе правда пах соблазнительно – сахаром и молоком, но Петрович даже не облизнулся. Кривуля потоптался на месте, подпрыгнул невысоко, поглядел выше магазинчика – пристройки к блочной трехэтажке. Скривился, пробормотал:

– Не, пустое место не надо тут, еще промажет, – и пошел к дальнему от Петровича углу магазина. На ходу зачерпнул из порядком разбитого уже газончика горсть земли с камешками, прошлогодними листьями, каким-то мусором и высохшим до хрупкости окурком. Окончательно скинул Керимову личину и на углу уже встал невидимым для людей чертом. Потерся спиной о стену, перекинул землю из руки на руку, потом подбросил ее вверх – комки, камешки, бумажные обрывки, стекла и окурок словно застряли в воздухе над Кривулиной головой. Черт хлопнул в ладоши, повернулся к дому лицом, щелкнул разом хвостом и пальцами. Да уж, Петровичу такого точно не повторить, без хвоста-то. Кривуля меж тем пошел на другой угол, сказав Петровичу:

– Для симметрии, – хотя Петрович его и не спрашивал.

На ближнем углу черт все то же самое повторил, разве что окурка в этот раз не попалось. Отошел, встал напротив крыльца, оглядел магазин так и этак. Кивнул – и опять щелкнул пальцами и хвостом.

– Порядок.

– Ага. И что оно теперь? – морок, понятное дело, не для Петровича был, интересно, кому именно Кривуля глаза отвел?

– Ну, это… – Кривуля приосанился: – Дрон теперь видит две стены да груду битого кирпича, стекол и мусора, зарастать уже начинают. Простой прицел, вроде как на снайперских винтовках, – тоже руину видит, да еще и нечетко. Глазом – да, глазом видно как есть.

– Ага. То есть если этот хмырь опять на танке припрется, морок твой ему не помешает?

– Нет, – и сдулся малость. – Не помешает.

Оглянулся, вытянул губы трубочкой, прошелся туда-сюда вдоль следов гусениц на асфальте. Опять что-то с земли поднял, зажал в кулаке. Ухмыльнулся Петровичу:

– А вот это помешает, пожалуй.

И показал обрывок белой липкой ленты, грязный и маленький, с полпальца, не больше. Объяснять ничего не стал, посвистел над обрывком, плюнул, потер, свернул трубочкой и поджег прямо на ладони. Петрович поморщился: от огонька здорово тянуло серой, будто от тухлого яйца.

– Вот так вот. Если Настя права, хмырь сюда больше не приедет. Ни на танке, ни… Никак вообще.

И сдул с ладони вонючий пепел.

*

Ганна ушла, сухо ей было слишком, отвыкла уже. На лодке остались ангел и Каролина, да еще Соломон бен Иезавель – нагулялся в камышах и сидел теперь рядышком с таким видом, будто третьи сутки кряду Петровича ждал, с места не сходил. Кофе Кривуля всю дорогу на ладони грел, вроде и шипеть не на что, но Каролинка все равно нашла, к чему прицепиться:

– Ты бы еще завтра пришел! Я тут высохну, пока дождусь!

– Так морок, наверное, не враз наведешь, – заступился ангел за черта. Мавка только бровью шевельнула, но хоть продолжать не стала: ангела все уважали.

Кривуля уселся на песок, подвернув ноги, как турок. Уставился на ангела, пока тот отпивал кофе, слизывал с губы пенку.

– Слушай, вот как ты это делаешь, а? Я вот так не умею.

Каролина засмеялась:

– Чего? Пить не умеешь? Рыло в стакан не лезет? – Высунула серый язык, дразнилась. Петрович вздохнул: вот дался же ей Кривуля, а? Порядочный же черт, а она все его царапает, словно кошка. Кривуля, правда, будто и не обиделся вовсе, потер длинный свой нос, хмыкнул:

– Да не, пить – это просто, если в теле. Но чтоб вот так! Янчик, ты ж деревянный сейчас, куда оно у тебя девается?

А и вправду, был ангел деревянным, липовым, фигурой с иконостаса давно разрушенной церкви. Полтора аршина высотой, выше Петровича, но даже Каролинки ниже. Деревянные кудри, деревянные крылья, даже губы в сливочной пенке – и те из липы! И ведь нормальным все казалось, как есть – ну, ангел и ангел, а какие они еще бывают? Ну то есть бывают-то разные, а этот – вот такой. А оказывается…

– Ну, так благодать же, – улыбнулся ангел. Будто это все объясняло.

– Мощная шутка, – Кривуля покачал головой уважительно.

– А ты-то сам?

– Не, я-то попросту. Пока у инженера моего в доме жил, один раз только выбрался, – Кривуля сощурился и заулыбался: – Кисель у него, помню, выпил – на столе чашка стояла, ополовинил. Эх, вкусно, а!

– Фу! – Каролина скривилась: – Кисель, фу, пакость! Терпеть не могу, такая дрянь.

– Это ты хорошего не пила, – отозвался Петрович, хотя и он хорошего-то киселя сто лет не пробовал, Каролинке такого и взять негде было.

– Не, зря ты. Хороший был кисель, и инженер хороший…

– Это что за инженер? – Янчик допил кофе, дел куда-то стаканчик и уставился на Кривулю с любопытством. Каролина потянулась погладить Соломона – вроде как совсем ей не интересно. Соломон прошелся под мавкиной ладонью и тоже уселся послушать.

– Так инженер, ну, кто прибор тот разработал. Ночного видения.

– Из которого ты дезертировал? – прищурилась Каролина.

– Из того, да не из того самого. Эх, сложно объяснить, – черт скривился, глянул на ангела: – Янчик, вот ты ж понимаешь? – И руками что-то такое в воздухе изобразил, то ли шар, то ли мушиный рой.

Ангелу такого объяснения хватило:

– Большая серия?

– Вот! – обрадовался Кривуля. – До чего ж ты умный, Янчик. Именно серия, нет, не особо большая, инженер мой все-таки сложную штуку придумал, такое на коленке не склепаешь. Так что я вроде как в одном приборе – и во всей серии разом. Такое, – показал на пальцах, – искривление. Маленькое. И вообще, поначалу даже и не заметное, ну, пока проверки все шли. Иначе бы сразу списали, а мне ж работать надо! Вот. А как…

– А как ты там вообще оказался-то? – не дала договорить мавка.

– О, это смешно вышло. Хорошо, знаешь, с атеистами дело иметь!

– Что так? – ангел тоже заулыбался, хотя ему от атеистов вряд ли было что-то хорошее.

– А вот, – Кривуля оглянулся: - Во, Петрович, я тебе говорил: не положено – и не увидят. Не положено атеисту в чертей верить – он и не верит, а не верит – не побережется.

– Ты что, душу у него купил? – улыбку ангела как стерло. Кривуля аж поперхнулся:

– Янчик, ты чего? Я вообще не по этому делу!

– А что тогда?

– Да вот, – опять хмыкнул, растянул губы в улыбке. – Принес, значит, инженер, прибор этот домой – да, вот прямо так, в сумке и принес, дома хотел в какой-то корпус пристроить и потом уже на полигон ехать – ему из дому ближе было. Времена еще были тихие, так что работал инженер больше из интереса и на оборону, а не так, чтобы прямо ради войны. Но это я потом узнал, а тогда вот не лез прибор в нужный корпус, хоть ты тресни! – Кривуля умолк, прищурил левый глаз и оглядел своих слушателей. – Дальше объяснять, или и так понятно?

Понятно, кажется, одному Соломону было, за прочих Каролинка ответила:

– Давай говори, устроил тут саспенс на пустом месте!

– Ладно, значит, не лез прибор и не лез, инженер плюнул, сказал: "Да черт с тобой"…

– И стало так, – договорил торжественно ангел.

– Точно. И стало именно так.

*

Петрович опять разругался с Соломоном. Кот ходил гулять, как котам положено, забывая и про прилеты, и про рейды по реке – да про все! С одной стороны, кому тот кот нужен, но с другой, ведь случайно же попадут! Даже в сухих камышах Соломон был виден, будто костер.

– Ладно, меня тебе не жаль, так про хозяев подумай!

Соломон скосил на Петровича желтый глаз. О хозяевах он как раз-таки думал: что уезжать им так или иначе придется (хозяин все держался за свой сад, ждал урожая киви и еще каких-то тропических нездешних плодов), и вот хорошо бы оставить здесь своих котят… То есть, конечно, не хорошо, прямыми потомками Иезавели Соломоновы дети уже как бы и не считались, а все равно.

– Управы на тебя нет, – причитал хатный дидько, – вот как мать твоя сгинула…

– Ерунду говоришь, – Соломон вскинул шерсть на загривке. – Ее люди увезли.

Петрович в это не верил, потому как сам не видел. Но Иезавель Гудрунсдоттир жила восьмую жизнь, Соломон знал, что жива, о чем спорить?

– Я и говорю – сгинула, унять тебя некому! – вздохнул, подсел ближе к коту под теплый бок, попросил: – Уж береги ты себя, Соломон. Я тебя не уберегу, да и Янчика на всех не хватит…

– Кривулю попроси, – фыркнул кот.

– А ведь и попрошу! – то ли пообещал, то ли пригрозил Петрович. Ну, а в самом деле, вдруг от черта какая польза будет? Вдруг убережет рыжего кота?

*

– Не. Или мне от него не отлипать вовсе, да и то… – Кривуля вздохнул, покачал головой: – Не получится у меня.

– Ты ж даже не пробовал, ирод, – расстроился Петрович.

– Да зачем мне пробовать? Я и так знаю, что могу, а чего нет. И потом, правда, толку от моего морока? Они ж просто так, на всякий случай, или по дури по камышам шарашат.

– А все ж таки?.. Попробуй, а? Все равно делать тебе нечего!

– Я так Соломону всех подружек распугаю, – отшутился черт. Петрович только рукой махнул.

Делать Кривуле вправду было нечего, он на это даже Янчику пожаловался с горя. Вернуться он не мог ни к русским, ни в Пекло, к первым понятно почему, а со вторым – пришлось объяснять, но вышло уж так путано! Вроде как тоже дезертировал, а вроде и нет, но все одно – не навредил, как надо, или недовредил, словом, в Пекле Кривуле точно влетело бы.

– А мне уже досталось однажды, больше не хочется, спасибо!

– Однажды? – не поверил ангел. – Только однажды, точно?

– Чтобы серьезно? Не, ну больше, конечно, но то давние дела, а так – только за "Титаник".

Ганна всплеснула руками:

– Это ты, что ли, его потопил? Ну, силен, чертяка!

Кривуля вздохнул:

– В том-то и дело, что не я. Должен был – я, но я это… Ну, словом…

– Вот брешешь же, – скривилась Каролина. – Там айсберг был, а я фильм смотрела. Айсберг здоровенный! Ты-то тут при чем?

– Может, он на том айсберге верхом ехал! – засмеялась Ганна. Ангел поглядел на нее ласково, как он один умел:

– Так черт вам это же и говорит, девочки. Не он потопил, а как раз айсберг. Правильно, Кривуля, а?

Очень ангелу нравилось, когда кто-то дурной делал что-то доброе, пусть даже и нечаянно.

– Эх. Жаль тебя расстраивать, но нет, неправильно. Айсберг там сам собой плыл, это не мое дело вообще, а мне надо было просто кому следует глаза отвести.

– И как, отвел?

– А я знаю? Вроде нет, Три Хвоста – он все по гайкам да по заклепкам работает, вывернул, наверное, что не надо было*. – И, пока ангел совсем уж не нахмурился, разъяснил: – Я то задание в карты проиграл. Бесу одному мелкому, Три Хвоста его звать. Мелкий, а везучий, а мне вот в карты не везет, хоть ты тресни.

Петрович покивал, соглашаясь: бывает, мол. Жил тут еще лет двести назад один черт, Карлом Ивановичем звали. Тоже все в карты играл да проигрывал. Кто-то, рассказывали, так свою душу у него обратно отыграл, но Петрович в такое не верил. А вот интересно, в Пекле все черти друг дружку знают – или как? Спросить, что ли, Кривулю, про здешнего?

Кривуля тем временем продолжал жаловаться:

– Ну, собственно, что? Проиграл и проиграл, "Титаник" так и так потоп, Три Хвоста свои премиальные получил – а я по шапке!

– Ай, как несправедливо, – прищурился на черта ангел. – А что ж так-то?

– А, – Кривуля махнул хвостом – не как Соломон, а как рукой бы махнул, – да Левиафан тогда опять с Бегемотом посралась, а вся Атлантика – это ее ведомство, будь ты хоть сто раз сухопутный черт, без разницы: работал на море – отвечаешь перед ней. А она – ух!

– С Бегемотом поругались, значит, – Янчик из принципа не сквернословил, – а по шапке тебе. Так?

– Это что за Бегемот еще такой, кого не знаю? – хохотнула Ганна. Левиафана она, стало быть, знала, так выходит?

– Муж ее. Ну, Левиафана.

– Ага. Они посрались, – у Каролины ангельских принципов отродясь не было, – а тебе влетело. А за что конкретно-то?

– Без уважения к ее заданию отнесся. На три года отправили фотографические пластинки – знаешь, такие были? – царапать. Такая тощища, кто б знал!

– И все? – не поверила Каролина и, похоже, не зря не поверила: Кривуля дернул всей спиной, сказал:

– Ну, почти, – и замолк, будто язык проглотил.

– А смелый черт этот Бегемот, а? – Ганна оскалила острые зубы: – Левиафан, говорят, прямо чудище морское!

– Бегемот тоже так себе красавец, – засмеялась Каролинка. – Здоровенная черная свинья, только вместо пятачка – пасть, как чемодан, и зубищи кривые.

У Кривули глаза стали как плошки.

– Ты еще скажи, что сама Бегемота видала!

– Конечно, видала! Мы в одиннадцатом классе в Николаев ездили в зоопарк. Знаешь, какой там зоопарк крутой*! Там тебе и бегемоты, и медведи, и крокодил Вася**, и… – запнулась, – и жираф…

– Так то зверь! – выдохнул Кривуля. – То зверь, а я про Бегемота.

– А он кто тогда?

– Да тоже ж черт какой-то! – Ганна толкнула младшую мавку в плечо: – Про кого тебе черт еще расскажет, а? Он-то в зоопарке, небось, никогда и не был!

Кривуля задрал бровь и глянул на Ганну так, будто она какую-то несусветную глупость ляпнула:

– Во-первых, был, а во-вторых, Бегемот не черт, а демон.

– А разница? – спросил Петрович.

– Ну, так, – черт кивнул на Янчика, сказал, ведя рукой будто вверх по ступенькам: – Ангелы, архангелы, херувимы, серафимы... Не попутал?

– Нет, но это ты так… очень уж в общем, – усмехнулся ангел. – Но последовательность верная.

– Ага. А у нас так,– и повел рукой вниз: - Бесы, черти, демоны, адские князья. Так что Бегемота ты, Ганна, прямо вот от души обидела!

– А, была б у меня еще та душа, – отмахнулась мавка. Глянула на притихшую Каролину, спросила: – Эй, ты что это смурная? Бегемота испугалась?

– Не… нет. Я… я забыла…

– Что, кого?

– Жирафа. Представляете? – оглядела по очереди черта, ангела, хатного дидька, Соломона, будто ждала от каждого помощи или подсказки. – Все пытаюсь вспомнить – и никак… не могу и все. Ганна, почему так, а? Янчик, почему?..

Ангел не ответил, но глянул на Кривулю со значением. Тот чуть шевельнул плечом, сказал:

– А, делов-то, – и щелкнул пальцами. – Вот, смотри, вон твой жираф стоит.

Морок был всем, даже Соломон увидел, прижал уши от неожиданности и вздернул губу. Жираф был высоченный, пятнистый и совершенно нездешний. Головой выше лохматой верхушки ветлы – Ганна даже спросила, невольно понизив голос:

– Его с того берега не углядят?

– Не, зачем? – отмахнулся Кривуля.

– Ну так. Здоровая же зверюга!

– Он что… живой? Настоящий? – спросила Каролина. Жираф неуклюже переступил длинными ногами, вытянул шею и принялся глодать зеленые листочки. Каролинка взвизгнула: – Ой, живой!

– Ага, – Кривуля довольно улыбнулся, вроде как хорошую работу сделал. – Живой. Только не настоящий.

– Это как это?

– Это такое… – сморщил нос, пошевелил пальцами. Янчик ему подсказывать не стал, видать, сам не знал. – Такое… отражение объемное. Настоящего жирафа, который где-то там у себя по Кении шляется.

– Типа голограммы, что ли?

– Вроде того.

Каролинка и на отражение жирафа смотрела завороженно. Отражение увлеченно тянуло длинной мордой листья. Соломон перестал шипеть и развернул уши обратно, а вот Петрович все ждал, когда зверюга их компанию заметит. Вдруг еще бросится?

Младшая мавка обняла колени руками и все на жирафа любовалась. Вздохнула, сказала:

– Точно, вот такой он там и был. И еще слоны со слонятками, правда, два слоненка маленьких, и львы, а цветов сколько! – Повернулась к Кривуле, улыбнулась – ни разу еще ему так не улыбалась: – Спасибо, что показал! Я вот сразу все и вспомнила.

Кривуля улыбнулся в ответ, сморщил нос, спросил:

– Ну что, отпускаю я его, а? Или еще поглядишь?

Каролина вздохнула:

– Эх… А, ладно, отпускай. Теперь-то я не забуду, точно.

Петрович думал – черт морок просто развеет, но получилось так, будто жираф сам собой ушел куда-то за ветлу по своим жирафьим делам. Ганна с минуту еще вглядывалась в листву, потом только выдохнула. Вот не было у нее толком доверия ни к черту, ни к его жирафу!

– Точно не углядят? С островов, а?

– Не, правда. Его, пожалуй, метра на три вокруг нас только и видно.

– Не прибедняйся, черт. Метров на пять, – поправил Янчик.

Кривуля ухмыльнулся и подмигнул.

*

А как Петрович с Соломоном домой пошли, так черт за ними увязался. Где он жил, Петрович не знал и не спрашивал, идет рядом – и пусть себе идет. Оказалось, не просто так.

– Петрович, скажи… – шмыгнул носом, глянул куда-то в сторону: – А Каролинка – давно она мавкой?

– Году нет.

Кривуля встал на дороге, как врылся. А то будто сам не догадывался!

– Э-э-э… А как…

– Дурак ты, что ли? Будто не знаешь, как девки мавками становятся?

А может, и не знает? Может, у них там – где он жил-то прежде, ну, кроме Пекла, конечно? – может, у них там и мавок нет?

Черт опять глаза отвел. Переступил с ноги на ногу, вздохнул:

– Да не, знаю, конечно. Только я думал, ну, теперь-то, вроде как, проще к такому относятся, не? Я людей хуже знаю, конечно, просто – думал…

– А ты не думай. Ты спроси.

Кривуля потемнел лицом – как человек покраснел бы.

– Ну вот, спрашиваю.

Петрович подождал, но и черт молчал тоже, будто все, что надо, спросил уже. Вот же шибеник, а? Ладно:

– Кто ее снасильничал? По именам не скажу, но…

– Да не надо мне по именам, – сощурился черт. Лицо еще темнее стало – не по-человечески уже, а от злости. – Чего там, так и так встречу.

Это, пожалуй, да, Пекла тем солдатикам не избежать.

– А чего тогда?

– Да я просто… что ж она? Утопилась-то?

– Да она не сама.

Кривуля опять застыл.

– Ты чего? Пошли, что посреди улицы стоять?

– Ага, – отозвался Кривуля невпопад, но хоть пошевелился. Соломон оглянулся на них, дернул хвостом и потрусил к дому. Ждать их еще!

– Петрович, а Янчик знает?

– Что-то да знает, только не говорит.

– Ну да, ну да… – поскреб в затылке, ссутулился. Петрович хотел сказать, что не по ангеловой части с этим разбираться, но смолчал. Кривуля мрачно топал рядом и тоже молчал. Так до самого дома и промолчали.

А через день Ганна позвала Каролину топить русский десант на острова.

*

Иезавель Гудрунсдоттир, первородная мать Соломона, только шестую жизнь прожила где-то под Симбирском, а так-то все тут, да в Херсоне или Геническе. Дети ее расселились по свету, с кошками такое запросто, но второй сын, Соломон, и две дочери, Сигню и Сигрид, все время возле матери оказывались. И вот поди ж ты: Иезавель ее люди куда-то увезли, Сигрид пропала, хоть Соломон уверял, что жива, а Сигню погибла в самом начале войны, машина ее сбила. И так-то грустно, а уж когда теперь вернется и куда вернется – не угадаешь. Впору учиться прощаться, как люди, – навсегда.

*

– Кота ищешь?

Черт опять сидел на ветке, только вода уже ниже стояла. Петрович задрал бороду, поглядел на Кривулю, вздохнул:

– Ищу.

– Не ищи, – черт подобрал хвост и отвернулся, стал глядеть на реку. Петрович хотел спросить… да и позабыл, что хотел. Стало холодно, будто в погреб угодил, только холод изнутри пошел и до самых пяток пробрал. Так что, пока Кривуля с дерева не слез и не позвал, Петрович с места не сдвинулся. Вроде как чего не видишь, того и нет? Эх, нечистая сила – не люди, себя не обманут: все-то Петрович уже понял… а знать не хотел. Кривуля позвал:

– Иди сюда, – и Петрович пошел, увязая в песке и цепляясь за траву. Не хотели ноги нести, не хотели глаза видеть.

Соломон лежал подле той ветлы, у которой черт показывал жирафа, и был он пыльный, маленький и без сомнения мертвый. Кривулино проклятье отгоняло от него мух да муравьев. Петрович присел рядом с котом, погладил. Тот уж окоченел, кровь запеклась на боку и вокруг рта.

– Эх, Соломон, как же ты…

– Быстро, – отозвался Кривуля, хотя Петрович его и не спрашивал. Но поверил, какое-никакое, а утешение.

– Хозяевам надо сказать, как думаешь?

Петрович помотал головой. Не надо хозяевам знать, их тут и так мало что держит. А потом все равно ведь поймут, не сейчас, так через неделю… эх.

– Вот за что твои кота-то убили, а? Вот чем досадил, скажи?

Спрашивать такое у Кривули было и без толку, и нехорошо: черт за людей не в ответе. Тот плечами пожал, сел рядом с Соломоном на песок, ссутулился. Сказал почему-то шепотом:

– Это они, похоже, за десант… ну, с перепугу, понятно. В смысле, не в Соломона, просто по берегу…

– Десант?

– Ага. Ганна с Каролиной кого-то утопили-таки. И, это... – обернулся, сморщил нос: – Нет там моих, мои все в Пекле сидят. Вот так.

– И ладно, – не стал спорить Петрович. Потянулся погладить кота – и отвел руку. Эх, Соломон, когда теперь увидимся?

– Петрович, слушай… его как, ну… похоронить же надо, да?

– Надо, да.

– А... А может, Янчика позвать?

– Зачем?

– Ну так…

– Да он сам придет, если надо.

Похоже, надо как раз было: ангел подошел неслышно, встал рядом. Кривуля попросил:

– Ты проклятье не отменяй, а то тут мухи…

Ангел кивнул, отошел к воде, опустил в мелкую волну липовое свое крыло. Мавок зовет, понял Петрович. Было ему все так же холодно при ясном солнце, холодно да тоскливо. Может, стало бы легче, если б разозлиться на кого – на Кривулю, что не уберег, на мавок, да хоть на ангела – но злости не было, тоска одна. Эх, Соломон…

– Ты, Петрович, поплачь, поплачь… Легче станет, правду говорю!

Ганна, непривычно тихая, гладила хатного дидька по плечу и все пыталась отвести в сторонку. Петрович и сам бы ушел, да не понимал, как идти? – трава еще эта цеплялась… Каролинка всхлипывала, а черт с ангелом хоронили рыжего кота. Черт вырыл яму повыше старой лодки, чтобы паводком не заливало, а Янчик размотал свой пояс и сделал саван, белый и мягкий, как пуховый платок. Кривуля взял Соломона на руки… А дальше они все уже у той лодки сидели, Ганна обнимала Петровича холодной рукой, а с другой стороны сидел ангел, он-то был теплый, а на маленьком холмике лежал венок из кубышек, хотя им рано было еще цвести… Каролина все плакала, а черт с ангелом, оказывается, ругались.

– Не дам, богохульник ты, не дам, и не проси.

– Тебе ж не стоит это ничего, Янчик, неужели жалко?

– Не жалко, а нельзя.

– Да что ж такое!

Каролина вытерла лицо рукавом, спросила сиплым от слез голосом:

– Ты чего к ангелу вяжешься, делать нечего?

– Есть чего. Святой воды прошу, а он отказывает!

Мавка ахнула и схватила Кривулю за руку:

– Ты чего? Тебе зачем? Жить надоело?

– По... почему? – поперхнулся черт.

– Так ты ж помрешь от святой воды! Разве нет?

– Не помрет он, – проворчал ангел. – Пьяница нечистый.

– Нечистый – да, но не пьяница, – говорил Кривуля ангелу, а смотрел на мавку: – Пьяница – он без повода пьет, а тут повод.

– А я в кино видала… – начала Каролинка, нахмурилась, сказала: – Что ж, сбрехали?

– Ага. Сама собой святая вода – она, ну… как водка, примерно.

– Чертям, – уточнил Янчик.

– Нечистой силе, – поправил Кривуля, чтобы мавки да Петрович не обиделись. Петрович такого про святую воду, кстати, и не знал даже, если что – горилкой пробавлялся. А сейчас так и вовсе не подумал… да ни о чем не подумал, и пить-то ему не хотелось, а хотелось теплого кота под рукой, а потом домой пойти вдвоем да ворчать всю дорогу, как он, Петрович, за этого шлендру волновался…

– …давай, ангел, не жалей на благое дело. Ну давай, благослови хоть стопку!

На вкус святая вода была – ну, как вода, только жгучая, согревала сразу. А так вроде ничего особенного… но чуток полегчало, да. Вернется же Соломон когда-нибудь, всего-то пятую жизнь прожил, еще четыре осталось.

Вернется же?

*

У хозяина был сад. Любимый, ухоженный и до того урожайный, что Петрович даже думал – не свел ли хозяин еще кого из пановых детей, кто по садовой части? Дриаду какую-нибудь, хотя их тут почти всех коллективизацией извели. Бабка Назарьевна над ним потешалась, мол, мечтай-мечтай, будет тебе дриада на старости лет! Да будто дриада сама молоденькая… Однако не было никаких дриад, все по науке, а еще легкая рука и много терпения. Зато теперь уж сад был – загляденье, всем на зависть. Даже странно, что солдатики его еще не обнесли, тут точно, что не Петрович постарался – сад не по его части. Янчик, что ли, крылом прикрыл?

Хочешь – не хочешь, а часто теперь Петрович думал: уедут хозяева или останутся? А если уедут – ему как быть? С одной стороны, хатный дидько без хаты – ерунда какая-то, вроде собаки бездомной. А с другой стороны, хата без хозяев тоже ведь… Ну, не хата уже вовсе. Пустых домов Петрович не любил, особенно брошенных, а тут таких все больше становилось. Брошенный дом не жилец, сад брошенный еще выживет, а с домом по-всякому может выйти, иной раз такое заведется, что только держись, и лучше всего – подальше. Не всегда, конечно, но бывает. Хотя по нынешним временам брошенный дом или погорит, или подожгут. Люди иной раз хуже нечисти.

*

Нежданно-негаданно объявился Кривуля прямо в хозяйском саду. Подмигнул Петровичу и ушел Керимом что-то там копать да подвязывать. Петрович за ним с порожка следил, но черт вроде бы ничего такого не устроил, лишнего не выкопал… По всему получалось, что хозяин нанял безработного узбека в саду помогать, ну надо же! Хотя – а что делать? В доме только трое работников осталось, не считая Петровича.

Хозяйка с дочками уехали… зимой, получается? Или раньше? С этой войной все у Петровича мешаться стало. Но уехали, на том спасибо хозяину – ну и Петрович помог малость. Хозяин уговаривал да просил, а Петрович пугал. Нехорошо, конечно, но что делать? Марьяна и Христина помладше Каролинки, ну так это той на Ганну повезло – или не повезло, как поглядеть, – а другим-то… были другие, были. Так что хозяйку Петрович не просто так пугал. В общем, уехали они – словно канули, но зато живые. И остались в доме хозяин, средний сын Гриша и хозяйкина мама Вика, теща хозяина, про которую Петрович иной раз думал: а нет ли у нее в предках кого из детей Пана? Да хоть бы и дриады, например? Уж такая она была легкая, звери ее любили, розы у нее никогда не болели, Соломон к ней всегда ластился…

Вика расспрашивала Керима, не видал ли он рыжего кота? Рыжий, с белым галстучком, на Барсика откликается? Без надежды уже расспрашивала, будто знала что. Миски Соломона стояли чистые и пустые, Петрович старался на них не смотреть. Да все в доме как-то так вот… старались. Кривуля даже врать не стал, что видал где-то, он, конечно, черт, но не совсем уж сволочь. Развел руками, пожал плечами – нет, мол, не попадался. Ну, правильно, не совсем уж он сволочь, чтобы все рассказать. Гришка крикнул:

– Ба, хватит!

И убежал за дом, Петрович понял: плакать. Вика вздохнула:

– Ладно, Керим, что уж тут. Не видел, так не видел. У одной тетки, говорят, русские мейн-куна украли, так она его потом чуть ли не в Польше нашла.

– Как так?

– Ой, там длинная история! Его увезли, он по дороге сбежал… – махнула рукой: - Нет, не помню, но точно нашла. Его еще потом стричь пришлось, лишай, что ли, подхватил…

– Ничего, ничего… не нада плакать…

– Да я… – Вика задрожала губами: – Столько людей каждый день умирает, а я про кота думаю.

– Ничего, ничего… Аллах любит котиков.

Эх, не умел Кривуля людей утешать! Да и не людей тоже не очень.

Вика ушла в дом, Кривуля в сад. Потом вдруг оказался у Петровича на чердаке, у вытяжки, сказал:

– Приходи вечером к лодке, что расскажу, – и опять Керимом в саду возился. Петрович пожевал бороду, покатался из угла в угол и решил не гадать. Вечером так вечером, расскажет – значит, расскажет. Может, что толковое, а не про Каролинку, как она ему то рыбки подкинет, то тиной измажет. Или, может, что-то в саду заметил? Или русские какую пакость готовят? Сад отнять захотят или еще что? А может, и ничего особенного, просто черту поболтать захотелось? После работы-то?

Надо же как повернулось, а? Черт к хозяину в работники нанялся. Прямо как в сказке!

*

– …И вот я не понимаю уже, кто тут первым что затевает – наши из Пекла или эти… – Кривуля мотнул головой куда-то в направлении плотины.

– И как они так спелись?.. – то ли спросил, то ли просто вслух подумал ангел.

– Да как обычно, будто раньше так не бывало. Кто-то что-то пообещал, кто-то чего-то захотел… – задумчиво отозвался черт. – Хотя, знаешь, вот такого бардака я давно не видел!

– Прямо вот бардака?

– Ну… - Кривуля почесал за ухом, потом – видно не хватило – запустил обе руки в волосы. Тоже не помогло:

– Не понимаю! Будто земля дрожит, но ведь нет же?

– Перед войной так было, – сказал Петрович тихонько. Янчик тут же к нему развернулся:

– Как – так?

– Так. Будто дрожит что-то.

– Да ведь война уже идет!

– Ну да. Потому и непонятно.

Посидели. Помолчали. Черт косился на ангела, ангел смотрел в землю перед собой, а Петрович – на Соломонову могилку. С того берега наползали сумерки. Янчик длинно шевельнулся, расправляя отсиженное крыло. Поглядел на Петровича, прищурил глаз:

– Слушай-ка, а про которую войну ты говорил? Эту?

О, сообразительный.

– Не. Прошлую. Или позапрошлую? – войн Петрович перевидал немало, но хуже нынешней была только прошлая. Да и то, потому что длилась дольше. – Прошлую, точно. Вот тогда. Будто лезет что снизу, слышь, Кривуля, что у вас там лезть может?

– Вот не хочешь ты знать, – отмахнулся черт.

– Хочу, раз спрашиваю.

Кривуля дернул хвостом:

– Нет. И я не хочу. Знать не знаю. Может, не что, а прям-таки кто, понял?

Ангел покачал головой – липовые кудри прошуршали негромко, Петровича этот шорох странным образом утешил.

– Не тот "кто", черт.

– Откуда знаешь?

– Это-то знаю.

Кривуля шумно выдохнул:

– Ну и слава Богу.

Янчик поднял бровь и улыбнулся. Петрович хмыкнул, а Кривуля, сообразив, что сказал, как-то сконфужено хрюкнул и проворчал:

– Говорила мне мама: не водись с ангелами…

Мама у черта – это как у Ганны душа, конечно. А хотя…

– Кривуля, а ты урожденный черт или как?

Кривуля вскинулся, потом фыркнул, взмахнул руками:

– Нет, блин, леший по бабушке!

Янчик рассмеялся, а то Петрович уж и поверил бы. Нет, понятное дело, а было б славно: натурализовали б Кривулю как лешего, и все, никакого тебе Пекла, ни русских, ничего. Жил бы, может, дом бы завел… где-нибудь, где еще лес остался. Кончится же эта война когда-никогда, а? Вот тогда бы и лешему нашлось дело… Эх…

– А в самом деле, Кривуля, а? Урожденный?

Черт поглядел на ангела… как-то так поглядел, будто ответил – и ангел больше не спрашивал. Черт его знает, может, не положено чертям про себя такое рассказывать?

– Я вот что думаю, – встрял Петрович, пока молчание не затянулось слишком, – я что думаю? Соломон вернется, когда уж и война, небось, кончится. Вот это и хорошо. А то шляется…

Янчик вытянул крыло и укрыл им хатного дидька, будто одеялом.

*

Получалось опять, что Кривуле с Петровичем по дороге. Ночевал он, оказывается, чтобы лишнего про Керима не подумали, за Марьяниным магазинчиком, бендежка там стояла какая-то заброшенная. Ну как – ночевал? Уходил Керим, а черта, коли он не захочет, никто не углядит, хоть бы и в комендантский час. Шел Кривуля смурной, будто прислушивался.

– Что, дрожит? – спросил Петрович, не надеясь на свое чутье.

– Не, вроде нет.

– И ладно. Может, показалось тебе, а?

– Может, показалось, – отозвался Кривуля неуверенно. Петрович решил, что поверит на слово:

– И ладно. Все ж не такая война, а? Может, кончится быстрее, как думаешь?

Черт пожал плечами:

– Никак не думаю. Это надо будущее знать, а кто его знает-то? Точно не я.

– Янчик?

– Не. Знал бы – сказал бы что-нибудь. Правда.

Верно, и Кривуля тоже про Соломона подумал. Ну, а про кого ж еще? Разве что про Каролинку – когда уж перестанет она на Кривулю кривиться.

– Ну и пусть его. Будущее это. Как-нибудь…

Петрович вздохнул и побрел вперед, черт за ним. Мимо, не видя их, проехал старичок на велосипеде, а так улица была пуста, как выметена. Только у обочины черный котенок играл с пивной крышкой. Хорошо, что черный, подумал хатный дидько – и тут котенок, верно, услышав шаги, обернулся. С черной морды просияли золотые Соломоновы глаза.

*

– …Да как же ты так-то, ты как же так? – Петрович все не мог уняться, пока Соломон по-котеночьи не залез к нему на руки. Сразу стало и всплескивать нечем, и ахать незачем: вот же он, Соломон, живой и теплый, пахнет молоком и пылью. Глазам бы, может, и не поверил, а носу и рукам поверил, конечно: – Ох, Соломошка, я уж и не гадал, что ты так…

– Надо было, – отозвался котенок. Голосок был тоненький, зато говор родной, не ошибешься. – Мало времени осталось.

Кривуля с котами, похоже, близкой дружбы не водил, потому странности не видел, разве что в самом деле ждал Соломона через несколько лет. То есть… ежели ждал вообще. Но то ладно, вот и странность он не заметил, а Петрович, выбирая из шерсти котенка уличный сор, понять не мог:

– Что ж ты черный вдруг? А если б я тебя не узнал?

– Рыжего долго ждать было. А ждать… – мяукнул коротко, скатился с Петровичевых колен, сказал: – Ждать я не могу. Времени мало.

Кривуля сел на корточки, обнял себя за колени. Спросил:

– Соломон, второй раз про время говоришь. Почему мало?

Котенок тоже сел, попытался, как взрослый, укрыть лапы хвостом – но хвост еще короток был, не дотягивался.

– Не знаю я. Там знал – а тут уже не знаю. Но времени мало, это я помню. И чувствую тоже, – добавил и, будто даже и для себя нежданно, крутнулся, ловя свой хвост. Ну котенок же!

– Чувствуешь? – Кривуля подался вперед, уперся ладонью в пыль. – А что чувствуешь?

Не успел Петрович крикнуть Соломону: «Молчи!»

– Беду, – сказал кот, прижимая уши.

Ну вот и ответ: беда будет.

– Уж хуже, чем есть? – не удержался.

Соломон кивнул серьезно, как человек. А потом развернул тупенькие ушки и переступил с лапы на лапу:

– Пойдем. Мне надо домой.

*

По дороге решали, как быть, чтобы хозяева уж точно нового котенка взяли. Ну, на крайний случай можно бы и в саду прятаться, но вряд ли Соломон пожертвовал рыжей мастью ради того, чтобы жить под кустом смородины. В общем, даже и жаль, что хозяева ничего про своего Барсика толком не знали – было бы легче завести нового кота, когда уверен, что старый не вернется.

– А это мысль! – вскинулся Кривуля. – Петрович, люди в кошках – как, разбираются?

Ну там девять жизней, то-се?

– Болтают, – отмахнулся Петрович. Болтать люди всегда были горазды. Раньше хоть в ангелов верили, да и то – увидь кто Янчика, что бы сказали?

– Этого хватит, – решил Соломон. – Хорошо, врать не надо. Не люблю.

– А как ты докажешь, что ты – это ты? Да с такой-то черной шкурой?

Соломон прищурился – и тронул Кривулю лапой:

– Возьми на ручки.

Черт сказал: – Э-э-э… а… – но послушно присел и поднял котенка. Подумал – и перекинулся: Керим, похоже, лучше чертяки знал, как маленькому пристроиться.

– Вот так. И отнеси. А дальше я сам.

*

– Керим, ты чего? Комендантский же час скоро! – Вика распахнула калитку, махнула рукой: – Заходи, заходи скорее!

Берта, Викина собака, черта не привечала никогда, но тут подбежала. Соломона учуяла, не иначе.

– Берта, фу! Ой, мамочки… –Вика прижала ладонь к щеке: – Это кто же тут у тебя такой?

Керим заулыбался:

– Котик вот! Нада? Аллах любит котиков!

– Да Аллах-то… – Вика прищурилась, разглядывала в сумерках темного котенка. – Махонький какой, что я с ним буду делать?

– А не ваша котик? Я думал – ваша. Она сидел, как домой пришел, я думал – ваша.

Берта вдруг залаяла, замахала хвостом. Соломон с Кривулиных ладоней мяукнул тоненько, Вика охнула, сказала решительно:

– Пошли в дом. Пошли, пошли, нечего под калиткой стоять.

Что ж, пошли – так пошли. По крайней мере, сразу не развернула, уже хорошо.

На крыльце встретили хозяин с сыном. Встревоженные, понятное дело: мало ли, кого нелегкая под самый комендантский час принесет? Вика чуть подтолкнула Керима:

– Покажи котика. Давай, что хозяева скажут?

– Ба, ну зачем? – Гришка нахмурился, поджал губы: – Тоже думаешь, что Барсик не вернется уже, да?

Вика что-то хотела ответить (ой, нет, не хотела она, но сказать-то что-то надо!), хозяин протянул руку – погладить сына по плечу… Соломон велел Кривуле:

– Поставь меня, – и, едва оказавшись на полу, побежал вприскочку к своим мискам. Люди и черт молча смотрели на котенка, будто тот на задних лапах пошел. На пустые миски Соломон мяукнул как мог выразительно. Раньше всегда получалось, тут голосок подвел – но все равно вышло похоже: Вика аж вздрогнула. Хозяин поглядел растеряно – на тещу да на Керима, сказал:

– Может, он просто голодный?

– Может, и просто, – пожала плечами Вика. Соломон обнюхал пустые миски, кажется, чуть ли не вздохнул, – и потопал к Грише. Тронул лапой шлепанец, поднял голову, мяукнул – и потопал к тумбочке под зеркалом, откуда так и не убрали его – ну, Барсикову – лежанку. С полу ее никак было не увидеть, так что Соломон все правильно сделал. Не рассчитал только, что маленький, не допрыгнет. А может, специально так устроил: вроде хочет залезть, а не может – и опять к Гришке, мол, помоги! Мальчишка на деревянных ногах пошел за котенком, у тумбочки подхватил на руки, поднял. Соломон потянулся лапками к лежанке – и свернулся на ней черным клубком, как только Гриша его выпустил.

– Барсенька… – выдохнула Вика. Глаза у нее заблестели нехорошо, слезами.

– Не, – мотнул головой Гриша. – Не, не Барсик. Марсик, вот.

Соломон поднял головенку, мигнул золотыми глазами. Показалось белое пятнышко на горле. Хозяин гулко вздохнул, сказал:

– Ну, Марсик, так Марсик. Надо ему творожка, что ли, положить?

Вот так Соломон и вернулся домой.

*

Май пришел к концу, началось ясное лето, абрикосы в саду наливались кислым зеленым соком, ландыши отцвели, Гришка бегал плавать тайком от отца. Каролинка на Кривулю огрызалась пореже, к Марьяниному магазинчику никто больше на танке не приезжал – а все равно беда, про которую сказал Соломон, так и висела над головой, у Петровича от нее аж борода искрила.

– А все же признайся, черт, война эта – ведь ваших рук дело?

Сидели они втроем, не у лодки, а поодаль, где сошедшим паводком принесло какие-то доски. К Соломоновой могиле даже черту подходить не хотелось, а Петрович на нее и вовсе не оглядывался. Так вот и перебрались, сидели себе – и тут Янчика вдруг любопытство разобрало.

– Э… – протянул Кривуля. – Ну вроде бы и наших – да вот только…

– Вот только не ври,– предупредил ангел.

– Да при чем тут "ври"! Вот ты вот, ангел, знаешь, когда Страшный суд?

– Про то нам неведомо, – с достоинством отозвался Янчик и даже нос этак приподнял. Кривуля кивнул:

– Ну, а я о чем?

– А ты о чем?

– А о том, что у вас, может, райская какая демократия, ну, архангелов каждые сто лет переизбираете…

– Чушь-то не неси, – предупредил Янчик.

– Ладно, не буду. Но уж даже и тебе что-то неведомо, а нашему брату, знаешь – как в армии: начальник прикажет копать от забора и до обеда, а что, зачем да почему – не твоего ума дело, и все тут. Да и не спрашивают у нас начальников, оно обычно боком выходит.

– А что делаете?

– А что прикажут, то и делаем, по дороге сачкуем малость, – Кривуля ухмыльнулся так, что даже Петрович понял: брешет черт и не краснеет.

– И что же, прямо-таки никто ничего и не знает? – Ангел тоже не поверил.

Кривуля вытянул губы трубочкой:

– Ну-у… я же не сказал: не знают. Я сказал: не говорят. Так-то, конечно, кто-нибудь сболтнет, что-нибудь услышишь, там словечко, там приказ странный, там суета какая не по делу – так-то кто потолковее и узнает, что надо. А кто бестолковый – ну с тех и спросу нет.

– А ты, значит, толковый?

С подковыркой спросил. Петрович подумал, что будь тут мавки – ух, как они бы Кривулю на смех подняли, за толковость-то! Но мавки второй день не показывались, и Петровичу от того было тревожно: как бы опять не потопили кого не надо. Соломона, конечно, дальше крыльца не пускали – так ведь еще Гришка есть, да и вообще… Тревожно.

– А я, значит, толковый, – подтвердил Кривуля без улыбки.

– И что скажешь, толковый?

Кривуля поерзал на песке, почесал шею.

– Знаешь, вот чтобы такую кашу заварить, как эта вот война, – не, одних наших рук мало будет. Тут и с другой стороны постарались.

В ушах загудело: ангел задрал и развернул огромные крылья. Петрович некстати вспомнил, что сам он тоже нечистая сила, а ну как приложит ангел и его заодно, что тогда? Ангела хатный дидько не интересовал, он спросил гулким голосом, не похожим на его обычный:

– Говори, черт, кто Сатане душу продал?

А Кривуля вроде и не испугался даже:

– Не, Янчик, так оно не работает. По одной душе этот и прежде не брал, а уж теперь и подавно. Мало ему. Это первое. Второе – эх, – поерзал, устроился поудобнее, – второе – это надо знать, как нынче Пекло работает.

– Прямо-таки надо? – нахмурился ангел. Но карать нечисть явно не собирался, так что Петрович решил тишком выдохнуть.

– Надо. Иначе не поймешь, с чего меня так… скосоё… скособочило.

– Ну, давай рассказывай.

– Раньше как было? – Кривуля вытянул ладонь, показал на ней фигурку вроде маленького нарядного человечка: – Возьмем, например, какого-нибудь… вот, Борджиа, или что поближе – Строганова какого-нибудь.

– Не похож, – отметил Янчик.

– Я ж сказал: какого-нибудь. И вот пока-а-а мы его на блуд склоняем или там на зверство, кто к чему расположение имеет… Склоняем, стало быть, а тут ведь еще и вы тоже – то с красотой к ним, то к миру любопытство разжигаете. Так?

– Верно, – кивнул ангел: – Поле боя – душа человеческая.

– Вот! А пока мы на этом поле за одну душу воюем, остальные – глядь, и такое уже учудили, что ни нашим, ни вашим не понять. Или вовсе в атеисты подались.

– Ну нашим, положим, понять…

– Да не важно. Главное, и людей-то все больше становится, не набегаешься тут за каждым по одному. Так что к Промышленной революции Пекло уже работало по принципу «лучше мелкого, но много». Понимаешь? Там кусок, тут шматок, там соблазн, тут искушение какое – вот и набегает Пеклу топлива, только греби! Ну и себя помни, конечно. О! – шевельнулся, стряхнул с руки полупрозрачного Строганова: -– Мефистофеля знаешь? Куратор Центральной Европы?

– Это который на Фаусте надорвался? – прищурился Янчик. Кривуля легкомысленно фыркнул:

– Да что там Фауст! Ну накрутили ему хвоста за Фауста, делов-то! Не, он на Первой мировой надорвался. Такого нагреб, такого наворотил – сами едва расхлебали, еще Чуму выпускать пришлось, помнишь?

- А кстати, Чума тут тоже же гулял, правда, перед войной. Чего это он, не знаешь?

Кривуля дернул плечом:

– Не моего ума дело.

Ангел не стал настаивать. Может, Кривуля и знал что, но говорить точно не собирался. Не клещами же из него тащить!

– Ладно, отвлеклись мы. Ты договори, что ли.

– Ага. Ну, смотри, – но на ладони больше никого не показал. – Значит – мелкого много, очень много, вроде как… – задумался, закрутил головой, углядел: – Во, как электричество, видишь – столб?

Петрович тоже глянул: столб как столб, провода от него шли во все стороны.

– Вот, провода тоненькие, каждый к своей лампе, но разом весь дом освещают, да еще телек, да бойлер греет, да плита – ну, понимаешь, да?

– Ты говори, я разберусь, – уверил ангел.

– Ага. Это, значит, когда нормально. А теперь представь, что все эти провода, через кучу тройников да пилотов воткнуты разом в одну розетку.

– Да ведь ебанет! – ахнул Петрович. У Назарьевны так соседка погорела – лет двадцать тому, считай, недавно совсем.

– Ну, пока не ебануло, – вздохнул Кривуля. Ангел прищурил глаз:

– И к чему ты ведешь?

Кривуля опять поерзал.

– Веду… Во-первых, Петрович прав, если подумать, странная это конструкция, да? Ненадежная. А во-вторых – это почти как в пятнадцатом веке, понимаешь? Всё на одно запитано.

– И?..

– И выходит, что частью ты, Янчик, прав. Кто-то душу-то продал по меньшей мере прям Вельзевулу, а то и самому… Но вот если да, если самому, то продал, похоже, не одну. В смысле, не только свою.

– А так можно? – удивился Петрович. Что-что, а душа – штука такая… без хозяина ее вроде бы никак не отдать…

– Выходит, что можно.

И Янчик не возразил черту. То ли не знал, то ли говорить не хотел – то ли в самом деле кто-то мог продать чужие души оптом.

– Да что ж это такое… – Петрович невольно съежился, хотя его-то душу поди найди еще.

Ангел опустил крыло ему на плечо.

*

– Говорим мы и говорим, а толку? – Кривуля пнул камешек, тот улетел далеко вперед. – И что делать – непонятно, и откуда беды ждать…

Настроение у черта было кислое. Он, похоже, надеялся, что Янчик как-то поможет или разберется во всем лучше него, но ангел помочь не мог ничем. Разве что защитить попробует, кого сумеет, но и это только после того, как беда грянет. У Кривули было начальство, а у ангела – Божья воля и законы мироздания, а это такая штука… В общем, лучше не спорить. Ангеловы резоны Кривуля понимал, конечно, только настроение от этого еще кислее делалось.

– Слышь, Петрович, а горилка у тебя есть?

– Да где уж… – Петрович почесал в бороде, вспомнил: – А, есть чекушка!

– О, так что мы стоим? – воспрял, чертяка, будто Петрович его пригласил уже, а то и прямо-таки налил!

– Так ты и не стой… – и притих, дернул Кривулю за руку, кивнул в сторону темного проулка между заборами: – Есть там кто, видишь?

Сам, признаться, не видел, скорее чуял. Что-то холодное, что-то серое, как тени, но вроде плотнее, что ли. Что-то не больно-то живое – стало быть, нежить какая-то, а? Коли нежить, так, может, и беспокоиться не о чем?

– Кривуля, видишь?

Черт вытянул шею, прищурился, вглядываясь. Потом цокнул языком, сказал:

– Так, Петрович, ты тут пока погоди… – и шагнул к проулку. – Ну что, на свет выйдешь, или тут поговорим?

– Тут, – отозвалось из проулка.

Голос был разом гулкий и глухой, будто кто гудел в подушку. Кривуля закинул хвост за плечо, почесал кисточку. Спросил:

– Что это ты один? Остальные где? – и, скосив глаз к Петровичу, пояснил: – Плотинник это. Черт механический. А такие по одному не ходят, не…

– Автоматон·, – прогудело из проулка. А потом этот… автоматон или кто он там, чуть-чуть из тени выступил. На Кривулю он был похож только тем, что на двух ногах стоял, а в остальном серый какой-то, руки клешнятые, на башке одни глаза, а говорил будто из брюха. Но в общем – не страшный, если знать.

– Да мне без разницы, – отмахнулся Кривуля. – Ты скажи, остальные где?

Ответил плотинник не сразу, Кривуля даже вид сделал, что уходит.

– Эвакуировались.

– Да ну! Хм… – Кривуля покрутил головой, поозирался – и вдруг по дороге, прямо за спиной у Петровича потянулась нестройная вереница таких же серых, как тот из проулка, плотинников. Петрович едва не подпрыгнул, даром, что не молоденький уже. Кривуля спросил:

– Твои, что ли?

Автоматон кивнул:

– Мои.

– Хо. А далеконько они ушли, однако! А ты чего? Отстал?

И махнув рукой, развеял морок. Ага, вот это что было, понял Петрович. Как жираф, получается.

– Так что, говорю, отстал?

– Нет.

– А чего?

– Жду.

Автоматон, похоже, больше одного слова зараз не говорил.

– Кого ждешь-то?

– Тебя.

– Да ну! – Кривуля перекатился с пятки на носок и обратно, упер руки в бока. – Ладно, дождался. А надо тебе от меня что?

Автоматон не ответил, только в глазах мелькнули огоньки – вроде как у сигнализации бывает, только не красные, а желтые. Кривуля повторил:

– Что надо-то?

Плотинник мигнул желтым.

– Поручительство.

– Однако! Всякого у меня просили, но вот чтобы поручительства… – Кривуля глянул на Петровича, но хатный дидько только плечами пожал. Его никто в поручители не звал никогда, обходились как-то.

– Так, ладно. За что ручаться будем?

– За меня.

Кривуля присвистнул, покрутил головой.

– Да уж… но что-то такое я предполагал. Ладно. Но ты уж давай тогда толком мне разъясни, какого херувима тебе мое поручительство затребовалось. И это... – пощелкал пальцами – просто так, без морока: - Нормально давай говори, а то до утра проваландаемся.

Петрович подумал, что плотинник нормально не сможет, так и будет по слову цедить, но плотинник смог, сказал:

- Вин·· приходил, – и Петрович, хоть не понял, но вдруг захолодел, будто на ветру. А Кривуля понял, крякнул и прикусил хвост. Спросил:

– Что, прямо вот так вот и приходил? Сам?

– Сам не сам, – еще страннее ответил автоматон. Мигнул в глазах огонек – желтый, тускленький. – Это уже третий его человек с тех пор, как началось. Или четвертый, не считал.

– Ага, ага… – Кривуля почесал в затылке, потом и вторую руку в шевелюру свою запустил. – А зачем он приходил?

– Нам не докладывал, – ответил плотинник и даже как-то глухо ухнул, вроде рассмеялся.

Черт скосорылился:

– Ну, знаешь, так дело не пойдет. Или объясняй все, или мы пошли с Петровичем, а ты…

– Нас Вин прогнал, – перебил черта плотинник. – Ходил с людьми везде, в машзал ходил, к турбинам ходил, наверх тоже. Потом потребовал бригадира и велел нам проваливать.

– А… э… хм. А дальше что?

– Ничего. Ты видел – эвакуировались.

И руками развел. Совсем ожил, черт механический. Кривуля пожал плечами:

– А я при чем? Что, с бригадиром твоим поговорить? С Вином не буду, даже не проси.

– Не то. Про тебя говорили…

– Это что ж про меня говорили?

– Что ты соскочил. Ушел.

Кривуля почесал за ухом. Ну, ушел он, а что, нельзя было?

– Ну, допустим.

– Я тоже хочу.

Тут даже Петрович изумился, даром что живого плотинника в первый раз видел.

– Почему? – Это Кривуля спросил, понятное дело, Петрович-то помалкивал.

– Вин сказал: все остальное сделают люди. Мне не нравятся эти люди и не нравится, что они что-то будут делать. Все остальное. Не нравится. Я хочу больше дела с этим не иметь. Честный автоматон где угодно пристроится, а здесь… не нравится. Не хочу.

– Люди, говоришь? Какие еще люди?

– Обычные люди. Пекельные люди, Виновы люди. Обычные. С ними я не хочу.

Петрович подумал было, что обычные люди ничего особенного сделать не могут… но вспомнил Каролинку. Иные еще как могут! Тут и черт, поди, испугается.

– Н-да. Ну, я тебя, пожалуй, даже и понимаю… – Кривуля опять прикусил хвост. – Ладно, разберемся. Знаю я тут, кому за тебя словечко замолвить. Наверное. Ты… э… Слушай, звать тебя как? За кого мне поручаться?

Автоматон загудел, Кривуля сморщился:

–- Чего? Не понимаю!

– У нас нет имен, как у вас. У нас – номера.

– Ну, номер скажи! Или нельзя?

Желтые огонечки опять притухли. Видимо, нельзя было – или еще какая причина.

– И как мне тебя называть тогда?

Плотинник вдруг просиял – будто фонарик мигнул в проулке:

– Называй Двести двадцать.

– Чего? – хохотнул черт. – Прямо так? А на остальные гудишь·? – развеселился. Автоматон Двести двадцать, однако, не обиделся.

– Так и зови.

Кривуля потер ладони, открыл рот – а сказать не успел ничего. Разом сдвинулось что-то – будто сломалось, – огромное, не удержать уже. Дрогнула земля, как зверь припал на лапы. Тишина сгустилась вмиг, стала вязкой, тяжелой, как песок.

– Вот оно, – сказал плотинник.

И тут грянуло.

Петрович понял, что сидит прямо на земле, за траву держится. А со стороны близкой реки бежала Каролина. Добежала, ткнулась черту обеими руками в грудь:

– Кривуля, беда! Беда!

– Что?

– С рекой беда!

– Вот оно, – повторил плотинник гулко и почти торжественно. Каролина взвизгнула:

– Ай! Киборг! – и спряталась за Кривулю.

– Не-не, не бойся! Это Двести двадцать, он нормальный, просто автоматон. Не бойся. Ты скажи, что случилось? Ганна где?

– Я не знаю! Что-то… Ганну позвала Лариса… Я не знаю!

– А с рекой что?

– Река… вода… она идет… и болит, и… и воет…

Каролина всхлипнула, Кривуля обнял ее одной рукой. Петрович встал, пошатываясь. Двести двадцать мигнул желтым – темным сейчас, оранжевым почти.

– Вин. Разрушает стены и вызывает шторм. Ты спрашивал, зачем? Вот зачем.

– П-плотину? – Кривуля не мог поверить, хотя, казалось бы, уж сам-то черт, всякое видал.

Автоматон кивнул:

– Плотину.

– Да как так-то? – не выдержал Петрович. Хотя из них всех он один только и помнил реку без плотины и как ругалась Лариса на языке старше людского, когда плотину начали строить. Но то когда было – а теперь-то что же? Зачем?

– Давно готовили, – отозвался Двести двадцать, не пойми – про людей или про своих. Или про всех разом. – Спросишь зачем, скажу, что не мое дело было знать.

– Да чего знать? – ощерилась кошкой Каролинка. – Наигрались тут, а теперь концы в воду, слышал такое?!

Черт притянул ее крепче, погладил по спине. Сказал, отвлекая:

– А заодно, небось, и Херсон притопить, раз не их теперь.

Петрович только рот успел открыть, а собрался сказать, что Херсон Кривуля зря приплел, Херсон – это всего-то дело людское, как от реки будто туман плеснул и потек. Но не белесый, а вот как у Назарьевны заветные ее турецкие сережки были – бирюзовый. И в бирюзовом тумане, как на волне, качнулась лодка. Древняя уже тогда, когда Петрович впервые ее увидел, дубовая лодка. В ней сидела Ганна и стояла Лариса. Удивительное дело, но Двести двадцать сообразил прежде всех остальных и низко поклонился наяде. Под ноги Петровичу медленно подтекла вода – и тогда Лариса заговорила.

– Я ухожу. Я отдала все, что было, и теперь ухожу. Сил моих больше нет, Ганне я отдаю свою власть, лодку свою оставляю внучке, – кивнула Каролине, глядевшей из-за плеча Кривули круглыми глазами: – Храни ее и реку.

Сто лет с лишним ее Петрович не видал – а теперь-то сколько ж не увидит? Лариса, будто догадалась, посмотрела прямо на хатного дидьку, махонького, едва ей по колено. Вспыхнули речным серебром древние глаза.

– До нескорого свидания, – сказала наяда и ушла в небо невозможной в ночи радугой.

*

Кривуля велел плотиннику отнести Петровича домой, и тот послушно понес, быстрый, как велосипед, и такой же для Петровича неудобный. Ганна ушла в реку, а Каролинка с чертом остались подле лодки, ждали, когда вода подойдет выше, чтобы уж плыть. Оглянувшись через плечо плотинника, Петрович увидел, как прямо к ним спустился с неба Янчик и как зажегся над водой яркий, будто звездочка, фонарик. Вот и славно, вот и хорошо, а то Петрович уже беспокоился, куда ангел-то делся? А так Кривуля с мавкой вроде как под защитой, можно было уже и отвернуться от них, на дорогу смотреть. Двести двадцать бежал, не сворачивая, за ним и рядом еле слышно плескалась подступающая вода.

*

Говорили потом: лодку ту много кто видел. Разной и по-разному. То хлипкой дощатой лодочкой с разномастными веслами, которую вот будто унесло наводнением из какого-нибудь прибрежного домишки. Но лодочка, не оседая, легко несла шестерых мужиков, тощую девчонку, трех собак, гору подмокшего барахла и поверх нее еще и здоровенную свинью. Свинью выловили из-под крыши сарая, она не хотела идти в лодку, визжала и закатывала глаза. Один из мужиков – узбек в трениках и спасжилете на голую грудь – вытащил свинью за ухо одной рукой. Вот же что адреналин с людьми делает, а? Тот узбек с девчонкой провели лодку поперек течения, причалили к более-менее сухому месту, высадили людей и зверей и сказали, чтоб те уходили как можно скорее – вода еще шла, не думала останавливаться. Развернулись и поплыли до следующего дома, и вот будто свет над ними горел, хотя солнце еще не показывалось. Но мало ли, что могло на нервах померещиться?

…а то вот еще видели черную резиновую лодку с мотором. Или без мотора? Хотя как бы она без мотора-то против течения шла, скажи? Ее, похоже, Керим у своих бывших хозяев свел, сам ей и правил. А кто с ним еще плыл – ну, тут говорили разное. Вроде бы просто девка какая-то, смутно знакомая, то ли соседка, то ли дочкина одноклассница бывшая, то ли так, видала мельком, вот и запомнилась. Кому-то ее согреть хотелось, потому как – промокла же девочка, замерзнет ведь и заболеет!.. хотя там все мокрые были, и люди, и собаки, и кошки тоже. Их в первую голову вытирали и кутали, кошек и детей маленьких. А девчонка – ей лет семнадцать, уже не ребенок ведь. Имени ее, правда, никто так и не спросил, да тут вообще-то не до знакомств было, успеть бы, пока совсем не залило. И вот все успевала эта надувная лодка, так что, наверное, был у нее мотор?

…к нему-то моторка приплыла, самая обычная, российский МЧС. Связь хоть на одной палке была, но чат прочесть успел, так что знал: приплывут. Остановилась чуть не у калитки, на мелкой воде. Мужик окликнул – по-русски, ясное дело, да еще и по имени назвал, ну, понятно, своих не бросаем, вроде как, а уж он-то свой, свой! Подождали там сколько надо, чтобы собраться успел – деньги, документы, какие пригодятся. Синий паспорт повертел-повертел в руках, да и бросил. Подумал еще, смял, сунул в носок и отправил в шкаф на дальнюю полку. А красный переложил из барсетки во внутренний карман ветровки, чтобы сразу показать. Прорысил через двор, черпая ботинками воду – поскорее бы, чтоб не думать, как это все получилось да кому оно надо было. Неважно. Его вот спасают, других, наверное, тоже, в общем-то, нормально все идет. То есть ненормально, конечно, но делать-то что? …А ничего. Что делал, то и делать, новой власти он пригодился и еще пригодится. Не пропадет. Пожалел, что сапоги не надел: подле лодки воды выше колен было. Мужик протянул руку за паспортом… да так и не выпустил. Крепко сдавил ладонь, ухмыльнулся – нехорошо так ухмыльнулся, недобро. Лодка качнулась и рванула с места. Нервно вдруг стало, даже оглянулся: может, спрыгнуть, если что, а? Глядь, а сзади-то на руле – мать твою, а там девка мокрая да синяя, будто утопленница! Это что за хуйня вообще?! Белый день, какие утопленницы? Спросить хотел, мол, мужик, ты кого подобрал? А мужик вдруг почернел лицом, глаза загорелись красным, а зубы стали острыми и изо рта чуть высунулись. Проняло обморочной слабостью, колени задрожали и подогнулись. У черного мужика из башки показались рога, а в свободной руке – вилы. Утопленница забулькала, захлюпала – смеялась она так. Черт сдавил руку изо всех сил, оскалился, высунул длинный язык. «Ну, чего, – сказал, – пора, дружок?» Утопленница свистнула и лодка рванула вперед, зарываясь носом в мелкой волне. Вода перелилась через борт, поднялась до пояса, потом до горла… И все, некому стало про моторку рассказывать.

…кто-то в точности видел волшебную лодку, будто из кино или старой, бабушкиной еще, книжки. На высоком носу горел серебристым светом фонарик, а другой, побольше, нес в руке белый ангел – и от этого света было тепло и не страшно. Ангел был настоящий, не малыш с рождественской открыточки, в которого не поверить. А в этого и верить было не надо: вот же он, летел над лодкой, белое платье струилось, белые кудрявые волосы будто ветерок шевелил. И крылья белые, как у лебедя, больше даже самого ангела. Фонарик он держал за цепочку, и свет на воде отражался искрами. Кошки в переноске сидели тихо, бабушку русалка укутала в одеяло, а дядька, похожий на фавна из Нарнии, даже будто с копытами, напоил их яблочным соком из пластиковой бутылки. Наверное, сок тоже был волшебным, от него мама перестала плакать и холод ушел. Хотя, конечно, лучше всего было проснуться в своей кровати – но такого волшебства, похоже, не умели ни русалка, ни нарнийский фавн, ни даже ангел, который держал фонарик. Наверное, такого волшебства просто не бывает.

…Каролину они обе узнали, тут и спорить не о чем. Но до самого почти берега… не, ну не берега, конечно, самый берег как раз и затопило, до сухого места, куда вода не достала – так и не спросили... Она первая начала, сказала, мол, вы там от воды подальше отойдите, она пока грязная. Ну, тут Диана уже решилась, спросила: «Так что, набрехали про тебя?» Потому что слухи ходили, да и не слухи даже, бывшая их училка прямо говорила, что Каролину в Херсоне того… убили, в общем. А тут вот… «Сбрехали?» «Не-а!» Каролина улыбалась весело и зло, на шее у нее видны были темные пятна, Диана не хотела знать, от чего они. Юля подняла руку – перекреститься – и Каролина, мертвая или нет, попросила: «Не надо, погоди. Высадим вас, вот тогда крестись, сколько хочешь». И ладно, что уж. Выбрались из лодки, потоптались рядом… А потом Юлька – все ж она ее ближе знала – потянулась и обняла Каролинку крепко-крепко. Сказала: «Ты себя береги!» и отвернулась. А там и лодка отплыла.

*

Нет, у них, конечно, лодка тоже была – но махонькая, едва людям влезть, а тут ведь и вещи, а главное – Берта. Когда Керим с девочкой приплыл, Вика по пояс в воде уговаривала Берту слезть с конуры. Гриша с отцом вывели лодку из сарая, носили в нее барахло какое-то, ноутбук, сапоги, мешок кошачьего корма… Потом обратно что-то несли, что в лодку не лезло. Соломон испуганно орал из переноски – это чтобы не забыли его, так-то он не слишком боялся: Петрович сидел рядом, успокаивал его и себя. Правду сказать, получалось плохонько, но тут, спасибо Янчику, добрались до них, наконец, Кривуля с Каролиной.

– Хозяин, бросай лодка! – Керим выпрыгнул из моторки и побрел к крыльцу, разгоняя воду. Гришка, только что вытащивший из лодки очередной узел, фыркнул и уронил узел обратно.

– Почему бросать? Вода спадает, что ли?

– Не, не! Не спадать, хуже. Твоя лодка маленький, а наша, – кивнул на моторку, где осталась сидеть лохматая и, кажется, промокшая девушка, – наша больше. И с мотором.

– У нас тоже с мотором! – встрял Гришка. Отец вздохнул:

– Ага, только бензина там чуть-чуть.

– Нинада бизина! – Керим опять заговорил как узбек, недели тут не проживший. Петрович покосился на Соломона, тот только усы встопорщил. Эх, не мог черт не переигрывать! – Мы так поплывем, вещи возьмет все, давай-давай!

– Эй, Керим! – позвала Вика. – Можешь Берту взять, а?

Берта с крыши своей будки взрыкнула и отпрыгнула подальше. Нет, не хотела она к черту в лодку.

– Ба, Берта его не любит, – напомнил Гриша и сам скривился: – Вот тупая ты собака!

– Так что ж делать? – Вика опять повернулась к Берте, сказала с укоризной: – Так мы тут с тобой и потонем, трусиха ты шерстяная.

Берта не боялась. Просто не хотела в лодку к черту и мавке. Собаки вообще чертей недолюбливали, Мефистофель им в свое время здорово подгадил, обернувшись черным пуделем. Но пока Берта не знала, что выбрать – подвести хозяйку или связаться с чертом, – по воде, заливающей двор, скользнул солнечный блик. Нет, не солнечный – но его даже Гриша не увидел, только Берта – да еще Кривуля, мавка и Соломон с Петровичем. Янчик качнул фонарем в руке, все еще ярким, несмотря на белый день. Кривуля усмехнулся, подмигнул ангелу, Каролинка тоже улыбнулась, спросила:

– Не устал еще, а?

Ангел всю ночь и все утро летал над прибывающей водой, почти всегда над их лодкой. Он знал город лучше даже Каролины, он знал, куда направить чудесную лодку наяды, он знал, где будет всего нужнее. Но он был один, и он спас не всех. Это Янчика печалило.

– Устал. Но ничего. Когда-нибудь да отдохнем. Берта, – позвал собаку, – сиди пока смирно.

И в итоге они разобрались так: Гриша с отцом, Марсик в переноске, Петрович среди нужных и случайных пожитков – в Ларисиной лодке с Керимом и его подружкой. А Берту забрала в маленькую лодку Вика – и с ней так и плавала, пока не получилось добраться до верхних улиц города, куда вода не дошла. Но перед тем как уплыть Керим прихватил с собой еще и пакет кухонных принадлежностей: чайник, скороварку и блендер. Заулыбался во весь рот, сказал:

– Блинчики печь! – и подмигнул, когда выключенный блендер вдруг мигнул индикатором мощности. Так-то он светился синим – но тут вдруг показался желтым. Ну, по крайней мере, за Двести двадцать Кривуля мог быть спокоен.

*

На покривившейся крыше осиянный досолнечным светом сидел Янчик, распластав усталые крылья по грязной черепице. Первостепенные маховые перья выступали за край, будто белоснежный карниз, – если бы кто-то, конечно, мог его такого увидеть. Сверху казалось, что земля просто закончилась вся: грязь да мусор, сорванная трава, стволы, столбы и доски вперемешку накрыли ее, как саван. И вода еще кое-где блестела, не ушедшая. Но ангел видел много катастроф на своем бесконечном веку и верил – когда-нибудь эта земля оживет. Не бывало еще такого, чтобы не ожила. Петрович пробрался по балкам и сел рядом. Во дворе шлепали по грязи ноги: хозяева вернулись в свой дом, когда спала вода. Вернулись – чтобы проститься.

До чердака вода не поднялась, но все, что ниже, – залила и смыла. Вместо вещей осталась гора мокрого и грязного хлама, Вика бестолково бродила по двору, подбирая что-то, что вынесло в выбитые окна. Забор накренился внутрь, Бертину будку вообще куда-то унесло, повезло еще, что собаку удалось оставить бывшей коллеге, у той хоть хата уцелела. Гришка лазал по дому, Вика даже на крыльцо себя подняться не заставила. Все, что надо и не надо, было видно через упавшую дверь. Нет, этот дом… Это уже не было – дом. Разве что на чердаке поселиться.

Гриша перелез через дверь, вымазался еще сильнее. Пошел к бабушке, сказал:

– Там даже сесть теперь не на что. И Марьянкино пианино утонуло вообще.

Вика обняла Гришку. Попросила:

– Сходи папу позови, а?

– Не, – Гришка мотнул головой. – Не пойду. Пусть он там… попрощается.

С крыши Петрович тоже поглядел-поглядел – да и отвернулся. Дом этот был его, а сад всегда – хозяйский, и вот теперь ни дома не осталось, ни сада. Хатный дидько почти не слышал уже прежней своей хаты и даже горевать по ней не мог еще, будто заледенел. Янчик потянул тяжелое крыло, положил Петровичу на плечи, как спасательское одеяло. Петрович посидел так недолго, вылез: очень уж похоже было на Соломоновы похороны. Ангел ни о чем не спросил, верно, так понял. Глядел он тоже не на сад, не на то, что от него осталось, а в сторону чуть присмиревшей уже реки.

– Могилку-то смыло небось, – сказал Петрович, чтобы не молчать. Янчик вздохнул, крылья прошуршали по крыше. Вика подняла голову, но никого не увидела, конечно. Зато стало ей не так уж паршиво. Паршиво, но не так уж.

– Я думаю, чертяка-то наш где?

– А что?

– А то. Останется он тут или как, что думаешь?

– Да куда ж ему? – удивился Петрович. Потом сообразил: так ведь Пекло же есть! А с другой стороны – чего он там не видал?

Ангел кивнул то ли Петровичевым мыслям, то ли своим. И посмотрел наконец-то в сторону сада. Ну то есть того, что прежде было садом.

Хозяин так и стоял там, глядел на свои диковинные деревья. Старые абрикосы да черешня, пожалуй, оклемались бы, а молодые и нездешние – те… В общем, был сад – и не стало сада. Не за что было больше держаться.

– Уедете?

– Уедем, Янчик.

– Это правильно. Выдержишь сам, а?

Петрович вздохнул, подтянул колени к груди, занавесил бородой. Без земли своей, без хаты, с одними только хозяевами – выдержит ли?

– Если где поселимся так… ну, покрепче, то выдержу. Лишь бы не долго.

Ангел не ответил ничего, покачал головой. Война шла и шла, никакого «покрепче» и «недолго» не обещала.

Хозяин обнял старую накренившуюся яблоню, погладил грязный ствол. Отвернулся и побрел к Вике и Гришке. Петрович и ангел сверху глядели, как хозяева постояли перед домом, поклонились разбитому крыльцу – и ушли, больше не оборачиваясь.

– Давай-ка, Петрович, я тебя отнесу. Что там для тебя, в чем поедешь?

– Не знаю. С Соломошкой в переноске, наверное.

– Добре. Ну, полетели.

Подхватил хатного дидьку и полетел, невидимый, следом за уходившими по проулку людьми.

По реке вверх по течению шла без мотора лодка. _______________________________________________

* В ночь с 14 на 15 апреля 1912 года трансатлантический лайнер "Титаник" шел со скоростью 22,5 узла (41,7 км/ч), практически предельной для рейсов в этой части Северной Атлантики. В 23:39 впередсмотрящий Фредерик Флит увидел прямо по курсу примерно в 650 м очертания айсберга. Спустя 25-30 секунд после доклада Флита "Айсберг прямо по курсу!" нос "Титаника" начал медленно отклоняться влево. В последнюю секунду айсберг миновал форштевень и плавно прошёл вдоль правого борта. "Титаник" смог повернуть на 2 румба. Этим удалось избежать лобового столкновения, но не удара по касательной. Правый борт лайнера задел подводную часть айсберга. В момент столкновения на корпус лайнера пришлось давление 2,5 тонны на см². Стальные листы обшивки толщиной 2,5 см выдержали, а железные заклёпки с микротрещинами, которые их скрепляли, — нет. В момент удара они лопнули, швы разошлись, образовав щели, через которые в первые пять отсеков хлынула забортная вода. Контакт длился около 9 секунд. В результате столкновения "Титаник" на уровне примерно 7 м ниже ватерлинии (3 м выше киля) по правому борту в носовой части получил несколько пробоин, протянувшихся в общей сложности на 91 м. Прочность судна обеспечивал корпус из стальных листов, скреплённых металлическими заклёпками. В центральной части судна детали были автоматически скреплены тремя рядами болтов из высокоуглеродистой стали. Но в носовой и кормовой частях, где крепежи пришлось устанавливать вручную (по техническим причинам), для упрощения процесса сборки они скреплялись двумя рядами заклёпок из кованого железа и только один ряд стальных. Кованое железо обладает меньшим запасом прочности, чем сталь, и для компенсации этой разницы в железо добавляли шлак. В ходе расследования было выяснено, что на изготовление заклёпок фирма "Харленд энд Вулф" закупала железо недостаточно высокого качества — в его структуре оказалось слишком большое количество шлаковых включений, образовавших внутри микротрещины, что и обусловило пробоины (ист.: Википедия)

* История зоопарка начинается в 1901 году, когда городской голова Николай Леонтович основал свою частную коллекцию. Один из самых старых зоопарков Украины. В данный момент занимает территорию 18,48 га. Николаевский зоопарк считается лучшим в Украине и одним из лучших в Европе. (ист.: Википедия)

** Вася - старейший в Украине и один из самых старых в зоопарках мира миссисипских аллигаторов. К сожалению, он умер в 2023 году (ист.: Википедия)

· Автоматоны - существа из греческой мифологии. В частности, их истоки связаны с греческим богом огня, металла, кузнечного ремесла и вулканической активности, Гефеста. Автоматоны могут также служить в качестве солдат или других орудий в военных действия, таких как часовые, стражники, писцы или носильщики. Автоматоны обладают собственной волей и в какой-то мере способностью мыслить. Тем не менее их директива часто устанавливается в угоду воле хозяина. (ист. "Энциклопедия мифических существ")

·· Вин, Вине (Vine) — сорок пятый дух, великий король и граф. Появляется в образе льва, верхом на чёрной лошади, с гадюкой в руке. Он должен находить скрытые вещи, ведьм, волшебников и давать знание прошлого, настоящего и будущего. По команде заклинателя он будет строить башни, разрушать огромные каменные стены и вызывать шторм на водах. («Демоны Гоэтии»)

· Кривуля вспоминает анекдот про папу-трансформатора: двести двадцать получает, сто двадцать семь отдает, на остальные гудит.