Спасение Максима
Глава 1. Проблемы Максима
На Крытке возле костра сидели Омыч, Николаич, Максим и Горгоновна.
Максим смотрел на цветок.
На цветке сидела бабочка.
Бабочка шевельнула крылышками.
Максим заплакал.
Николаич посмотрел на него.
Потом на бабочку.
Потом снова на Максима.
— Опять?
Максим кивнул.
— Опять.
И заплакал ещё сильнее.
Николаич пожал плечами и достал из кармана пельмень.
У Николаича таких проблем не было.
Ни когда он был Махавирой.
Ни когда находился на Крытке.
Ни когда жрал пельмени.
Он просто жрал пельмени и больше ни о чём не думал.
И в этом не было никакой проблемы.
Не было у него проблем и во снах.
Когда сон был с памятью, у него были бумажки, описывающие, откуда он заснул.
Поэтому в таком сне он помнил, откуда заснул.
А когда сон был без памяти, этих бумажек не было.
И Николаич просто был тем, кем сам себе приснился.
Вот и всё.
А у Максима бумажки были другие.
Он помнил, что был Буддой.
Помнил цветочки.
Бабочек.
Разные истории.
Разные переживания.
И среди этих бумажек было очень много таких, которые говорили:
«Я чувствую».
«Мне больно».
«Мне трудно».
«Я страдаю».
И Максим верил в это.
Не потому, что чувства были чем-то отдельным от бумажек.
Наоборот.
Чувства тоже были бумажками.
Надписями.
Эффектом от этих надписей.
Бумажка говорила:
«Я чувствую».
Возникал эффект чувствующего.
Бумажка говорила:
«Мне больно».
Возникал эффект боли.
Бумажка говорила:
«Я страдаю».
Возникал эффект страдания.
А потом сверху появлялась та самая бумажка:
«Это я».
И весь этот набор начинал казаться Максимом.
Поэтому, когда Максим говорил:
— Я человек. Я чувствую. Я страдаю.
Всё это действительно происходило.
Только не так, как ему казалось.
Не существовало внутри отдельного человека, который сначала чувствовал, а потом страдал.
Были бумажки.
Были эффекты.
И была верхняя бумажка, которая ставила на всё это печать:
«Это я».
Максим это прекрасно видел.
Он понимал механику.
Но не до конца.
И вот это «не до конца» и создавало ему проблемы.
Потому что рядом с бумажкой:
«Я понимаю, что это всего лишь эффект»
лежала другая:
«Но ведь я всё-таки человек».
Рядом с ней:
«Мои чувства — это тоже эффект бумажек»
лежала:
«Но я же действительно чувствую!»
А ещё рядом:
«Моё страдание тоже эффект»
лежала:
«Но мне от этого страдания реально плохо!»
И Максим начинал плакать.
Плакал потому, что не мог принять, что его чувства — тоже всего лишь эффект.
Плакал потому, что считал себя человеком, который чувствует.
Плакал потому, что не мог до конца увидеть, что даже тот, кто говорит:
«Я чувствую»,
сам является таким же эффектом.
Получалась заноза.
И Максим пытался вытащить её другой занозой.
Он думал:
«Если я пойму, что я только эффект, то перестану страдать».
Но тут же появлялась новая бумажка:
«Я должен перестать страдать».
И он снова страдал.
Потому что пытался одной бумажкой исправить другую.
Хотя если бы он действительно увидел всё до конца, получилось бы совсем просто.
Он мог бы плакать.
Мог бы страдать.
Мог бы смотреть на бабочку и рыдать из-за того, что она села на цветок.
Но при этом не было бы никакого отдельного страдающего внутри.
Была бы бумажка:
«Я страдаю».
Был бы эффект страдания.
И была бы бумажка:
«Это всего лишь эффект. Страдать бесполезно. В этом нет никакого смысла».
И эта бумажка тоже была бы эффектом.
Никакого нового человека от этого не появлялось бы.
Максим посмотрел на землю.
Потом вытер её ладонью.
И снова заплакал.
Николаич доел пельмень.
Где-то возле костра появился таракан.
Он остановился.
Пошевелил усами.
Потом пополз дальше.
Максим посмотрел на него и заплакал ещё сильнее.
В Крытке у них была расширенная память.
Максим был Максимом и помнил, что был Буддой.
Николаич был Николаичем и помнил, что был Махавирой.
Омыч был Омычем.
А потом они засыпали.
И в разных снах состав их бумажек менялся.
Память сужалась.
Одни бумажки исчезали.
Другие оставались.
И каждый становился тем, что было написано в его бумажках.
Николаич — любителем пельменей.
Максим — сентиментальным существом, которое могло расплакаться из-за бабочки.
И вот однажды Максим просто уснул возле костра.
Николаич посмотрел на него.
Потом на Омыча.
Ветер шевельнул рваные обои в той кухне, которая уже начинала складываться в их следующем сне.
Обои шевелились от ветра из форточки.
Возле умывальника бегали тараканы.
Кухня, обои и тараканы тоже сами себе снились.
Николаич посмотрел на спящего Максима и сказал Омычу:
— Давай поможем Максиму. А то он совсем расклеился. У нас там на кухне и обои рваные шевелятся, и тараканы бегают, а он всё плачет.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
