Совиновские рассказы (старые годы, деревенский быт, реализм, мистика)

Летучая змейка

Рассказ пожилого учителя

По словам моей бабушки Марии Ильиничны раньше вокруг Совиново и в самом селе много всяких чудес случалось. То деревенские бабы пойдут по ягоды и лешего увидят, то местного мужика кикимора долго водит по болоту, чуть не до смерти умает.

Или был такой случай, по весне охотник из леса принес уточку-подранка на потеху ребятишкам, выпустил в большую лужу у дома, она там плавала- ныряла и вдруг исчезла. Ни взлетела, ни утонула - а на глазах у толпы народа была и нету.

Здорово куражилась нечистая сила.

— Почему сейчас ничего не чудится, не мерещится? - с долей недоверия спрашивал я, оторвавшись от учебников.

Бабушка серьезно отвечала:

— Сейчас люди стали другие, много ругаются матом, в бога не верят, сами меж собой злые. Чудеса глубже в леса и землю ушли. До поры зреют.

Но все- таки один загадочный случай произошел на моих глазах и до седых волос помнится отлично.

Тогда мне было лет четырнадцать или чуть больше, страна переживала сытые шестидесятые.

Масло растительное нерафинированное стояло в бочках, продавали на разлив - откручивали пробку, прицепляли насос и цедили в бидоны или трехлитровые банки, сахар и крупы привозили в мешках, а жителям отвешивали в бумажных кульках.

Конфеты шоколадные «Белочка», «А, ну-ка отними!», самые дорогие «Каракум», если попроще, с белой начинкой - «Пилот», «Ромашка», разные подушечки, где внутри повидло. Много плиточного шоколада, коробки с какао. Всегда на полках пряники и печенье.

Свежими фруктами не баловали, помню, что апельсины и мандарины были в продаже только под Новогодние праздники. Зато всегда в совиновском магазине имелось яблочное и сливовое повидло в плоских металлических банках по 8 литров - его тоже продавали на развес, резали ножом.

Помню, на маёвку (праздничные дни) или в июньские выходные после посевной мать мне давала рубль - я покупал газ-воду «Крем сода», конфеты-карамель и печенье. Еще друзей угощал.

Собирались на гулянья в лесу, заранее строили из горбыля (дешевые доски) прилавки для продажи алкоголя и сладостей. Сельповские машины завозили продукты, люди накрывали столы, садились кружком по родству или рабочими коллективами, отмечали удачное окончание посевной, отдыхали, пели песни, играли на гармони.

Всегда случались драки, за которыми с любопытством наблюдала толпа. Пьяных много было, стыдили их, стращали милицией, но те не шибко боялись.

Колбасу в магазине видели редко, стоила она примерно 2 р. 20 коп. за килограмм. Для сравнения цен и зарплат - мать работала кассиром в колхозе, получала 90 рублей в месяц, пенсия бабушки 12 рублей. На все необходимое хватало, народ после войны не был избалован.

Часто завозили мороженую рыбу: морской окунь, камбала, хек. Брали помногу, рыба недорогая. Зимой на саночках увозили по домам целыми брикетами. Изобилие консервов: из частиковых рыб, фрикадельки, щука в масле и другие, всех не вспомнишь.

Конечно, выручал свой огород и подсобное хозяйство: куры, свиньи, корова-кормилица, а значит, всегда свежие яйца, молоко, сметана и творог.

Наша Дочка давала по десять-двенадцать литров молока в сутки, излишек сдавали на молокозавод. Озеро исправно снабжало карасями, леса - ягодами, грибами и дичью. Босых и голодных не было в наших краях.

Насчет культурной жизни тоже все хорошо было, интересно. Активно работал Совиновский клуб, где часто устраивались концерты и мини-спектакли.

Школьный педагогический коллектив был молодой, задорный - на каждый праздник (Новый год, 23 февраля, 8 марта и день Победы 9 мая) совместными усилиями учителей и ребят готовилось масштабное выступление - песни хором и сольно, чтение стихов, веселые или серьезные сценки в зависимости от повода, яркие танцевальные номера.

Телевизоров в селе тогда еще не было, зато радиоточки в каждом доме, слушали новости, музыкальные передачи, спектакли по хорошим книгам советских и зарубежных авторов, например по рассказам Джека Лондона. Как сейчас помню радио марки «Север», мать моя любила концерты слушать, сама хорошо пела.

И все же детство наше больше проходило на улице, - зимой - горки, санки да лыжи, летом лес, речка, озеро, луга, тайком совершали набеги на гороховые колхозные поля.

Горох, конечно, охраняли, специальный объездчик следил – нет ли потравы, записывал, чьи гуси зашли в зеленя, потом предъявлял выговор хозяевам птиц.

Ребятишки караулили колхозного сторожа, обманывали, старались заходить со стороны леса, чтобы удобнее сбегать, на дереве сидели наши дозорные, зорко смотрели, когда покажется бричка со старичком в красной шапочке.

В Совиново тогда еще не было фонарей, гуляли мы до темноты, проверяли себя на смелость, кто пойдет на кладбище, дотронется до креста, посидит на лавочке для поминок. Пугали друг дружку страшными историями.

Однажды наша ватага возвращалась с полей, и вдруг темноту неба разрезал неожиданно яркий лучик - над черной избой Варлачевых поднялась узкая огненная полоска сантиметров тридцать длиной.

Будто раскаленная пластинка железа вылетела из печной трубы и ярко светилась во мраке. Мы остолбенели, пытаясь найти объяснение странному происшествию.

Переглядываемся, а сказать ничего не можем - в это время полоска перешла из вертикального положения в горизонтальное, согнулась в кольцо, снова разогнулась - и давай таким способом перемещаться по небу в сторону озера. Концы тела как крылья, сложила кверху, разогнула книзу - и еще раз и еще... вверх-вниз, все дальше и дальше.

Помню, у меня в голове мысли закопошились - раз двигается, значит, что-то живое. Вероятно, с собственным чудным разумом, целями и поступками. Может быть опасно. По лицам ребят увидел, что обсуждать «змейку» никто не готов. Притихли, наскоро распрощались и бегом по домам.

Когда я заскочил в сени и торопливо накинул крючок на железную петельку, бабушка привычно стала ругаться:

— Где тебя носит? Чего шатаешься по ночам?

Тут меня как прорвало. Давясь словами, начал ей рассказывать про живую горящую полоску над старым домом.

Бабушка ничуть не удивилась.

— Так это же летающая змейка!

— А что это такое?

— Ложись, утром расскажу! - смеется, хитренькая.

Знает, что не успокоюсь, пока не узнаю очередную побасенку. Нет, быличку. Бабушка истово верила во все, что мне сказывала в тот вечер.

— Из петушиного яйца с хвостиком «знаткие» люди выпаривают змееныша, потом он им деньги таскает. Спи!

Какой тут сон… Пока не рассказала все до донышка, не отстал. Припомнил, из какого дома вылетела змейка, и бабушка поцокала языком.

— Не иначе, Дуська Варлачиха опять парит.

— А как парят змейку?

— Носят за пазухой.

— Я тоже хочу. А как ее добыть? Чем кормить?

— Молочка давай, хлебушка мягкого покроши. Да тебе с ней не сладить, еще и слова надо знать.

— А где она спит?

— Змейка любит тепло, на шестке у печки или в чулане, - поясняет бабушка.

— А зачем вообще змейка нужна?

— Что прикажешь, то и выполнит, любую просьбу исполнит. Но чаще всего ее ради богатства парят - это ей проще добыть.

— А если кормить не будешь? - рассуждаю я.

— Злой станет, может сжечь дом, - проворчала бабушка с нотками раздражения.

Я понял, что до поры надо заканчивать разговор и забираться под одеяло.

После того случая, я стал внимательно приглядываться к нашему петуху и самолично проверять яйца. Года через два нашел в гнезде яйцо без скорлупы в тонкой пленочке с хвостиком, но таскать его полмесяца за пазухой не решился. Сейчас иногда думаю (полушутя), что проворонил свой шанс познакомиться с таинственным существом.

Но в то памятное лето мы с ребятами видели змейку еще один раз, только уже издалека. В августе ходили мы в лес печь в золе молодую картошку. Лакомое деревенское блюдо. Возвращались за полночь. Кто-то из нашей компании крикнул:

— Гляньте, опять эта фиговина летит!

Мы задрали головы вверх. Сейчас мне за семьдесят, но прикрываю веки и как в юности четко вижу сверкающую ленту в пасмурном небе. То же характерное движение, похожее на игры комариных личинок в стоячей воду - концы тела как крылья, сложила кверху, разогнула книзу - и еще раз и еще... вверх-вниз, и все дальше, дальше за озеро.

Для нас пацанов – чудо, для бабушки – обычное дело.

— Дуська Варлачева - знаткая бабка. Она с нечистью ладит.

Я уже в комсомол вступил, уже в армию собирался, а Варлачеву так и звали за глаза ведьмой. Впрочем, без злобы, скорее с уважительной опаской.

Прожила она сто четыре года, умирала трудно и одиноко. Дом ее - жуткий, почерневший от времени сруб, совиновский народ стороной обходил, никто не захотел в нем селиться. Так и сгнил себе потихоньку, растащили на дрова, на заборы.

Банька в лесу

Рассказ девушки-студентки

А еще, о лесе, что окружает наше Совиново, я с детства наслушалась всяких загадочных историй. Некоторые из них напоминают сказки, но бабушка относилась к своим рассказам серьезно, называла их «быличками» и приходилось верить. Верить в сказку всегда приятно.

Вот один такой удивительный случай рассказывал старый дед Филип, сродный дядька моей бабушки. Был дед еще с юных лет заядлый охотник, но в одну особую зиму продал ружье и лыжи, раздал все капканы приятелям и закаялся ходить далеко в лес. О причинах такой резкой перемены в человеке по селу ходили самые невероятные слухи. Бабы судачили, что крепкого еще старика в лесу чуть не насмерть «залюбила» лешачиха, вот он и боится снова встретить ее на тропе.

Сам Филипп Игнатьич то отшучивался беззлобно, то сердито хмурился и замолкал, убегая прочь, и тем самым давая повод новым догадкам. Однако, будучи среди своих, за доброй беседой пускался порой в откровения. И ведь бабушка моя верила всей душой в его россказни:

– Не врун он был, Таня! Это я тебе как на духу скажу. Не такой человек, чтобы брехать попусту. Сама видела, как перед иконами божился, что каждое слово правда.

Всей силой своей детской мечтательной души я верила в эту историю. А сводилась она к тому, как февральским утром отправился дед Филлип в лес на охоту, сонную еще тетерку подстрелить или зайчишку погонять, это уж как получится.

В свои шестьдесят семь годочков дедок наш неплохо еще ходил на широченных старых лыжах. Утро выдалось морозное, бодрое, давно устоявшийся наст хорошо держал поджарое тело в поношенном овечьем тулупе. Дичь в это утро никакая не встретилась, хотя старичок обошел уже и всю Согру вокруг.

Согрой у нас называли самый большой овраг, обросший по краям до низу густым подлеском и заваленный валежником. День клонился к обеду, снег на солнце искрился, и подумывал Филлип Игнатьич уже возвращаться домой по своей лыжне, больно далеко забрел. Да вдруг почудился старику невзначай запах дыма. Жилья-то вблизи нет и в помине, неужели охотники на поляне жгут костерок, надо бы все разведать.

Прошел дедок еще с полкилометра вперед и оказался на широкой заснеженной прогалине между деревьями. А тут прямо чудеса! Стоит посреди белого нетронутого поля маленькая избушка, сугробы чуть не до самой крыши достают, оконце почти замело, дверь засыпана снегом. Но при всем этом из трубы на ветхой крыше тянется тонкая струйка дыма. И никаких тебе рядом следов, ни звериных, ни человечьих. Ни санной, ни лыжной тропы…

Странно это деду показалось, после тихой и бесснежной ночи здесь на открытой поляне должно быть полным-полно всяких черточек, там мышка бежала, там зайчик скакал или пичуга прыгала. Весь лес кругом в звериных тропинках, а тут будто заповедное место, никому ходу нет. Картина и впрямь чудна: ровное белое покрывало и на нем черная старая избушка. А внутри кто-то топит печь, хотя двери снегом подперты. Потом дед Филлип так это дело вспоминал:

– И зачем только я, старый дурак, туда сунулся? Любопытство замаяло, начал откапывать дверь. Ведь надо бы сразу прочухать, что-то здесь неладное твориться, надо было развернуться и почапать домой. Нет же, охота поглядеть, а хто это там внутри печку топит, а может, помощь кому нужна.

– Кое-как освободил я дверку, там еще засов снаружи оказался, заперта дверь-то была, вот же диво. Ну, я ее отворил, а мне изнутри как поддаст паром горячим. Гляжу - мать моя честная, так это же баня! Как есть баня! Жарища внутри и вода льется, будто плещется кто-то на полке.

Ну, я зенки-то продрал, да и сунулся вперед, а там наверху баба голая сидит. Вот как сейчас вижу – волосищи черные, аж до пола висят, сама вроде белая, ладная из себя, а глазищи круглые, желтые как у кота и прямо светятся в полумраке-то. Я прямо закаменел! А баба-то потом как фыркнет, как заухает по-совиному, гляжу – машет руками и хохочет в голосинушку.

Себя не помня выскочил я из бани, да и деру дал, лыжи не потерял едва, мешок заплечный так и оставил в лесу, некогда подбирать. Ружье еще хорошо не скинул, а то мог бы и его в одночасье лишиться. Такой меня страх разобрал, еле остался жив, едва в штаны стыда не наделал.

Это вам сейчас рассказать, может, оно и смешно станет. Старый болван в лесу голой бабы испужался, а на меня там нашла такая морока, что не знаю сам, как из лесу выбрался. Хорошо еще леший не путал меня, мылся поди со своей лешачихой, пока я до дома драпал. Отродясь у нас в лесу такой пакости не бывало. Ладно, сказывали старухи байки про ягненочка, что может обернуться мальцом, ну, огоньки на кладбище видятся, но чтобы такая вот срамота – не-ет, это впервой случилось!

Нужно еще добавить, что через пару дней после того самого случая Филлип Игнатьич самолично водил в лес целую ораву охотников. Уж очень ему хотелось доказать односельчанам, что баня посреди поляны ему не привиделась. И ведь немало нашлось желающих самолично «лешачиху» увидеть, да только поиски ни к чему ни привели. Сколько мужики не блуждали по лесу близ Согры, заповедное место так и не открылось им, впрочем, и заплечный мешок Филлипа тоже сгинул бесследно. На память, поди, кто из леших подобрал.

Раздумывая об этом удивительном случае, я невольно прихожу к мысли, что рядом с нами, и правда, испокон веков существует какой-то таинственный мир, и его загадочные обитатели пытаются порой контактировать с нами, поведать о своем существовании, а, может, им также любопытно, кто мы и способны ли с ними ладить.

Бабушкиным рассказам я верила еще и потому, что лично со мной однажды приключился невероятный случай, объяснения которому не могу найти и по сей день. Тогда мне было уже двенадцать лет, я жила у бабушки, а мама с новым мужем ожидала рождения братика. В ту памятную субботу бабушка что-то расхворалась, и я собралась идти в баню одна. Ничего в этом не было странного, я уже взрослая девушка, случаются у меня и «женские» дни, так что вполне могу помыться сама.

Помню, вечер был теплый, светлый, с огорода пахло травой и политыми грядами, над крышами низко кружились ласточки, залетали по очереди в амбар, там у них было гнездышко с малышами. В хлеву, скучая за отсаженным молодым телком, мычала корова, шумно возились куры, устраиваясь на ночлег.

Наша старенькая банька находилась в конце просторного огорода и видна была из бабушкиного дома. Мне велели долго не рассиживаться, ополоснуться скорей и бежать обратно, бабуля должна была из окошка меня следить.

Разделась я в теплом предбаннике, где возмущенно жужжа, билась о стены одинокая муха. Я взяла свой пластмассовый таз, сняла полотенце с веревки и вошла в жаркое нутро бани. Все было привычно и знакомо, набрала я в таз горячей воды, намылила волосы и даже успела смыть с головы шампунь, как вдруг почувствовала снизу полка сильный толчок.

Будто кто-то подо мной пнул мокрые доски. Помню, как в первое мгновение, я словно оцепенела от неожиданности. Банька-то наша была совсем крохотной избушечкой с пристроем. Треть бани занимала побеленная печка, сложенная из кирпичей, рядом с печью железный бак, в котором нагревалась вода для мытья и тут же приспособлен деревянный полок в метре от пола.

Надо еще добавить, что полок держался на четырех деревянных колышках, а спереди пространство между ними было забито двумя досками так, что невозможно даже представить, что туда мог пролезть даже ребенок. Да и зачем кому-то лезть в темное сырое пространство у горячего бака? Разве что, меня испугать… Глупости какие, никому долго не просидеть в таком крохотном душном пространстве даже ради плохой шуточки.

Новый и весьма ощутимый толчок заставил меня даже подпрыгнуть. В голове поселилась лишь одна мысль, что же там такое пинает меня снизу? Я приблизила лицо к узкой неровной щели между досками и, старательно щурясь, начала вглядываться в полумрак. И я до сих пор помню это жуткое ощущение холода в животе, когда разглядела на сером от старого цемента полу белую человеческую ступню с крупными пальцами.

Дальше все происходило как в дурном сне – я схватила ковш, зачерпнула воды из бачка и стала лить парящую воду через щель прямо на эту странную ногу. Вылив весь ковш, я снова прильнула глазом к щели. Чья-то голая ступня быстро-быстро шевелила растопыренными пальцами, дальше угадывалась тонкая лодыжка и силуэт маленького существа, сидящего в самом темном углу под полком.

И тут я, наконец, в ужасе завопила, осознав, что это создание никак не может быть человеком. Я слетела с полка, выскочила в предбанник, кое-как замоталась в полотенце и помчалась к дому. Мне навстречу уже хромала бабушка, лицо ее было перепуганное. «Так ты же белее известки была!»

Едва помню, как я оказалась в горнице, как пыталась рассказать обо всем увиденном. Меня трясло как в ознобе, казалась я разучилась говорить и только рот разевала, хватая воздух. А передо глазами все еще стояла эта странная белая ступня с непомерно большими пальцами. Слишком велика для ребенка, но взрослый бы просто не поместился под нашим полком. И уж точно никакой человек не принял бы, молча, ковш горяченной воды, почти кипятка на свое тело. Так что же такое я видела через щель в досках полка? Ответа нет…

Бабушка меня успокаивала, напоила чаем с душицей, закутала в одеяло, долго сидела рядом и гладила по голове. Потом я даже отпустила бабулю добрести до бани и посмотреть, кто там страшный сидит в углу. Сама я стояла на крылечке, идти вместе с ней не могла. Но вот ничего удивительного в бане баба Тая не обнаружила.

– Примерещилось тебе, Танюша! Почудилось что-то в тени. Забудь.

Я согласно кивала головой, и что толку спорить, хотя сама твердо знала, что в этот день столкнулась с чем-то поистине необъяснимым.

У Торбаковских логов

Рассказ Владимира Пашина

Тогда я как раз девятый класс заканчивал и с особым вниманием слушал все новости по армейскому призыву. Я был здоровый, спортивный – службы не миновать, ждал с трепетом.

После 16 лет все наши парни должны были пройти призывную комиссию. Военкомат находился примерно в ста километрах от Совиново - в районном центре Омутинское. Асфальтированных дорог меж деревнями еще не было в округе. Весной, летом и осенью часто шли проливные дожди, дорога превращалась в непролазную грязь.

Однажды утром группа наших парней выехала в Омутинку на автобусе. Прошли ребята осмотр, подтвердили документы, а обратно их довезли до трети маршрута и высадили, потому что пути развезло и транспорт увяз.

И так двадцать километров пацаны должны были топать пешком до Совиново. Молодежь веселая, бодрая, - все годны к службе, чем явно гордились.

Первым делом с шутками -прибаутками зашли в сельский магазинчик, набрали горячительных напитков, а в компании у них был такой Виктор - парень домашний, не любил выпивать и куролесить. Шумная ватага его тяготила, парни часто останавливались покурить и хлебнуть из бутылок. Виктора же тянуло домой, вымотался за день.

Вот он и придумал повод, который заставил бы поспешить, дескать, надо помочь матери по хозяйству. И пошел он один, когда до Совиново оставалось еще километров девять.

Темнело. На пути крутой спуск на мосток через речку, слева кладбище заброшенной деревни Торбаково. О нем давно ходила недобрая слава. Только будущему солдату негоже вспоминать бабкины сказки. Виктор торопко шагал вперед, радуясь, что не надо дожидаться захмелевших товарищей.

Когда перешел мостик и начал подниматься на горку вверх, вдруг увидел, что сбоку со стороны кладбища наперерез ему движется белесая фигура, по контурам похожая на высокого человека, скользящего над землей.

Тумана не было, небо ясно и Витька даже капли алкоголя в рот не брал, померещиться ему не могло. Потом вспоминая, рассказывал, как холодный пот прошиб и по всему телу дрожь пошла, стало необъяснимо жутко, идти вперед он не смог и повернул обратно.

Да еще приспичило его оглянуться – заметил, что белесое облачко-саван медленно поплыло обратно, в сторону кладбища, будто разумное существо со своими мыслями и желаньями.

Спустя час Виктор встретил на обратной дороге разгоряченную компанию сверстников, соврал, что ногу натер и, притворно хромая, вместе с ними спокойно без всяких помех пересек мост. А там уж недалеко и дом.

Только спустя некоторое время Виктор рассказал свою историю матери, а та поделилась с моей бабушкой, от нее и я узнал подробности вечерних приключений земляка. И можно бы списать на впечатлительность уставшего пацана, но с этим кладбищем были связаны и другие страшноватые байки.

В то же лето одноклассник мой Ваня Басов должен был отвезти колхозные документы в соседнее село, - дядя его работал в администрации, часто отправлял с подобными поручениями. У нас в Совиново была хорошая конеферма, где подростки много свободного времени проводили, вот Ваня и попросил лошадь, чтобы скорее добраться.

Накануне был сильный дождь. Дорога грязная, возвращался уже затемно, лошадь шагом пустил, сам едва не дремал – тепло, тихо, кузнечики строчат в зеленях. Возле Торбаковского кладбища у того же моста лошадь зафыркала, затрясла гривой, выражая беспокойство и страх.

Дрожь ее мигом передалась седоку, - Ваня бросил узду, не стал сдерживать животное, припал к взмыленной шее, пытался уговаривать, утешать. С трудом заставил двигаться вперед, перейти мост через речку.

И лишь когда кладбище осталось позади, лошадь понеслась во весь дух, будто спасаясь от погони.

Когда Ваня оглянулся - со стороны кладбища увидел белую пелену, движущуюся за ним по мосту, а в ней угадывались контуры человеческой фигуры.

Лошадь мчалась во всю прыть, будто грозила ей смертная беда. А если бы споткнулась? Темнота, грязные, разбитые колеи, хруст костей… Обошлось.

И снова поползли по Совиново страшные истории о заброшенном кладбище. А, может, и не в нем дело.

В 1920 году в торбаковских логах были расстреляны кулаки и приписанные к ним зажиточные селяне, не захотевшие по доброй воле отдать скот, мясо, яйцо, шерсть и зерно (продразверстка). Может, их души, спустя сорок лет, и рвались к людям, требуя отмщения или желая в чем-то оправдаться.

А, может, это бродили тени коммунистов, замученных во время кулацко-эсеровского мятежа 1921 года. Повстанцы не щадили не женщин, ни детей. Только в нашем районе действовало несколько разрозненных банд, в состав которых входили и простые крестьяне, не желавшие принять тяжесть продразверстки, а значит, и саму советскую власть.

Замечательную учительницу из Ишима – Шаронову Евфалию Васильевну похитили, долго мучили и живьем распилили в лесу на козлах за то, что рассказывала детям о борьбе с царским режимом.

Мятеж был жестоко подавлен отрядами хорошо вооруженных красноармейцев, но кровавые сибирские вендетты еще долго продолжались на местах.

Отголоски Гражданской войны памятны по югу Тюменской области чудовищными зверствами с обеих сторон – среди противников и строителей Советской власти. Рубили лес - крепко летели щепки...

Возможно, лога и поляны близ Торбаково, Совиново и Лабино все еще прячут под дерном свои горькие тайны - разбитые прикладами и пулями черепа, скрученные за позвоночником запястья.

А в селе нашем построен обелиск в память о коммунистах - жертвах бандитского восстания.

Мы также пытались искать информацию о земляках того страшного времени в Интернете. Нашли вот такой список:

(привожу не полным, перечитываю имена, думаю - так называли в наших краях мужчин, рожденных в конце XIX - Иван, Даниил, Терентий, Яков, Осип, Василий, Маркел, Степан, Филат, Гаврил, Родион, Прохор, даже Клавдий - это наша история)

Батурин Даниил Минеевич (1870) дер. М-Трошино. Дата расстрела: 18 сентября 1937 г. Дата реабилитации: 12 мая 1989 г.

Бельмесов Терентий Федорович (1881) Место рождения: Тобольская губ., с. Агарак Приговор: 10 лет, 5 лет поражения в правах Дата реабилитации: апрель 1989 г.

Береженцев Петр Данилович (1874) Место рождения: Юргинский р-н, с. Агарак Дата расстрела: 25 ноября 1937 г. Дата реабилитации: апрель 1963 г.

Богданов Маркел Кондратьевич (1883) Место проживания: дер. М-Трошино. Дата расстрела: 25 ноября 1937 г. Дата реабилитации: апрель 1963 г.

Булатников Василий Федорович (1876) Место рождения: Тобольская губерния, Ялуторовский уезд, с. Агарак Профессия / место работы: священник Дата расстрела: 1921 г. Дата реабилитации: 19 ноября 1992 г.

Володин Филат Киприянович (1912) Место рождения: Омская обл., Юргинский р-н, дер. Малое Трошино Приговор: 10 лет ИТЛ

Груздев Валентин Михайлович (1920) Место рождения: с. Агарак, ныне Юргинский р-н Приговор: ВМН Дата реабилитации: 3 октября 1947 г.

Кармацких Прохор Гаврилович (1870) Место рождения: Юргинский р-н, с. Агарак Дата расстрела: 25 ноября 1937 г. Дата реабилитации: апрель 1963 г.

Комаров Осип Афанасьевич (1876) Место рождения: Юргинский р-н, дер. М-Трошино Дата расстрела: 8 сентября 1937 г. Дата реабилитации: 4 мая 1989 г.

Комаров Родион Федорович (1868) Место рождения: Юргинский р-н, дер. Б-Трошино Дата расстрела: 25 ноября 1937 г. Дата реабилитации: апрель 1963 г.

Королев Яков Антипович (1869) Место рождения: Юргинский р-н, дер. М-Трошино Дата расстрела: 25 ноября 1937 г. Дата реабилитации: апрель 1963 г.

Кочкин Платон Васильевич (1856) Место рождения: Уральская обл., с. Мало-Трошино Приговор: ВМН. Дата реабилитации: 23 июня 1989 г.

Степанов Клавдий Захарович (1899) Место рождения: Юргинский р-н, дер. Агарак Дата расстрела: 24 марта 1938 г. Дата реабилитации: 9 февраля 1957 г.

Чемакин Гаврил Васильевич (1897) Место рождения: Юргинский р-н, дер. М-Трошино Дата расстрела: 25 ноября 1937 г. Дата реабилитации: апрель 1963 г.

Немцы в Совиново

По рассказам Владимира Пашина

Первые немцы в Совиново появились в связи с ликвидацией автономной Поволжской республики в 1941 г. Проще говоря, это были ссыльные немцы. Фронт катился в глубь страны, Сталин боялся, что этнические фолькдойче поддержат Гитлера.

На начало войны население Поволжья составляло около трехсот тысяч человек – куда расселять народ? Насильно вывозили в Казахстан, на Алтай и в Сибирь.

По воспоминаниям моей бабушки - Пашиной Марии Ильиничны, в Совиново немцы хотели поселиться отдельно, своей общиной. Председатель выделил им переулок, где были свободные домишки и пустыри для застройки – позже он так и стал называться Немецкий переулок.

И хотя основная масса ссыльных проживала компактно, часть семей была рассеяна по всему селу. Надо отметить, что совиновцы встретили их хорошо, сочувствовали и помогали.

Бабушка описывала немцев, как очень трудолюбивых и аккуратных людей. Первое время местные носили им продукты и одежонку. Пожитков у них с собой было мало, а зимы пошли суровые и время голодное. Бабушка моя на дому пекла хлеб для колхозных рабочих бригад, ей выделяли муку, так она пару буханок в смену тайком передавала для немецких семей с детьми.

Немцы оказались благодарными, памятливыми, глава одной из таких семей потом до конца жизни бабушки бесплатно починял ей валенки. Имя его было Готфрид Шульц, но в Совиново его звали Давыд на русский манер, чтобы не терзать слух вдов и сирот убиенных и пропавших без вести русских воинов.

На войну из Совиново ушли более четырехсот мужчин. Из них вернулось двести восемнадцать.

Так вот, бабушка всегда предлагала Давыду плату за валенки, а он отвечал:

«За все давно заплачено вперед. Вы хорошо встретили нас. Мы этого не ждали, мы ехали в Сибирь на смерть».

И все же за время войны отношение к ним было настороженное, дети их гуляли обособленно, русские ребята их избегали, и сами они редко шли на контакт. Старались говорить по-немецки, впоследствии обрусели, некоторые чисто выучились по-нашему, а другие с акцентом, не избавились от выговора, говорили на ломаном русском.

Когда же мы - дети пересекались в играх, мне запомнилась речь одного мальчика-немца. Когда наши стали с ним задираться, он кричал «Кевек сао! Кевек сао!»

— Что он говорит? – спрашивали мы.

— Уйди прочь, свинья! – перевел второй немецкий мальчик с улыбкой.

С уроков немецкого мы знали, что свинья – «швайн», что такое «сао» - непонятно, наверно, то самое «поди прочь»

Еще помню, как одна немецкая старуха до последнего дня жизни сквозь зубы цедила: «русские свиньи», когда что-то было не по ней.

Они считали себя культурным и мастеровитыми, очень качественно починяли одежду, шили, вышивали. Но и наша русская вышивка им нравилась – в Совиново было много умелиц. Традиции перенимали и в рецептах приготовления пищи. Тут были свои национальные особенности.

Например, у нас при забое свиней выбрасывались в отходы (отдавали собакам) кишки и прочую требуху, а у немцев все шло в пищу. Они варили – сгущали кровь, изготавливали из нее кровяную колбасу с ливером.

Помню, наши мужики удивлялись, что забитых свиней они не палили огнем (местные накаляли на костре рессору от машин, прижигали щетину). А немцы кипятили большой чан воды и кипятком шпарили убитую свинью, а потом вешали за ногу на крюк и скоблили ножами.

Домашняя немецкая колбаса стала пользоваться у совиновцев спросом. На всю зиму ее можно было запасти, а изготовить непросто, технология трудоемкая. Нужно надеть кишку на палочку, вывернуть наизнанку, убрать слизь, очистить, вымочить. Перец и чеснок добавляли в колбасу. Все шло в дело, «немцы - очень аккуратный народ!»

После войны почти сорок лет прошло, раны подзажили. Тема принудительного переселения немцев у нас поднималась редко, все же хочу привести один свой разговор с Богданом Богдановичем. Как-то раз зашел к нему за сепаратором для молока, начали обсуждать политику и историю.

Спрашиваю запросто:

— Богдан Богданыч, вот давай на чистоту, если бы ты жил в сороковых годах на Волге и ночью постучались к тебе немецкие парашютисты, спрятал бы их?

Он не сразу ответил, потом посмотрел мне в глаза и неопределенно качнул головой.

— Наверно, спрятал.

(Холодок по спине. Меня с детства мучил этот вопрос)

К 80-м годам в Совиново насчитывалось до пятнадцати чисто немецких семей. Поначалу в таких домах больше говорили по-немецки. И дети немцев, рожденные уже в Совиново, не сразу понимали русскую речь. Бабушка рассказывала, как однажды соседка-немка попросила её присмотреть за маленькой девочкой, пока все родные на работе. Привели Лизу к нам и оставили на время.

— Ихь вилль тринкен! - просит Лиза. (Примерно 4 годика ей было).

Бабушка растерялась, забеспокоилась.

— Что за тренька? Не понимаю. Что тебе надо?

Девочка в слезы, бабушка утешать, наконец Лиза огляделась и показала пальчиком на стакан, поднесла ручку ко рту. Мол, пить хочется.

Бабушка посмеялась, напоила. Дальше по хозяйству хлопочет. У бабушки вся жизнь возле печи.

Лиза поиграла немножко и снова настойчиво просит:

— Ихь вилль прунзен! Прунзен!

Бабушка в расстройстве. Крутится вокруг Лизы, а у той уже мокрые штанишки.

Иногда случались смешанные браки. В таком случае немецкие девушки попадали под чары местных парней. Эрна Богдановна полюбила Тимофея. Он был хорош собой, здорово играл на гармошке. Без разрешения родителей Эрна ушла жить к нему, пока без брака, однако в новой семье ей пришлось не сладко.

Когда Эрна со слезами вернулась домой, отец-немец ей сказал:

— Ти сам вибрал, ти и живи!

Строгий он был. По - русски говорил плохо, себя называл «Пихтан Пихтаныч» (Богдан Богданыч)

А что же Эрна? Она вернулась к Тимофею, смирилась, скоро в сельском совете молодые заключили брак, родилось трое детей. Тимофей любил выпить, распускал руки, Эрна все терпела, после смерти свекрови вела большое хозяйство, все ее любили и уважали за добрый нрав, честность, трудолюбие и вкусную стряпню.

Эрна была безотказна и днем и ночью, если соседи просили помочь корове разрешиться от бремени. Работала она на ферме, будто бы с одного взгляда отличала стельную корову, ласково беседовала со скотиной, роды при ней проходили легко.

На любовной стезе в Совиново случались курьезные моменты, сродни деревенским анекдотам. Мне довелось работать с немцем-кузнецом Давыдом, ему тоже трудно давался язык.

— Очень сложный язык русский! – сетовал он.

До старости не мог говорить, путал рода.

Спрашивает его соседка:

— Где твоя дочь Ирма, что-то не видать давно?

— Наша Ирма вышел замуж, - смущенно отвечает Давыд.

— За кого?

— За конопатый, рыжий Лёнка! (прим. Леонид)

— А почему так спешно?

— Так без мужИка жить не может наша Ирма! – вздыхал Давыд.

Стал русский Леонид зятем в немецкой семье. Все друг другом довольны, дружно живут. Спрашивают как-то соседи по весне:

— Куда ваш зять нынче рано собрался? Топор прихватил?

Давыд замялся, с трудом подбирая русские слова для сложного объяснения.

— Лёнка пошел дрова есть. Дрова в лесу есть и пить.

Вот чудеса! - дивится народ. Оказалось, что Лёня всего-навсего за берёзовым соком отправился. Весной многие совиновцы ходили деревца подрубать, трехлитровыми банками цедили сладкую водичку. В магазин тоже привозили "Березовый сок" и даже очень похож по вкусу на настоящий. Бабушка моя иногда покупала, я помню.

Однажды при заготовке сена Леонид находился на вершине стога, неаккуратно спрыгнул оттуда и сломал ногу.

— Что случилось с вашим зятем, Давыд? – интересовались соседи.

— Наш Лёнка свирхум пал и никому ничего не сказал, а нога сломал.

Давыд был добряк, охотно помогал всем, кто попросит. Сам про свой характер он говорил так, если убрать акцент:

— Я немец простой, как у русских бывают простой, так и я у немцев простой человек.

Некоторые русско-немецкие браки были очень удачными.

Молодой чистокровный немец по фамилии Гейнц женился на русской девушке из Совиново. Он – коммуникабельный, веселый блондин располагал к себе, говорил на чистом русском языке. Жили они с Ольгой дружно, появились три дочери - светлокосые умницы и красавицы.

В 80-е годы многие немцы вышли в местную интеллигенцию и власть. Работали учителями, в том числе иностранного языка, крепко стояли на руководящих постах: бригадиры, заведующие МТС (машино-тракторная станция), имели обширные хозяйства (огороды, сады, свиньи, коровы, куры, кролики). Удили рыбу в озере, запасали грибы и ягоды в щедрых Совиновских лесах. Одним словом, безбедно жили.

В конце девяностых немцы получили возможность уехать на историческую Родину, большинство семей покинуло село, но часто общались с оставшимися здесь родственниками. На этой почве случались довольно печальные ситуации, о которых совиновцы говорили, возмущенно покачивая головой.

Когда одного из немцев журналисты в немецком аэропорту спросили о чувствах по приезду на историческую родину, тот, глядя в камеру, едко ответил:

— Я из ада прилетел в рай!

А ведь в Совиново он был бригадиром, имел кроме личного еще и рабочий транспорт, имел любовницу, почет и уважение.

Потом у нас кто-то показал запись со дня рождения в Германии, где тот же немец произнес тост:

— Я хочу выпить за Россию, которую хочу забыть навсегда.

Но время немного остудило эмоции. Некоторые переселенцы возвращались обратно, потому что не вписались в европейскую городскую жизнь, а кого-то обижало отношение коренных немцев. Для тех приезжие из России были уже чужаками, с ними старались не общаться, словно они были заразны, живя бок о бок с русскими утратили этнический дух.

И вот однажды приехал повидаться с родными немец, для которого Совиново было адским местечком. Я увидел его на главной улице села, не выдержал и подошел с вопросом вместо приветствия:

— Что Александр Богданыч, не получается все-таки Россию забыть?

Он помолчал, будто задумался, улыбнулся хитро и глаза опустил в землю.

— Нельзя Россию забыть. Невозможно.

И тут же громко добавил:

— Но как вы тут живете! Здесь тучи комаров и мошек. Я от них уже отвык.

Одна из его дочерей осталась в России с русским мужем, тот наотрез оказался уезжать.

Приятные перемены произошли и с бывшей учительницей немецкого языка Шульц Анной Александровной. После Совиновских школы в Германии она работала в центре содействия переселенцам. Народ там чистый, интеллигентный, на учебу очень мотивированный, не то что наши хулиганы. Совсем другая среда.

Анна Александровна приехала к нам в гости другим человеком – новая прическа блонд, маникюр, свежий цвет лица, качественный брючный костюм. Настоящая европейка. Больше не придется картошку в огороде копать или доить корову. Показывала фотографии из Парижа и Египта.

— Прекрасные дороги, архитектура, памятники истории. Все очень близко и не дорого, летаем на море несколько раз в год. Только в лесу в Германии просто так нельзя собирать грибы или рвать лекарственные растения. На рыбалку или охоту нужно отдельное разрешение-пропуск.

Анна улыбается, мечтательно посмотрев в сторону нашего озера.

— Здесь было проще. Родители никак привыкнуть не могут. Просятся назад, но ведь это невозможно. Нам посоветовали разместить их в хорошем доме престарелых, где о них будут заботиться медики и специально обученные сотрудники.

Потом выяснилось, что пожилая чета немцев, увезенных из Совиново в 90-е, действительно окончила дни в интернате для престарелых. В Германии так принято.

И еще одно примечание. В 90- годы, когда у наших немцев появилась возможность беспрепятственно вернуться в Германию "конопатый, рыжий Лёнка" уехал вместе с Ирмой. Но прожил там недолго, умер в возрасте 50 лет. Думаю, причина в резкой смене образа жизни.

Здесь, в Совиново Леонид жил вольготно, охотился, рыбачил, бесконтрольно рубил дрова, вязал веники, мог в пьяном виде проехаться на машине - задор, кураж. А там... словно в клетке. Строгость, порядок, чистота., постоянный надзор. Все лесные угодья на жестком контроле. Не забалуешь, не побарагозишь.

Леонид очень скучал по родине, жизнь в Германии угнетала свободолюбивого совиновца, - не успел вернуться, сердечный приступ.

Список немецких фамилий в Совиново с 1941 по 1998 год:

Брайзель, Фрицлер, Изингер, Греб, Шнайдер, Штейнле, Гейнц, Лонгофер, Квинт, Шульц, Штраух, Штейнле.

За каждой фамилией своя непростая судьба.

Как Саня Шустиков Микробу отомстил

1978 г.

Тюменский сельскохозяйственный институт. Очередная сессия студентов- заочников. Приехали они из окрестных сел. Сами уже люди взрослые - от 30 до 40 лет, почти все женаты и детей имеют, с опытом работы, но хотели получить высшее образование. Или по собственной инициативе или колхозное руководство настояло.

Некоторых мужиков – парнями их уже трудно назвать, поселили в наше общежитие. Знакомились, общались вечерами, обсуждали преподавателей и учебный процесс. Особенно мне запомнился рассказ Сани Шустикова о сдаче экзамена по микробиологии.

Предмет и так сложный, а еще вел его некий Борис Николаевич по кличке Микроб. И, правда, было в нем что-то микробье – дотошный, въедливый, плешивый зануда. Старался возвысить свой предмет, внушить к нему почтение. Всегда придирался к ответам. Редко сдавали ему студенты с первого раза.

Микроб очень уважал свою науку и старался хорошо оформить кабинет. На одном из занятий спросил заочников:

— Кто умеет рисовать схемы?

Саня решил, что за качественные плакаты потом будет послабление на экзамене и вызвался:

— Я умею рисовать.

Работы было очень много. Но Саня старался от души – всю неделю днем и ночью корпел над ватманом, прилаживал деревянные реечки, подтягивал шнурки. В итоге сделал кипу плакатов на совесть. И наивно полагал, что микробиология у него сдана хотя бы на троечку.

Подошло время экзамена. Накануне Саня сам развешивал в кабинете четкие таблицы и красочные иллюстрации. Получил сдержанную благодарность от Николая Борисовича. По всему видно, преподаватель остался доволен искусством рисовальщика-оформителя.

А вот на первом же вопросе Саня стал путаться и скоро поплыл. Микроб ехидно заулыбался.

— Хе-хе-хе, думаешь, начёркал схемки, так и экзамен в кармане? Мой предмет каждый должен знать назубок! А ты лекции пропускал.

— Так мне некогда было учить, я же сутками для вас рисовал, Николай Борисович…

— Вот и должен был как следует материал усвоить! – процедил тот.

Как всегда придирался и нудил - окончательно завалил Саньку.

— Встретимся на пересдаче. Наравне со всеми придешь

Взяла Саню досада и злоба, столько сил и времени потрачено зря. А ведь он планировал пораньше вернуться к семье, и на работе в колхозе его ждали. Долго Саня возмущался, пытался учить науку мелких организмов, но предмет не сдал и во второй раз.

А надо сказать, что в городе даже в то благополучное советское время встречались люди без определенных занятий, сейчас их зовут бомжами. Прятались по кустам в неухоженных парках, спали в канализационной трубе. Иногда клянчили у студентов денежку, якобы на еду, но мы-то знали, что пропьют. И хотя у нас самих обычно в карманах не густо, мы им порой булочки покупали после стипендии. Все-таки люди, пусть и опустившиеся.

И вот Саня вместе с товарищем разыскал на берегу Туры одного такого типа в более-менее трезвом виде. Спрашивает:

— Где ты спишь?

— А где потеплей возле труб.

— А зимой?

— А мне до зимы не дожить. Я кашляю сильно.

Увидев эту беседу, подошли двое небритых приятелей типа.

— Пацаны, дайте денег! Второй день на мели.

Но Саня уже наметил цель. Обратился к первому.

— Выполнишь просьбу? Дам 10 рублей.

— Все сделаю! – подтянулся тот.

— Я тебе покажу человека, ты ему дай в морду микробью.

— А кому… кому дать-то?

— С пяти часов вечера возле сельхоза покарауль, увидишь дядьку в сером костюме с портфельчиком – лет за пятьдесят - спросишь, вы Борис Николаевич? Если ответит – да, быстро дай ему в морду и беги, а я буду из-за кустов наблюдать, чтобы ты выполнил заказ. Сможешь?

— Только разок вдарить и все? Так это можно. Дашь рублик аванса для бодрости?

— Э-э, нет, - строго ответил Саня. - Сначала дело, потом расчет.

На следующий вечер Микроб возвращался с работы по тихой аллейке в сторону реки.

Саня с другом притаились за деревьями, наблюдают. Вдруг навстречу Микробу выскочил помятый мужичонка в драном пиджаке. Дыхнул перегаром:

— Ты Борис Николаевич будешь?

— Я! – гордо ответил Микроб, довольный, что даже на улице его бродяги узнают.

И тут же получил удар кулаком в лицо.

Мужичонка потом прибежал в условленное место, получил обещанную награду и, задыхаясь от нетерпения, задал вопрос:

— Так это… может, еще кому в морду дать? Я готов. И товарищей подтяну.

— Не-не, пока не надо, - замотал головой Саня.

— Если что, ты нас найди, оформим в лучшем виде.

— Понял.

Этот рассказ произвел на нас – тогдашних студентов двоякое впечатление. Кто-то вслух одобрял Санины действия, восхищался его изобретательностью, кто-то задумчиво молчал или неодобрительно хмыкал, мол, как-то нехорошо обошлись с пожилым человеком.

Я тоже умел и любил рисовать. Альбомы к урокам оформлял аккуратно. Работа неспешная, кропотливая. Представил себя на месте старательного Саньки. Нет, конечно, я бы Микробу не доверял и предмет на всякий случай подучивал. Да и вовсе не стал бы связываться с вредным стариканом. Его повадки все в институте знали. Похоже, в бактериях с вирусами он гораздо более разбирался, чем в людях.

Как мы конину варили

По рассказу Владимира Пашина

В 1976-79 гг. после армии учился я в Тюменском сельскохозяйственном институте. Нам – деревенским парням, сразу после поступления выделили комнату в общежитие «Сибиряк».

Соседями моими были два русских студента и один молодой казах Желдубай. Человек легкий в общении, улыбчивый, добродушный. Когда кто-то из нас сделал ошибку в его имени, так он сам предложил, чтобы называли его Колей.

Желдубай приехал в Тюмень из Сладковского района, где находилось крупное этническое поселение. Строго придерживался национальных мусульманских традиций – свинину не ел, отказывался от алкоголя. При этом очень любил посещать городскую баню, всегда в чистом ходил и рубашки тщательно гладил. Выглядел, как пижон, но не задавался. Мы его за это любили.

Однажды в разговоре выяснилось, что в их казахском поселке вовсе нет бани. Не принято.

— Так ты построй баню! – запросто предложил Вася.

— Если построю – сожгут, - уверенно заявил Желдубай.

Тут мы переглянулись, насторожились.

— А как вы тогда моетесь?

Ответ Желдубая сразил наповал.

— Когда тело зачешется, в одной комнате убирается мебель, посередине ставится бочка с нагретой водой и моется вся семья. Сначала старики, потом родители и дети в последнюю очередь.

— В одной и той же воде? – уточнил Вася.

— Ага! – усмехнулся Желдубай.

Мы ему не поверили, дико такое слышать. Каждый из нас имел в деревне свою баню на задворках у огорода, по субботам натаскивали в нее полный бак воды, мылись по очереди в тазах на полке, лили из ковша кипяток на каменку – парились березовыми вениками.

Первый раз Желдубай попробовал настоящую баню в городе – крепко полюбил, но завести дома подобный обычай не сможет.

Потом мы узнали, что Желдубай недолюбливал местных татар.

— Они часто нарушают мусульманские обычаи, едят свинину, создают семьи с русскими.

Мы спрашиваем:

— А что будет, если привезешь домой русскую жену?

Желдубай даже глаза зажмурил от страха.

— От меня родители откажутся. Скажут: «Ты нам не сын, живи, как хочешь!»

— А что вы дома обычно едите? – Васька из нас был самый любопытный.

— Конину варим, кумыс пьем, - степенно отвечал Желдубай.

Мы стали просить, чтобы привез конину. Никто из нас ее в жизни не пробовал. У нас на ферме разводили коней больше для работы и развлечения молодежи. Кое-кто из стариков в селе держал по старой памяти лошадку, чтобы дрова или сено возить, но это уже случаи редкие.

Однажды осенью Коля-Желдубай привез из дома мясо и кумыс. В комнате нас жило четверо, установлено строгое дежурство – один моет полы, вытирает пыль, другой ходит за продуктами, третий готовит еду - питались мы вскладчину.

В основном домашняя картошка, каша, курица, рыба - что подешевле и побыстрее варится. На дверях висел график, в котором четко распределены обязанности: уборка, магазин, поваренное дело. Мы все после армии, к распорядку не привыкать.

На каждом этаже студенческого общежития была отдельная кухня на несколько плит. Мне выпала задача сварить мясо Желдубая. На вид оно было непривычное: темно-красное, волокнистое, с желтым жиром.

Вот повезло – одна плита свободная оказалась! Я не без усилий нарезал жесткое мясо, поставил варить. Скоро начала вылезать пена, как в сказке про горшочек с кашей, который никак остановиться не мог. Я убираю пену, а она все норовит перевалиться через край кастрюли. На все помещение поплыл отвратительный запах тухлятины. Я уже и окошки открыл – не помогает. Прибежали студентки, зажали носы, ворчат, ругаются.

— Кто пропастину варит? Дышать невозможно.

Мне стало стыдно, я пожал плечами, будто не при делах и ушел. Дождался, когда девушки скрылись, прибежал обратно, снова вычерпал пену, мучаясь запахом. Хоть марлей нос прикрывай.

Девчонки вернулись, схватили соседнюю кастрюлю с супом и унесли на другой этаж. Доваривать свой борщ в более приятной обстановке.

Кухня опустела. Я остался наедине со своим варевом, правда, пытались заглянуть другие студенты, но потянув носом воздух, тут же сбегали. Но сперва пытались ситуацию исправить.

— Кто варит падаль?

— Не знаю, - отпирался я, пряча за спину ложку, которой пену снимал.

— Давайте выльем в туалет, пока хозяина нет. Воняет на весь этаж!

Но никто не хотел связываться с вонючей кастрюлей. Я пришел в комнату, спросил у ребят, сколько варится мясо. Сказали, часа полтора от силы.

Я уже два часа варил, кусочек попробовал – мясо не жуется. Долил воды, добавил картофеля, лука, приправ, пена не исчезала.

Прошло еще минут сорок моей мороки на пустой кухне, уж теперь точно супчик готов, картошка давно размякла. Я крадучись утащил кастрюлю в нашу комнату, разлил по тарелкам.

Вот стали мы пробовать новое блюдо. Саша Ильин с юмором у нас, начал первым:

— Ну, если сильно голодным быть, то можно, наверно, впихнуть в себя гущу. Налетай, ребята!

А мы все крепкие, здоровые парни, конечно, всегда голодные – зажали носы, втянули супчик, принялись за мясо. Волокна побелели, совсем не жуется, ко мне претензии пошли:

— Ты, Володя, не доварил!

И так и сяк я оправдывался – в глазах товарищей виноват выхожу. Плохой из меня повар.

И вдруг дотошный Вася начал спрашивать:

— Слушай, Желдубай, а сколько лошади вашей было лет?

Тот честно ответил:

— Даже не знаю. Сильно старая была. Ослепла. Из глаз гной бежал. Работать уже не могла. Едва на ногах стояла. Ее привязали к стене и потолку на лямки под брюхом и пытались перед забоем последний месяц откормить. У нас всегда так делают.

Ух, облегчение - с меня вина была снята, теперь на Желдубая посыпались упреки.

— Ты чего привез?!

Но мясо выбрасывать жалко. Студенты - народ экономный. На утро мы принялись варить тот же кусок заново. На этот раз поваром был сам Желдубай. В отличие от меня он был парень бесхитростный, простодушный и сразу сознался соседям по этажу, что это его кастрюля. Кухня стремительно опустела.

Вторичный отвар с картофелем и морковкой тоже был съедобен, а мясо все равно не жевалось.

Себе Желдубай привез мохан – кусок бараньего мяса на кости. Ел необычно. Брал кусок мяса в рот, отрезая у самого рта. Мы посматривали с испугом, как бы губу не отрезал.

Дошло до кумыса. Всем налили по стакану, но после конских щей энтузиазм пробовать экзотическую еду поугас. Я сразу же отказался.

Вася сделал маленький глоток и спросил:

— Как делают кумыс?

Желдубай охотно рассказывал:

— Берут овечью шкуру, заворачивают шерстью внутрь, заливается лошадиное молоко и закваска, настаивается. Появляются червячки – значит, готово, потом процеживается.

Васю перекосило, у остальных желание угоститься кумысом исчезло напрочь.

Желдубай обиделся.

— Вы же сами просили, вот я и привез! Больше ничего не привезу.

Вася решил, что нехорошо поступать так с товарищем и сказал:

— Выключите свет. Я буду пить.

Мы так и не поняли, куда он дел кумыс, но когда свет снова зажегся стакан был пуст. Вася самоотверженно вытирал губы.

Как зоотехника Пашу женили

1981 год

В нашем коллективе молодых колхозных специалистов почти все мужчины были женаты. Только зоотехник Паша Чумаков задержался. Человек порядочный, но в женском обществе робкий, несмелый. Тридцать лет - семьи нет.

— Непорядок! - строго сказал председатель Казанцев. - Даю вам месяц сроку, жените парня.

И пристально на меня смотрит. Дескать, давай Володя, не подведи. И тут я удачно вспомнил, что к моей матери в последнее месяцы часто приходила дальняя родственница Анна Андреевна.

За чайком, за вареньем заводила она разговор про дочку на выданье, - мол, девушка видная, умная, двадцать семь лет, ни с кем прежде не гуляла из-за скромного нрава. Как бы найти приличного жениха?

Дочь звали Галиной, работала она кассиром в районном банке, приезжала к матери в Совиново на каждые выходные.

Я наметил план действий, посвятил в него ответственных товарищей.

И вот закончилась осенняя уборка полей. Мы немножко отметили в конторе, собрали стол - огурчики соленые, хлебушек и колбаска, выпили по рюмочке. Паша Чумаков с нами. И правда, тихий парень. Едва пригубил, улыбнулся смущенно.

— Больше не буду, ребята. Это моя норма. Мне домрй пора.

Мы переглянулись – «Пора, значит, пора!»

У механика как раз машина под окном готова.

— Поехали, Паша!

— А куда? - наивно спрашивает он. - Домой я и сам дойду.

— С невестой знакомиться, - отвечаю твердо.

— Не пойду. Боюсь.

— Надо, Паша. Надо!

Я оглядел группу поддержки и остался доволен. Ребята надежные. Саня Воллерт, Шульц Давыд - не подведут, а старый агроном Федор Иваныч вызвался быть сватом.

— Самое главное, робята, довезите меня до места, а там уж я речь толкну. Вам, молодым, так и не сочинить.

Паша покраснел, как свекла и пошел в отказ.

— Не поеду, я не готов! Я не смогу. В другой раз… когда-нибудь.

— Да ты не бойся! Мы вас познакомим, посидите, поговорите. Галя - хорошая девушка. Симпатичная.

Паша растерянно хлопает глазами. Сомневается.

— А что мне делать у них?

— Деньги есть? - наседает Федор Иваныч. - Бери две бутылки водки и поедем свататься.

— Лучше бы в другой раз… - испуганно шепчет Паша.

Зажали мы его с двух сторон и чуть не силком подняли в «Уазик».

На пути к магазину Паша резко протрезвел, волнуется, краснеет, бледнеет, чуть не сиганул через борт на дорогу. Пришлось нам его держать и утешать. А самим весело и задорно. Шутки, смех. Не каждый день товарища женим.

Приезжаем на нужную улицу, находим заветный дом. Вваливаемся гурьбой через порог. Хозяйки мыли полы. Одни жили, хозяин три года назад ушел в поля вечного урожая.

Галина – молодая, высокая, ладная, в подоткнутой юбке первой встретила нас в сенях. Догадалась, зачем мы приехали, метнулась в горницу, едва не опрокинула ведро с водой. Мы сочли это доброй приметой. Могла бы сразу из того ведра окатить и прогнать прочь.

После короткой заминки вышла ее матушка для переговоров.

Федор Иваныч пригладил усы и начал степенный сказ:

— Если мы желанные гости, то приглашайте внутрь, если нет - пойдем дальше.

— Проходите- проходите, - засуетилась тетка Анна.

Видно, что сама рада неописуемо. Пашу все знают на селе, никто про него слова дурного не скажет. А что робок и тих, так в семье меньше свары будет.

Галя - молодая забилась в дальнюю комнату, еле-еле мать уговорила выйти к гостям. Еще тетка Анна нас укорила.

— Вы бы хоть предупредили, мы бы подобрались, как положено. Стол накрыли.

Полезла Анна в погреб доставать соленья, припасы. Началась веселая суета.

Пашу посадили за стол на почетное место, Галю рядом притиснули. Сидят они, очи долу, друг на друга не смотрят, стесняются.

Между тем Федор Иваныч растекается соловьем, разные побасенки вспоминает. Вроде бы, совсем дело слажено.

— Нет, - вдруг уперлась Анна Андреевна. - Мы не можем сразу ответ дать. А вдруг Пашины родители будут против?

— Так сейчас и узнаем!

Пришлось нам собираться и ехать за Пашиными родителями.

Федор Иваныч уже в роль вошел, громогласно объявил пожилой чете:

— Собирайся, мать! Сына женить надо, поехали к невесте.

— Ой-ой, ребятушки, - заволновалась та, - что ж вы так скоро, что ж вы так резко… надо же подсобраться.

Бутылку красного винца в сумку сунула и кое-чего из стряпни. Мужа с постели подняла.

— Хватит спать, Паша наш жениться надумал!

Быстро сватовство завертелось к ночи. Вот и вся родня в сборе. Налили по рюмочке. Паша сначала сидел скованно, боялся на невесту взглянуть. Галя готовилась плакать.

Налили по второй рюмочке, по третьей… Постепенно Паша расслабился. Растянул губы в улыбке, вставил важное слово в общий разговор и немножко повернулся к Галине, а она ему опят маринованных на тарелку кладет.

— Закусите, Паша! А вот морсик брусничный. Налить вам немножко?

У тетки Анны всегда удачно опята получались. И морс хоть куда. Спустя полчаса Паша совсем освоился начал нам подавать знаки, что пора бы и честь знать.

— Людям надо отдыхать! Давайте, товарищи по домам.

Мы поняли, что сам он уже никуда не сбежит и со спокойной душой разошлись. Через две недели Паша с Галиной расписались в сельсовете, сыграли скромную свадьбу и стали жить дружно. От колхоза выделили им квартиру, Гале нашлась работа в местной бухгалтерии.

Родились двое деток - мальчик и девочка. Выучились в школе, потом в городе, да там и остались. Теперь внуков привозят в Совиново. У дедушки Паши большой огород и сад.

Рассказ агронома

Зовут меня Владимир Пашин. Родился я в 1952 году в селе Совиново. Коренной житель, так сказать. Два года отслужил в армии, потом получил от колхоза направление в Тюменский сельскохозяйственный институт и выучился на агронома. Дальше одна дорога – домой, работать на Совиновских полях.

Хозяйство «Свет коммунизма» у нас крепкое, и хотя председатель Казанцев имел средне- техническое образование, благодаря обширной практике и большому стажу работы отлично разбирался в земледелии и растениеводстве. Но был немножечко самодур, требовал беспрекословного подчинения.

По рассказам других специалистов Петр Иванович недолюбливал тех, кто недавно окончил институты, имел ревность к молодым и неопытным, относился насмешливо-свысока, испытывал сложными поручениями. Вроде сам он матерый капитан корабля, а вчерашние студенты – несмышленые юнги, даром, что ростом выше, плечами шире и два года в армии служили пограничниками.

В хозяйстве «Свет коммунизма» было три бригады – Совиновский участок, Лысановский и Ольховский. Совиновское поселение по числу жителей считалось селом, Лысаново и Ольховка – малые деревушки.

Причем, Совиново и Лысаново рядом находились, а Ольховка на расстоянии 20 километров - вот туда Казанцев и отправил меня – молодого ученого агронома проверить, как идет ход уборочных работ, как бычки набирают вес.

Прежде в Ольховке я никогда не был и очень удивился - будто в другую цивилизацию попал, - бедней и скучнее нашей, Совиновской. Это было заметно уже по состоянию домов и улиц, заборов и палисадников. Дурная слава шла об Ольховке. Народ здесь жил обособленно, выпить любил, работали спустя рукава. Кто поумней и порукастей – уезжали в большие села, и там уже обзаводились семьями.

В Ольховку я приехал рано, на часах 6.00, контора закрыта, на АТМ сидел один бригадир Николай – крепкий, румяный мужчина средних лет.

— А где народ? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал твердо, как подобает руководству.

— Так все по домам, - хитровато щурится Николай.

— Как же так? – негодую я. - Надо наряды давать, отправлять на покосы и ферму, каждому задание на смену.

А про себя думаю: «Люди распущены. Придется порядок наводить, систему менять!»

Николай будто мысли мои читает. Смеется, фамильярно хлопает меня по плечу.

— Бесполезно. Ты еще молодой, не поймешь. Но в конторе нам сидеть толку не будет, я обычно сам хожу по дворам, даю заданье.

Я решил проехаться с ним по Ольховке. Залезли мы с Николаем в старенький «Москвич» (в простонародье «сапожок»), выданный председателем, и отправились давать разнарядку колхозникам.

Николай заходит в один дом, во второй – не торопясь закуривает с хозяином на крыльце – я жду, наблюдаю, черкаю в записную книжечку замечания. Потихоньку улицы оживают, люди собираются на работу.

У пятого дома мне пришлось ждать полчаса, я уже выбрался из машины, хотел в ворота стучать, искать бригадира. Наконец Николай выходит раскрасневшийся, взбудораженный, смущенно покашливает. Испарина на лице, словно дрова колол или гряды копал.

Я начал его стыдить.

— Отчего долго? Так мы до обеда не управимся!

Николай утирал пот со лба, неловко оправдывался.

— Понимаешь, в сенях никого, в кухне никого, прошел в горницу – там лежит на кровати женщина, одинокая, лет сорока, откинула одеяло и поставил ультиматум: «Пока не ляжешь со мной – не выйду на работу!»

— А ты что? – с интересом спрашиваю я. – Неужели поддался на провокацию?

Николай задумался ненадолго, посмотрел на меня серьезно.

— А ты хочешь, чтобы быки были голодные? Я Клашу давно знаю, она упертая. Мужик у нее зимой на лесопилке замерз в пьяном виде, а она баба горячая, в самом соку. Трудно ей одной, понимаешь?

Я чуть не плюнул в сердцах, упер кулаки в бока, начал разговаривать грубо:

— И что дальше? Всех вдов придется ублажать?

Николай обреченно вздохнул.

— Я же не для себя, а для колхоза стараюсь. Если показатели провалим, Казанцев с меня три шкуры спустит, сам знаешь.

Вот и поговорили.

Потом мне другие специалисты прояснили ситуацию. Одиноких женщин в Ольховке действительно было много, пьющие мужики рано уходили из жизни – кто замерзал, кто самоубивался, кто попадал в места лишения свободы.

Приняв мое замешательство за согласие, Николай продолжил рассказ:

— Это еще что! Вот был такой случай. Пили наши мужики всегда дружно, всей деревней устраивали поминки или провожали в армию кого-то, я точно не помню. В разгар очередного загула стало скучно, один мужик, назовем его Мишка, приглядел жену товарища, пусть Гришка будет, и предложил, «давай сменяемся на ночь бабами – ты мою возьми, я твою», а товарищ уже не вязал лыка, мордой в тарелке дремал, возможно, не понял вопроса и согласился.

Самое интересное, жена Гришки тут же сидела за столом, глазками стреляла и была не против обмена, так она с Мишкой и закончила ночь к общему удовольствию. А вот Гришка обменом воспользоваться не мог, потому что был крепко пьян и остался в дураках. Утром ему знакомые подсказали нюансы договора, взяла Гришку досада, пришел он к другу и просит.

— Ну, отправь ко мне свою жену! Ты-то моей пользовался.

Мишка отвечает с усмешечкой:

—Так уж всё-ё! Мы же только на одну ночь менялись. Вышло время.

— Нечестно! – завопил обманутый Гришка.

И рубаху на груди рвет, драться хочет.

Тогда Мишка калитку приоткрыл, вроде как приглашает товарища в ограду.

— Ты не шуми! Жена моя дома. Иди сам договаривайся.

А Мишкина жена Людмила была женщина крупная, аппетитная, но строгого нраву, спиртного в рот не брала, тяжелые ведра с водой от колодца носила на коромысле, запросто орудовала колуном. Гришка побоялся к ней подступить с таким необычным вопросом, пришлось ему обиду проглотить.

Ольховский бригадир Николай много еще рассказывал забавных и грустных историй о своих земляках. Жаль, рано и бестолково умер, выехал с друзьями на день молодежи к речке – отдохнуть, выпить, закусить, искупаться после трудового дня.

Рядом был омут, сдуру пошли на глубину, стали состязаться, кто глубже нырнет, одна женщина стала тонуть – кричать о помощи. Николай ее спас, а сам не вылез, у него сил не хватило, и вообще о нем забыли, пока откачивали женщину.

Николаю не было и пятидесяти лет. Без него хозяйство в Ольховке совсем зачахло. Супруга пережила Николая на несколько лет. Четверо детей (три сына и дочь) уехали на учебу в райцентр или в город - там и остались, никто в деревню обратно не вернулся.

В тяжелые, смутные девяностые годы после развала Союза некоторые граждане от безденежья, тоски и бескультурья стали выращивать в Ольховке мак и коноплю, дурманили разум, потом лишали себя жизни или шли на разбой. Деревня постепенно вымирала. И сейчас в ней осталось не более двадцати пяти обжитых домов.

Петя-дружбист

60-е годы южный район Тюменской области

В одном селе на берегу озера жили простые советские люди. Занимались огородами, держали скот, косили сено и рубили дрова. Много было охотников и рыбаков, балагуров и шутников.

Рассказ наш пойдет о мужичке примерно сорока годов от роду – о Петре Горчакове. В Совиново его считали немного странным, потому что зимой он ездил на велосипеде, причем лихачил - за руль не держался руками, а дрова пилил, не поворачивая шину пилы «Дружба», то есть, валил деревья, лежа на боку, предпочитая изгибать собственное тело вместо инструмента.

Едут мужики по проселочной дороге, слышат, совсем рядом в лесу пила работает, а никого не видно. Подъезжают ближе – Петя Горчаков лежит на земле и пилит в такой неудобной позе. Потом подсказали ему, конечно.

— Эй, чудила! Шину- то пилы можно повернуть, как тебе надобно.

Петя удивился совету, попробовал иначе держать пилу в руках и очень обрадовался облегчению труда. Но с той поры получил прозвище – Петя- дружбист.

Так вот, этот Петя частенько выпивал, тогда была в моде «Водка Московская», крышка железная залита сургучом (стоимость 3 руб 62 коп., потом появилась водка «Пшеничка» стоила 4 руб. 12 коп.)

Пьяненький Петя всегда находил изъяны в супруге Людмиле, даже порой поколачивал ее. Однажды зимой он возвращался зимой во хмелю, и добрые люди передали Людмиле, чтобы готовилась к суровой встрече. Однако женщина допустила оплошность и вместо того чтобы переждать напасть у соседей, закрылась в родном доме, решив не пустить мужа.

Видно, Людмила забыла, что Петя водил тесную дружбу с пилой. И препятствие в виде деревянной стены дома его не остановило. Петя достал из сарая пилу, на удивление в мороз она завелась быстро, и со всей дури принялся выпиливать в стене избы лаз, чтобы попасть внутрь. (Каменных строений в Совиново тогда еще не было).

Итак, Петя –дружбист выпилил два бревнышка, пнул их вовнутрь носком обледенелого валенком и злобным медведем полез в дом. Людмила, наконец, поняла, что муж настроен серьезно, открыла дверь и сбежала с детьми (мальчишки 6 и 8 лет) в более безопасное место.

Когда хмель прошел, Петр повинился, заделал дыру в стене и дальше жили супруги вполне спокойно.

Однако Людмила частенько упрекала мужа в том, что зарабатывает он мало и в пример приводила соседа Филиппа Шевелева. Тот был знатный охотник и рыбак. Карасей таскал с озера ведрами, уток стрелял десятками, зайцов словно косой косил, а также усердно ловил капканами лис, - шкуры сдавал государству, получал с промысла доход, в то время шкурка лисы стоила почти зарплату колхозника - 80 рублей.

А Петр работал в школе истопником и техничкой, в его обязанности входило натаскать дров (в школе тогда было печное отопление), протопить круглые крашеные серебряной краской печи, перемыть дощатые полы. Пока печи топились, Петя катался по спортзалу на своем велосипеде «Урал», - мотал круги, потому как не любил сидеть без дела.

Людмила пеняла ему в сердцах:

— Филя-то ловит зверя, рыбу, продает шкурки, вот ты бы купил ружье и стрелял нам уток. Купил бы сетей, носил домой рыбу, я бы жарила.

Желтых жареных карасиков Петя любил. И пареную в печи утку не прочь бы отведать. Ружья тогда продавались без всяких лицензий. Тульские и Ижевские гладкоствольные ружья стояли в магазине на виду, не требовали справок и анкет. Чтобы задобрить жену, Петя купил охотничью двустволку двадцатого калибра, хотя представления об охоте в целом у него не было никакого.

И вот осенним вечерком в разгар сезона Петя пошел на охоту к озеру. Лодок на пристани было много, на замки они не закрывались, можно было брать любую. Мужики только весла свои уносили по домам.

А у Пети не было весла, потому он взял железную лопату (в простонародье «заступ») для копки грядок. «По форме вполне напоминает весло, значит, должно выполнять те же функции», – рассудил Петя.

Он выплыл из прибрежного камыша и увидел на водной глади большую стаю уток.

«Я ведь не дурак, если поплыву на них – они сразу улетят».

Поразмыслив, Петр решил оставить лодку у причала и зайти с берега, крадучись по кустам рогоза и камыша. Так он и сделал. А потом хвастался Людмиле:

— Когда я вышел напротив стаи, то все патроны аккуратно выложил перед собой на доску, чтобы быстрее перезаряжать. После того, как выстрелил первый раз, утки подлетели немного вверх и ни одна не взмыла в небо. Наверно, я всех ранил. «Вот удача!» Я стал перезаряжать двустволку и стрелять дальше. Набил много – целых девять штук, остальные подранки попрятались в камыши.

Довольный легкостью мероприятия, Петр вернулся к лодке, вышел на воду и собрал добычу. Счастливым вернулся домой, предвкушая похвалу жены. Утки сытые, крупные, тяжелые.

— Жирные. Знать, к зимовке готовились. Гляди-ко - белые, пестрые, рыжие, подушки набить можно.

Когда он вывалил уток из мешка в ограде, Людмила схватилась за голову и застонала в голос:

— Ты что натворил, горюшко мое! Это же домашние уточки.

В селе ничего не утаишь, народ живо заинтересовался вечерней канонадой на берегу, вспыли комичные и печальные подробности бойни на озере, быстро нашлись хозяева уток. Пришлось Петру продать ружье для выплаты компенсаций. Утиные тушки, кстати, хозяева тоже забрали. Петр считал, что это несправедливо, но Людмила велела отдать, чтобы еще пуще не ссорится с земляками.

Вообще, надо отметить, что народ не держал зла на Петра. Он ведь не нарочно домашнюю живность пострелял, а так… По странности натуры.

Петя все делал напоказ. Был открыт людям. Однажды в какой-то праздник купил в магазине две бутылки водки, а сумки или авоськи у него с собой не было, не подготовился.

Но так как виртуозно ездил на велосипеде (тренировки летом и зимой), то решил блеснуть навыком, взял бутылки в руки и поехал домой, как обычно, не держась за руль. В те времена свиньи паслись прямо на улице, их не держали в загоне. И как раз из одного двора хозяйка выгнала огромную свинью.

Петя не заметил ее из-за палисадника и врезался в тушу. Свинья истошно завизжала и в смертном ужасе побежала назад во двор, а Петя пролетел метра три вперед и воткнулся лицом в землю, не приняв мер личной предосторожности.

Но даже сидя на земле с окровавленным лицом, он улыбался, ведь бутылки с «огненной водой» были целы.

В армии Петя не служил. Хотя его, как положено, призывали - спустя месяц отправили обратно. Вернулся он в новенькой форме, держался прямо, причину увольнения из армии формулировал невнятно (каждый год Петя рассказывал разные причины, по которым его комиссовали). Но люди все поняли. Он не был готов не только к охоте и рыбалке, но и к несению службы. Ему нельзя было доверять нарезное оружие, может своих же пострелять.

(Справка: нарезное оружие – убойное – боевое, до километра летит пуля. Гладкое ствол – дробовик - дробь летит 35-50 метров, убойная сила небольшая).

Телевизоров тогда еще не было, по домам сидеть скучно, в праздники люди часто выпивали, собирались на улице, шумели, барагозили. Петя был небольшого роста, но крепкий, любил подраться, был задирист, правда, никогда не выходил победителем.

Жена с детьми намучилась и уехала в другую деревню к родственникам. Петя не смог долго жить один, заскучал и поехал следом.

На том история наша завершается.

Поездка за зерном

Эта печальная производственная история случилась весной 1983 г. - под конец эпохи Леонида Ильича Брежнева. Тогда было мне двадцать восемь лет, работал я в Совиново главным агрономом, а жена еще сидела дома с маленькой дочкой.

Колхоз наш считался зажиточным по районным меркам, ценным работникам ставили кирпичные домики в сорок квадратов полезной площади, имелся клуб и маслозаводик, дойное стадо насчитывало более тысячи голов крупнорогатого скота. На поля высевали зерновые культуры: рожь, пшеницу, ячмень, горохо-овсяную смесь на сенаж (корм животным), кукурузу на силос и подсолнечник.

Семена завозили со специализированных хозяйств Заводоуковского района. Однажды в воскресный апрельский день председатель Петр Казанцев отправил меня за кукурузой .

— Выходной же у народа. Кто будет грузить? - усомнился я.

— Там вам погрузят, ты только проследи, чтобы все правильно, подпиши документы. Сроки, сроки горят, понимать надо!

Утром мы выехали из Совиново на трех машинах: два «ЗИЛа» - 130 и одна «ГАЗ» - 53.

На место добрались к десяти утра. И первая неудача - склад закрыт, никто нас не ждал, несмотря на заверения председателя. Мы подсуетились, узнали, где живет заведующая, направились к ней домой. Женщина была удивлена, что нас послали за семенами в такую даль именно на выходных.

— Кто распорядился? Казанцев… Ладно. Только имейте в виду, грузчиков нет. Ищите сами, нанимайте за деньги. Я склад открою, выдам, грузите сами.

Мы с шоферами крепко задумались. Больше двух часов тряской дороги и все напрасно? Не выполнить указание строгого председателя - получить выговор.

Я первым зашел на склад. Сразу бросился в нос отвратительный запах ядохимикатов, примерно треть мешков надорваны, невозможно дышать в полную силу.

Кукуруза была обработана препаратом дуст гексохлоран, позже я узнал, что в 1970-х он снят с производства из-за своей токсичности, но неофициально еще долго применялся в сельском хозяйстве. Отличное средство против вредных насекомых способствовало сохранению урожая, притом накапливалось в почве и живом организме, медленно убивало птиц и в больших дозах губительно действовало на человека.

Скоро выяснилось, что транспортер - погрузчик на складе сломан. Местных грузчиков тоже искать бесполезно, у нас и личных-то денег с собой было только на скромный обед. И заведующая недвусмысленно дала понять - даром никто работать не станет.

— Не то время!

Я в замешательстве пытался представить, как буду на своей спине грузить до пятнадцати тонн вонючего зерна. А что делать? Водители забились в кабинах, ждут моего решения. Я сейчас старший, на мне вся ответственность, но приказать им таскать зерно не мог - не в их компетенции. Откажутся - будут по своему правы.

Я тоже не обязан таскать, однако четко понимал - задание Казанцева должно быть выполнено любой ценой. Меня так с детства учили - в семье, школе, армии, в институте. Ведь мы молодые коммунисты. Всё на благо процветания родины. Общее дело в приоритете, конкретный человек на вторых ролях. Не надо себя жалеть, если на кону будущий урожай и сроки его закладки.

Я пошел грузить зерно сам, в душе надеясь, что водители помогут. Мешки были весом по пятьдесят килограмм, некоторые настолько гнилые – трухлявые, что рассыпались под руками, протравленное красное зерно летело на пол, поднимая вокруг ядовитую пыль.

Я закрывал лицо воротником от свитера - эта жалкая мера помогало плохо. Через пятнадцать минут мой водитель пришел на подмогу - совесть не позволила дальше сидеть в машине.

Вдвоем, по очереди, стали загружать «ЗИЛ», способный принять до пяти тонн. А полумер мы не признавали, насыпали мешки до верху.

Глядя на наши потуги, скоро подтянулись и два других шофера - и если мы работали сосредоточенно-молча, те здорово чертыхались! Мать-перемать через каждое слово по адресу Казанцева-самодура. В тяжелой атмосфере прошла погрузка. Управилось ближе к вечеру, наскоро похлебали суп в придорожной столовой и поехали домой.

Ночью у меня страшно заболела голова, пошла кровь из носа. На следующий день в районной больнице подтвердилось тяжелое отравление. Открылся гастрит, воспалилась печень. Дорого дался мне энтузиазм на складе.

И хотя Казанцев устроил санаторную путевку, выписал премию - с той весны я получил набор хронических заболеваний. Курсовое лечение давало передышку, а напряженная работа в полевую страду снова укладывала под капельницы.

Я понял, что председатель не слушает моих советов по срокам сева и нормам удобрений, попросту говоря, гнет свою линию в надежде на высокий результат - ради похвалы высшего руководства, ради красивых отчетов. А если случалась неудача, Казанцев никогда не признавал свои ошибки, предпочитая перекладывать их на других.

Через три года я сменил место работы, не смог больше терпеть хамство и глупость.

Мой водитель – тот, что первым вышел помогать на складе, спустя десять лет умер от онкологии.

Как сложилсь судьба самого председателя Петра Казанцева, расскажу позже.

Почему Казанцеву "героя" не дали

(рассказ агронома)

Сначала о характере председателя расскажу. Вот один эпизод.

Весна 1983 г. Южный район Тюменской области, недалеко граница с Казахстаном. Посевная в разгаре. Я, как ведущий совиновский агроном, тщательно рассчитал, сколько семян нужно на гектар, раздал указания кладовщикам.

Работники в колхозе хорошо мотивированы. Если уложатся в пятидневную норму сева, получат премию, а перевыполнят план - месячную зарплату в двойном размере.

В посевной участвовал также опытный механизатор Григорий Кочнев. На тракторе «Кировец» в сцепке у него было 5 сеялок. Григорий - мужик серьезный, трезвый, никогда не оставался без премии. Но в этот раз, боясь потерять деньги, крупно меня подвел.

Ничто беды не предвещало. И вдруг на планерке председатель Казанцев прилюдно обвинил меня в халатности и непрофессионализме.

— Мне доложили, что на участке Григория Кочнева по бумагам выявлен недосев. Площадь освоена, а семян мало потрачено. Кто установил норму? Кто вредитель?

Я был молодой агроном, но работал всегда по совести, в своих расчетах не сомневался.

Казанцев ругал меня на чем свет стоит, махал руками и брызгал слюной:

— Так вас растак, выучили специалистов на свою голову! Трактор по полю впустую ездит. Если урожая не будет, три шкуры с тебя сдеру.

Я предлагал разобраться спокойно, народ опросить, докопаться до существа вопроса. Но Казанцев не хотел слушать, будто радовался просчету молодого специалиста в моем лице, чтобы иметь возможность унизить, показать свою власть.

Конечно, я не мог смириться с обвинением. Пошел к кладовщику, который отпускал зерно на сеялку Гриши, получил кое-какие намеки и взял за грудки учетчика Степана. Тот долго юлил, а потом признался, что сеялка Григория Кочнева была неисправна, пару дней трактор на работу вовсе не выезжал, семена не отпускались, а площади на бумаге рисовались по старой дружбе для получения премии.

— Я ж Гришку знаю, он трактор починит и наверстает план. За ним не пропадет, - утверждал Степан.

— Вот и расскажешь Казанцеву про вашу дружбу.

От признаний учетчика у меня гора с плеч. На следующий день председатель снова вызвал меня.

— Как пересевать будем, агроном? - последнее слово сказал с ехидной усмешкой.

— Моя совесть чиста. А вы сперва с рабочими разберитесь, прежде чем кидать обвинения!

Я вышел из кабинета, громыхнув дверь. Сел в старенький «Москвич», выделенный от колхоза, и уехал на берег реки, - в душе все кипело. Наконец понял, почему до меня уволилось несколько специалистов.

И вот рация захрипела «Третий, третий!» - голос Казанцева усердно повторял мой позывной. (Номер первый был у самого председателя, «второй» у парторга)

«Ага! Спохватились… забегали. Понадобился молодой специалист».

На зов начальника я отвечать не стал. Душила злая обида.

Утром после планерки Казанцев стал извиняться. Нехотя. Один на один.

— Прости. Ладно. Чего не бывает в работе.

Я не стерпел.

— Вы меня перед всем коллективом стыдили, так и признайте свою неправоту на общем собрании. Что обо мне теперь люди думают? Какой авторитет среди рабочих?

— Да ладно тебе. Не горячись.

Мне уже говорили, что Казанцев любит присваивать себе успехи подчиненных, но никогда не признает собственные ошибки.

В Тюменский сельскохозяйственный институт я попал по направлению от колхоза и должен был отработать три года в нем после учёбы. На должности агронома при Казанцеве я продержался шесть лет. И написал заявление - «прошу уволить по состоянию здоровья».

Еще один штрих к портрету нашего председателя и размышления о том, почему при плановом хозяйстве в стране советов не хватало самых простых продуктов - от еды до бытовой химии. Пример очковтирательства. Откровенное вранье на примере одного хозяйства.

Наш колхоз считался передовым в области. За счет чего?

Высокие надои молока, очень высокий привес скота и урожаи зерновых.

— Сорок центнеров пшеницы с гектара, когда у остальных всего двадцать! - хвалили Казанцева с районных трибун.

Но я-то знаю, как обстояло дело.

Председатель и его окружение хитрили. Оказывается, чтобы показать высокие результаты в хозяйстве неофициально кормили на сто голов КРС больше. То есть в реальности доили 1200 коров, по бумагам проводили их только 1000 голов, но молоко показывали со всех 1200 голов.

Теперь представьте, что зарплату доярки и скотники получали только за 1000 голов, а еще 200 неучтенных обрабатывали бесплатно, разве что премию пару раз в год дадут.

А чтобы показать самый высокий намолот пшеницы с гектара председатель скрывал несколько сотен пахотных земель. По документам эти 200 га показывали, как заброшенные или отдыхающие.

Представьте, их нет на бумагах, а люди-то работают на этих «тайных» землях. Пашут, сеют, косят траву на сено на 2, 2 тыс. гектар, а по бумагам в район отправляли данные на 2 тысячи га.

За высокие успехи и доблестный многолетний труд председателя Казанцева хотели представить к правительственной награде «Герой Соцтруда». Уже были направлены соответствующие документы в Москву, но вспомнили наверху трагический случай.

Это было еще в 1972 году. Колхозный автопарк изношен. Машины ГАЗ- 51, ЗИС -150. Также ГАЗ - 51, когда заводился - вой издавал, будто на последнем издохе. Дороги вокруг Совиново, конечно, ужасные - дожди выпадали часто, грунт размокал, ухабы, колеи - бедные машинёшки с трудом добирались до райцентра.

Нужно было менять. Казанцев отправлял запросы в область: «Нужен ГАЗ – 53, ЗИЛ 130, ЗИЛ- 555 самосвальный. Нашему передовому колхозу обещали прислать и слово сдержали.

Водителей из Совиново отправили получать технику прямо на завод. И вот по зимнику пришла в колхоз вереница машин: пожарная машина, бензовоз, молоковоз, всего 50 единиц техники.

Гараж тоже был новый, добротный, правда, без отопления. Для обогрева использовался калорифер - воздушная пушка. Нагреваясь от электричества, тэны гонят теплый воздух на вентилятор.

Два сменный сторожа за порядком следили. Но один обмишурился.

Январь-месяц. Крещенские морозы. И вдруг тишину ночи разорвал грохот взрывов. Люди в ужасе соскочили с постелей. Гараж горит, а с ним новенький автопарк пропадает. Ни одну машину не успели вывезти. Подойти страшно. Взрывались накачанные шины и баки полные бензина.

Все 49 машин, пригнанных с завода, сгорели.

Почему 49? Одному водителю не хватило места в гараже – в тот вечер он последний приехал, растяпа. На свой страх и риск оставил грузовик дома в ограде. И сохранил.

Остальные мужики тяжело переносили утрату. Водитель Михаил Пуртов плакал навзрыд. Ему оставался год до пенсии, и душу грела мечта еще поработать на новой машине. Как он радовался своему грузовику. Ждал лета – зерно возить с полей.

Следствие долго шло. Опасались диверсий. Разные версии разбирали и пришли к выводу, что виноват несчастный случай и роковая халатность. Калорифер стоял близко к бензобаку, произошло возгорание. И хотя сторож спал в одной из кабин - не ууследил.

Насколько помню, сурового наказания сторож не понес. А что с председателем? Авторитет Казанцев был в районе велик. Дело замяли. Но «Героя» он уже не получил.

Нашего председателя можно с Петром Первым сравнить. Первая жена Казанцева рано умерла, и долго жил он одиноко, весь отдался работе. Как-то летом приехала в Совиново строительная бригада с Украины. До десятка рукастых мужиков, а с ними повариха Оксана. Женщина средних лет - симпатичная, бойкая, общительная. Готовила хорошо.

— Ой, какие Ксаночка делает биточки! - хвалил Казанцев.

И закрутил с поварихой роман. Бригада выстроила улицу кирпичных домов и уехала на родину под Киев, а Оксана осталась. Казанцев на ней женился.

В 90-е годы начался передел власти и бывших партийных кормушек.

Вскрылись разные уловки и хитрости колхозного руководства. Нашлись в Совино неучтенные поля, возникли вопросы по числу скота и высоким надоям.

Чтобы все улеглось, Оксана увезла Казанцева в Киев. Там они тихо - мирно пожили несколько лет. Поиздержались и вернулись в Совиново. Пригласили с Украины и Казахстана другую Оксанину родню, как раз в этих странах начались притеснения русских после распада Союза.

У Казанцева в нашем районе остались хорошие знакомства и полезные связи. Недаром в былые годы он возил племенных колхозных быков нужным людям в подарок. Так же выделили Казанцеву два поля по 400 га, с которых он получал дивиденды. И начал бывший председатель немножко барствовать. Вдарился в коммерцию. Выстроил двухэтажный коттедж, а при нем магазин и пекарню.

Крестьянская закваска. Вернее, купческая. По духу и характеру – вылитый Кафтанов из эпопеи «Вечный зов». Властный, самодовольный. Грубый. Дети от первой жены не простили связи с дерзкой «хохлушкой», навещали редко.

Место для дома Казанцев выбрал вроде бы неплохое. Высокое, светлое. Однако прежние дома тут недолго стояли обжитыми. В них случались настоящие драмы. В одной семье приезжий рабочий убил девочку, потом следующая семья пережила пожар. И вот на таком пепелище выстроился и начал бизнес Казанцев.

Годы берут свое. Почетный пенсионер стал уставать. Поля сдал в аренду энергичному местному фермеру, магазины распродал. У Оксаны появились признаки деменции. Когда она умерла, Казанцев до 92 лет прожил один. При крепком уме и цепкой памяти. До последнего дня сам себе хозяин.

Паучиха Ирина

Дети Казанцева получили неплохое наследство в Совиново, но жить в нашей глухомани не собирались.

Сначала отцовский дом выставили за 8 млн. рублей. Село стоит не на торговом тракте, от областного центра 500 км по сомнительным дорогам.

Постепенно цену снизили до 3,5 млн. Вот тут – то и нашлись покупатели. Приехала на жительство в Совиново семья начинающих коммерсантов Абрамовых. У Ирины две дочки от первого брака, одна дочь от второго брака и новый муж Сергей. Вяли льготный кредит для многодетных и купили коттедж Казанцева на высоком месте. А при нем магазинчик.

Совиновцы не спеша приглядывались и обсуждали приезжих. Ирина - грубоватая, неразговорчивая, а Серега приветливый, душа нараспашку. Познакомились они с Ириной в санатории, не отпугнули мужика трое малолетных детей, значит, человек сердечный. Как скоро выяснилось - еще и работящий. Весь бизнес на Сереге держался.

Магазинчик они назвали "Семейный". Открыли в нем филиал известного брэнда «Озон», поставили аппарат по производству сладкой ваты и кофемашину, в соцсетях создали группу, рекламировали товары, приглашали на дегустацию. Словом, торговля быстро пошла на лад.

Ирина снова забеременела от Сереги и в срок родила первого мальчика. Женщина уже немолодая, а тут семья большая, бытовые хлопоты, дочки-школьницы, суета в магазине. Ирина решила расслабиться и вернуться к давней дурной привычке.

А для этой цели направилась к местной разведенке Янке- парикмахерше. Женщины распили бутылочку, пригласили местный малосознательный элемент для компании.

Серёга приехал из района с товаром, а жены дома нет. Ребенок полугодовалый плачет, маму ждет, девчонки с отчимом не больно разговорчивы, заняты своими делами. Что же делать? Ирина пропала! Ну, село наше небольшое. Нашли. В тот вечер обычно смирный Сергей здорово отругал Ирину и, возможно, немного потрепал за плечо.

Ирина решила отомстить. Подговорила дочерей обвинить отчима в домогательстве и сама сорвалась в запой якобы с горя. Нашлись собутыльники, любовники, Ирина пошла по рукам. Сергея Абрамова наряд полиции увез из Совиново. Детей на время судебного разбирательства забрали соц. органы из райцентра.

Семья распадалась на глазах. Магазинчик без крепкой руки захирел. Теперь в чате для покупателей "Семейный" Ирина писала гадости про мужа, жаловалась на свою несчастную долю.

Постепенно по селу поползли слухи, что Ирина была из семьи хронических алкоголиков, а чтобы детей не забрали, по требованию соц. службы закодировалась. На счету два развода из-за пьянства. Неужели Сергей не знал?

Через пару месяцев, прогуляв сбережения, Ирина одумалась, протрезвела. Поняла, что осталась совсем одна. Написала заявление об оговоре мужа, но его в полиции не приняли. Несовершеннолетние замешаны, дело серьезное.

В Совиново просочилась информация, что второй муж Ирины тоже был осужден за домогательства к падчерице. Пока он отбывал срок, Ирина продала общий дом, оформила развод и уехала отдыхать в санаторий, где и познакомилась с Сергеем.

Чем –то зацепила она его, раз взял с тремя детьми. Не разгадал "паучиху". В Совиново ничего не известно о его дальнейшей судьбе.

А «казанцевский» дом Ирина снова выставила на продажу за 9 млн. рублей. Да местные не возьмут. И на приезжих надежды мало. Худая слава об усадьбе теперь далеко бежит.

Без вести пропавший

Один совиновский мужик взял за себя женщину с двухлетним ребенком из соседнего села. И почему-то сразу же невзлюбил пасынка, как в народе говорят - не принял. И матери его настрой передался, тоже охладела к сыну.

Маленького Ванюшку часто оставляли одного, например, соседи как-то видели душераздирающую картину - родители уселись на мотоцикл, отправились по делам, а Ванюшка бежит за ними следом – чумазенький, тощенький, в голос плачет: «Ма-а-ма! Ма-а-ма!»

Та даже не обернулась, а отчим прибавил скорость.

Вот и рос Ванюшка изгоем в семье, без присмотра подружился с хулиганистыми ребятами постарше, в восьмом классе стал курить, выпивать, грубить. Дома начались скандалы.

А тут как нарочно у отчима помер древний дедок, решили Ваню прописать в его избушку. Пусть отдельно живет, никому не мешает.

Став сам себе хозяин, Ваня скоро сошелся с местной бабенкой бойкого характера и пониженной социальной ответственности, причем на десять лет старше. Работать они не были приучены, кое-как на шабашках получали гроши, потом вместе устраивали гулянки. Огород зарос бурьяном, скотины не держали, в доме бардак и грязные занавески.

Отчиму стало жалко дедова хозяйства и придумал он Ваню из избушки выгнать, а на его место пустить постояльца – дальнего родственника Славика. Он тоже по свету мыкался перекати полем, так хоть родня.

Но куда девать приемыша с подругой? Впрочем, с бабенкой вопрос быстро решился - ей самой Ваня надоел, вернулась к бывшему сожителю.

А Ваня в избушке прописан, так просто с места не сковырнешь. Пробовал отчим запирать двери, выкидывать вещи на улицу - «иди куда хочешь, а нам с матерью ты не нужен!» - получилось вовсе некрасиво.

Ваня две ночи провел в хлипкой раздевалке хоккейного корта, люди заметили, обратились к председателю, мол, сиротствует парнишка при живых родителях.

Опасаясь дурной молвы по селу, отчим Ваню обратно в избушку пустил и сам загрустил, а его дальний родственник Славик уже губу на жилье раскатал. И вдруг за стопочкой горькой уверенно заявляет:

— Решаема наша проблема! Дай только время.

Стал Славик в гости к Ване захаживать, приносить спиртное и закуски.

Никогда не были они друзьями, ничто их не объединяло и как-то осенним утром соседи заметили, что парни вместе двинулись по грибы. Не из тучи гром!

Вечером Славик вернулся в Совиново один.

— Я устал, захотел домой, а Ваня решил еще побродить.

Народ удивлялся. Грибов- то в помине нет, неурожайный год, жара-сушь. С того дня Ваня пропал. Милиция из района приехала, стала Славика допрашивать, а тот спокойно показал, где расстались они с Ваней в лесу. Вроде бы первый подозреваемый, но улик не нашлось.

Неожиданно мать вспомнила о сыне, начала убиваться. Ходила к местным гадалкам. Одна премудрая бабушка раскинула карты, подумала-подремала, потом ляпнула наотмашь:

— Ему не помочь. Он в воде.

Искали с самолета. Нашли пять крупных трупов диких животных, Ваню не нашли. Славика проверяли на детекторе лжи. Скользкий тип, никаких эмоций. Отстали.

Прошел месяц. Милиция дело прикрыла, волнения в селе улеглись. Как жил Ваня незаметно, так и пропал.

Однажды совиновский пенсионер Володин гулял по дамбе у озера. Пес Цезарь не любил воду, а тут повел себя странно, начал нервничать, лаять, поглядывая в сторону островка из водорослей и мусора в сорока метрах от берега.

Володин удивился, что такое? Надо бы взять лодку - сплавать, проверить.

На следующий день пенсионер рассказал соседям - приятелям о необычном поведении пса, а те стали припоминать, как недавно слышали гомон чаек с островка. Пару вечеров дико орали чайки, будто возмущались чему-то или созывали на пир.

Совиновцы обсудили странные происшествия и отвлеклись на будничную суету. Так и не достали лодку, не сплавали на островок.

Ване было всего двадцать лет.

Хуже зверя

Западная Сибирь

1965 г.

(на основе реальных событий, по рассказам свидетелей)

Давно закончилась страшная война, а по отдаленным селам, откуда в сороковые забрали всех молодых, здоровых парней, оставалось еще много одиноких женщин. Фрося Рытвикова сама-то не в Совиново жила, а чуть подальше, за озером.

Там прежде была большая деревня, но жители разъехались кто куда, домишки уволокли тракторами в целом виде или разобрали по бревнышку. Сейчас стояло в Заозерье лишь с десяток стареньких избушек.

Фрося уезжать не хотела. Некуда уезжать. Родители тут рядышком, две могилки в одной оградке. Сыночек-первенец от заезжего строителя недалеко от них успокоился. Под присмотром прабабки лежит. Афанасьевна добрая была старушка. И вот как бросить такую родню, хоть от нее одни желтые фотокарточки сохранились.

Места здешние Фросе нравились – нигде таких больше не сыщешь. Лес хоть и редкий, а душу радует березовой пестротой да сосновой прохладой. Летом ягод полным-полно, а с августа начинаются грибы. Шлепая по утрам в галошах на Совиновскую ферму, Фрося успевала вдоль своей мокрой тропы набрать корзинку белых груздей, а чуть дальше зайдешь, поджидают «красноголовики» и маслята.

Говорят с маслят надо сдергивать тонкую пленочку, очищать шляпку – это пусть городские изгаляются, вовеки заозерские бабы не занимались такой ерундой.

Еще можно на старую вырубку наведаться, там ветхие пни окружали гнезда опят, - Фрося каждый год мариновала их целыми баками. Можно жить, можно… Лес, озеро и огород всегда крестьянина прокормит. А за мучкой да сахарком не в тягость сбегать в Совиновскую бакалею.

Только к сорока годам одинокой жизни стала Фрося чаще задумываться. Вроде не старая еще, а уже много бед позади. По первости засиделась в девках, рябенька немного была и тоща как жердь, пока захорошела да в тело вошла – бойкие подружки расхватали женихов.

Потом у Фроси случился короткий роман с одним гармонистом, - он в клубе на танцах играл и однажды взялся провожать робкую нескладную деваху.

Женщиной Фрося стала на охапке сена в родном огороде. Ночь выдалась тихая, звездная, через стенку в сараюшке возился матерый боров, дворняга соседская бесперечь лаяла. А гармонист был давно и крепко женат. Через полдесятка лет бабье счастье снова поманило – на сей раз дохнуло морским воздухом, запахом неведомых магнолий.

Про магнолии Фросе рассказывал Гурам, сам он был с юга, приехал в Совиново с бригадой смуглых большеносых мужчин строить школу. Жизнь пошла интересней - приезжие мужчины одними жаркими взглядами умели ласкать. И вообще в начале шестидесятых стало сытно и весело в деревне. В клуб два-три раза в месяц привозили индийское кино (от которого весь зал плакал), а в местное сельпо яркие ткани.

Правда, Светка-"коза" прятала нарядный товар под прилавок и выдавала строго ограниченный метраж. Ничего, Фрося дождалась своей очереди и потом сшила себе свободное крепдешиновое платье. Было немного стыдно показывать растущий живот. А никто шибко не осудил. Даже языкатые кумушки жалели, когда мальчик родился с непомерно большой головушкой и умер на третий день.

Гурам уехал. Плакал, руки целовал, но уехал домой, к морю и кипарисам. С собой не позвал. Фрося горевала долго. В работу ушла. На ферме телятницу ценили, потому как лопоухие доверчивые бычки под ее присмотром быстро наедали бока, падеж отмечался ниже нормы.

Всю свою нерастраченную любовь Фрося отдавала колхозной живности – подолгу чесала скребком круторогих коровенок, часами разговаривала с первотелками, убеждая не бояться извечной бабьей доли, из дома носила хлеб, чтобы с присказкой скормить мягкогубым доверчивым телятам.

В порыве нежности Фрося могла бы и рыжего пастуха Семена осчастливить, да тот робкие намеки не понимал, потому как от рождения был туповат и ни на какую другую работу не годен, а сама она стыдилась себя предложить.

Хотелось, конечно, Фросе заиметь в доме мужика. Так хотелось, что решила она еще раз попытать судьбу, ответив на короткое письмецо в газете, случайно попавшей на глаза в колхозной конторе.

В те годы частенько стали появляться в печатных изданиях открытые обращения одиноких граждан. Часть абонентов прямо указывали, что в данный момент находятся в местах лишения свободы, но осталось терпеть срок недолго, а после заточения хотелось бы человеку приехать на жительство к доброй и скромной женщине любого достатка.

Сложилось так, что именно заметка одного из «сидельцев» зацепила простую Фросину душу как рыболовный крючок мелкого гольяна. Ответила Фрося поначалу сдержанно, с опаской, хотела просто добра и терпения незнакомому человеку пожелать, но вскоре получила длинное проникновенное письмо-исповедь на пяти страницах.

Написанное четким, каллиграфическим почерком без единой ошибки оно произвело на телятницу самое благостное впечатление. При том, что читать его без слез было невозможно, глубины страданий человеческих открывались во всем неприглядном ужасе, но пробивался к свету тонкий росточек надежды на лучшую жизнь – честную, семейную и трудовую.

А для свершения этой надежды требовалась Борису (так назвался абонент) порядочная русская баба, то есть в письме было конечно, сказано - женщина, про бабу – это уже Фрося на свой лад поняла. Но это мелочи все, а важно то, что за этим письмом последовала долгая обстоятельная переписка и продолжалась она осень, зиму и весну, а летом Фрося уже ждала Бориса к себе в Заозерье для личного знакомства.

Фрося не знала, конечно, что письма, над которыми под завывание метели и волчий вой она слезы лила, писал вовсе не сам Борис Ивкин, а по его поручению грамотный и ответственный жиган Костик. И даже Костику ничего не пришлось сочинять, потому что с давних пор на зоне по рукам ходили целые амбарные тетради с готовыми текстами на любой женский характер: для городской фифы, для деревенской клуши, для разведенки-брошенки, для соломенной вдовы и для перезрелки.

— К каждой крале подход особый нужон! – похабно хихикал Костик, сверкая передней золотой фиксой. – К кому на тройке, к кому на тракторе надо подкатить, а к которой даме только на «Волге» и сунешься. Мы высоко не замахиваемся - люди не гордые, нам и колхозная овечка сгодится.

И то правда… Краса и гордость советского "Автопрома" простой телятнице даже в сладком сне не снилась, - гораздо более чем хорошая машина Фросе мужик был нужен. Чтобы не пьющий, не ленивый, не гуляка, руки не больно распускал, по крайней мере, при соседях не позорил. А если повезет, чтобы дело свое мужеское еще умел маленько творить, Фрося же не старуха, даром что разменяла четвертый десяток лет.

И вот настал день, когда у Бориса Ивкина вышел срок заключения. С одним чемоданчиком приехал он в Заозерную по адресу, на который почти год присылал теплые письма.

Фрося загодя побелила в своей избушке, покрасила наличники и забор, запасла консервов и мучки - с волнением ждала гостя, сама прибралась, принарядилась.

Внешне Борис ей понравился.

Представительный, плечистый, высокого роста, хоть и сутулый немного. Стрижка короткая, на макушке волосы уже начали редеть, тяжелый проницательный взгляд из-под набрякших век - не каждый выдержит, нос длинный, приплюснутый, был перебит и сросся неровно.

"Намаялся человек в неволе", - жалела Фрося, крупными ломтями нарезая картофельный пирог.

Борис ел медленно, пригнувшись к столу, по - волчьи осматривал скромное убранство дома, где рассчитывал отдохнуть и набраться жирку.

Мало времени он провел на свободе, с восемнадцати до сорока трех лет мыкался по колониям. Наивная Фрося даже не знала, что статьи у него были страшные. Надругательство и убийство. Рецидивист. Ни родных ни дома. В облезлом рыжем чемодане только смена белья и пачка дешевых сигарет.

Пришлось Фросе на свою зарплату покупать ему рубашку. В ней Борис Ивкин пошел к председателю Совиновского колхоза "Свет коммунизма" устраиваться на работу. Из всех мужских профессий неплохо знал шоферское ремесло.

Председатель Казанцев изучил документы Ивкина и решил, что надо дать человеку шанс исправиться, встать на добрый путь. Некоторую роль сыграли также рекомендации Фроси. Ее в Совиново уважали за добросовестный труд на ферме и жалели за неудавшуюся бабью долю. Может, хоть сейчас сладится крепкая советская семья.

Опять же, на носу уборка зерновых, водители нужны позарез. Ивкина посадили на старенький ЗИЛ – 555, приняли в колхозную бригаду. И хотя дружбы с мужиками у него не сложилось - угрюм, молчалив, себе на уме, - работал он исправно, пьяным замечен не был, машину сам подремонтировал и держал в чистоте.

Казанцев оставался доволен новым шофером. И Фрося начала привыкать к сожителю. Одно ее огорчало, не случалось у нее с Борисом душевных бесед, которые так привлекали ее по письмам. Словно всю теплоту и нежность оставил он за колючей проволокой, а к ней приехал с холодным сердцем и звериными ухватками.

Скоро Фрося поняла, что к огородным делам ее долгожданный гость склонности не имел, равнодушно относился и к домашней скотине, словом, помощи на подворье никакой не оказывал. И саму Фросю будто терпел ради удобства - накормить, обстирать, удовлетворить мужские потребности.

Бориса немного интересовала только техника, за ЗИЛ-ом своим он ухаживал старательно, а все живое только раздражало и наводило скуку. Или того хуже - вызывало тупую, беспощадную злость...

* * *

Летом у совиновских подростков развлечений много: по лесу погулять, построить шалаш, развести костер, испечь картошку в золе, выехать на лодке купаться или порыбачить. Те, кто помладше, в августе нашли еще одно интересное занятие – караулили на дороге за селом грузовые машины с рожью, просили прокатить до зерносклада.

Местные водители охотно брали ребятишек в кабину, веселее ехать с попутчиками, разнообразие в монотонном труде. Тем более, все друг дружку знали, кто кому сват- брат - племянник, кто просто сосед. Отчего не позабавить малышню?

К чужаку Ивкину, правда, никто не садился – выглядел он сурово, нелюдимо, да и темные пятна биографии отталкивали, слух о шофере из мест заключения быстро пронесся по Совиново.

Тринадцатилетний Володя Пашин любил сам ездить вокруг села на стареньком велосипеде. Играл в разведчиков и шпионов, фантазировал, как спешит с донесением в штаб армии.

Однажды в конце августа Володя издалека заметил на обочине за селом машину Ивкина. Водитель открыл двери и высунулся из кабины, подзывая кого-то жестами с картофельных огородов. Володя подтянул просевшую велосипедную цепь и собирался ехать дальше, но удивленно замер.

К Ивкину через лужок спешили знакомые девчонки – двоюродные сестрички Таня и Маша, обеим по десять лет, всегда вместе ходили. Вот уже и в машину запрыгнули…

«Дурехи мелкие!» - подумал Володя. – «Нашли с кем кататься!»

Пыль от машины Ивкина рассеялась, когда он продолжил свой маршрут к озеру вокруг села. О недавней встрече на дороге скоро забыл.

Девочек хватились только на следующий день, до этого случая они часто ночевали друг у друга и в семьях не волновались. Каждая мать решила, что дочь осталась на ночь у родни.

На следующий день женщины встретились у магазина в очереди за хлебом, и тут начала открываться страшная правда.

— Ты, Светлана, мою-то отправь домой, а то поди загостилась!

— Так разве они не у тебя? А где ж они?

Сначала никто не думал о плохом. Ну, потерялись девчонки, скоро найдутся. Может, уже прибежали домой, проголодались, уплетают хлеб с вареньем. У простодушных сельчан в голове не укладывалось, что кто-то может нарочно причинить вред сестричкам.

Начались поиски. Затрещало – заойкало сарафанное радио. Совиново всколыхнулось. Пропали дети.

Вечером уставший после очередной велосипедной прогулки Володя Пашин жадно хлебал прохладную окрошку, когда мать рассказала новость.

— Народ у сельсовета собирали. Девчонок пойдут искать.

Брякнули ворота, залаял пес. В горницу забежала мать Танюшки. Запыхаясь и держась левой рукой за грудь, начала разговор.

— Здравствуйте!.. Вовка-а… ты вчера не видал на дороге наших?

— Видал, - коротко ответил Володя и, бледнея сквозь летний загар, отложил ложку.

Мать его испуганно ахнула.

— Ну, где… чего? Да не молчи ты!

— К Ивкину в машину садились, - тихо сказал Володя, опустив голову.

Танькина мать застонала в голос, потом осипшим голосом выдавила из себя:

— Завтра следователь приезжает с утра. Ему скажешь?

Володя молча кивнул.

* * *

Сразу в беду не поверили. В Совиново никогда не терялись люди, тем более дети. Все хорошо знали друг друга. Единственный пришлый – дважды судимый Ивкин. Опасный тип. После рассказа Володи Пашина он стал первым подозреваемым. Местный участковый побоялся идти к нему один, сославшись, что может упустить «гада». Тогда собрали группу крепких мужиков, которую возглавил председатель колхоза Петр Казанцев.

Отец одной из девочек тоже просился, но его не взяли, боясь, что нарушит планы.

Сначала Ивкина ждали на весовой у зерносклада, но другие машины пришли, а его все не было. Наконец кто-то сообщил, что самосвал Ивкина видели на поле. При хорошей погоде уборочная шла до темноты и начиналась с первыми лучами – колхоз спешил собрать рожь, поэтому местные шофера иногда вовсе не приезжали домой, а проводили несколько ночных часов у костров на рабочем месте, чтобы рано утром снова взяться за руль.

Ивкина решили брать прямо на поле.

Районная милиция к тому времени уже прибыла в Совиново, но осталась в селе, чтобы не спугнуть. В двенадцатом часу ночи на колхозном УАЗ-е пятеро мужиков поехали на поиски вероятного преступника.

Нужный ЗИЛ скоро обнаружился у кромки леса, самого водителя в кабине не было. Заслышав шум, из копны соломы неподалеку поднялся заспанный Ивкин, выразил удивление толпе суровых мужчин.

Не желая сразу применять силу, Казанцев начал деловой разговор.

— Вот ты дрыхнешь, а зерно твое в кузове не взвешено. И вчерашние накладные неверно оформили, обнаружена недостача. Может, ты на свой двор рожь увез? А ну, поедем в контору разбираться!

Ивкин протяжно зевнул, расправляя широкие плечи, нехотя забрался в кабину ЗИЛ-а. Только спустя несколько минут, председатель Казанцев понял свою ошибку.

«Эх, надо было сразу валить и вязать! Неужели бы не справились кучей? Теперь вот удерет в сторону райцентра, как догонишь…»

Ивкин очевидно нервничал. Сначала ехал впереди "уазика", потом позволил себя обогнать, нарочно замедляя ход и виляя из стороны в сторону.

— Гриша, ты прилепись к нему, только не упускай! – молил председатель своего шофера.

Тот наказ выполнил, "уазик" держался рядом с груженым самосвалом до самой конторы в центре Совиново. Там Ивкин спокойно зашел в правление, где его окружили милиционеры и защелкнули наручники на мосластых запястьях.

На все последующие вопросы Ивкин отвечал упрямо-угрюмо:

— Никого не знаю, никого не катал, сон сморил на поле – не привык к ночной работе.

— Так видели же тебя люди! – хрипел председатель, стуча раскрытыми ладонями по столу.

Но скоро нашлись свидетели кроме Володи Пашина. Ими оказались соседи Фроси Рытвиковой в Заозерной деревне. В тот день, когда пропали девочки, пожилой пастух Федор Иваныч поссорился с супругой и долго не мог заснуть.

Примерно в три часа ночи он вышел на двор покурить и заметил, как машина Ивкина с выключенными фарами подкатила к воротам Фросиного дома. Бдительный пастух заподозрил неладное.

«Эге, уголовничек-то зернишко колхозное приволок! Курей своих будет кормить».

Однако Ивкин ничего не выгружал. А утром супруга пастуха Антонина Павловна видела, как Фрося с Борисом усердно мыли кабину самосвала. Вернее, Фрося только таскала из колонки ведра воды, а Ивкин сам ворочал мокрой тряпкой, вытрясал коврики. Насухо до блеска протирал стекла.

Своими наблюдениями Антонина Павловна поделилась с мужем, желая начать общение после недавней размолвки.

— Стибрил зерно, а машину-то зачем драить? Ух, и верткий тип, еще Фроську за собой тянет.

И снова нашлись свидетели. Когда Ивкин подъезжал к лесу, две местные старушки шли по костянику, видели русые головки девочек в кабине.

Круг вокруг Бориса сужался, точнее, петля приближалась к горлу.

Отнекиваться не было смысла.

— Да, я их прокатил, - глухо признался он, - а потом высадил у леса и поехал на поле. Куда дальше пошли – не знаю.

Когда следователь из райцентра (отец троих дочерей) не для протокола пригрозил, что откроет двери и отдаст местным жителям на расправу, Ивкин признался:

— Да, я их убил. Еще на зоне проиграл в карты две жизни. Убил, отвез в лес. Ищите там-то и там-то…

Но на указанном месте ничего не нашли, хотя трава была смята, вытоптана, тел не было.

— А я почем знаю? – вертелся Ивкин. - Исчезли. Звери унесли. Больше ничего не знаю, хоть режьте.

Горюющие селяне стали прочесывать местность. Официально сняли с работы народ – с фермы, с администрации, с лесопилки, привлекли старших школьников. Более сотни человек двое суток почти не спали, обошли окрестные леса и поля в Заозерной, а также вокруг Совиново - результатов нет.

А потом случай помог.

Добродушный пенсионер Митя Барышников как обычно пас колхозное стадо на отделенном поле за Совиново, и вдруг заметил, что рогатые подопечные начали волноваться, тревожно мычать, круто задирали хвосты, рыли копытами землю, пена шла изо рта.

— С ума, что ли посходили, дуры! – негодовал дядя Митя, и сам испуганно озирался вокруг.

Как человек, выросший в деревне, он знал, что скотина может так остро реагировать на близость хищников или на трупный запах. Несмотря на свист кнута, несколько коров убежали в лес, и вот идя по следу одной из них, дядя Митя скоро наткнулся на кучу обгоревшего валежника.

«Место глухое, не ягодное, не охотничье - люди здесь не бывают, кому надо лесину жечь…», - дядя Митя подошел ближе и заметил среди веток черную детскую ручку.

С разболевшимся затылком, сквозь туман в глазах он кое-как собрал казенный скот, довел до людного места и сообщил о своей находке. Останки девочек увезли в райцентр, провели судебную экспертизу.

До Совиново дошли слухи, что одна девочка была изнасилована и задушена, вторая умерла от кровоизлияния в мозг, - наверно, сидела в кабине и видела, что Ивкин творил с сестрой.

У костра также нашли коробку от пряников и фантики от конфет – этими нехитрыми гостинцами Ивкин приманил девчонок. Хотел сжечь тела полностью, облил бензином, но накануне прошел дождь, ветки были сыроваты, улики спрятать не удалось.

Совиново было взбудоражено жуткими новостями. Никто не мог работать в нормальном режиме. На лицах застыло горе и недоумение. Матери прятали детей по домам, не пускали гулять даже на соседнюю улицу.

Ивкина пришлось охранять особому отряду милиции из шести человек, народ хотел его растерзать, разбили окно в комнате, где его содержали, закидали камнями, даже легко ранили одного из милиционеров.

Совиновцы требовали самосуда.

Самая ледащая старушонка, едва стоящая на ногах, пищала беззубым ртом:

— Пустите меня, я ему шары выткну – убойцу… Или отдайте Павлу, ему ничего не будет. Он инвалид.

У Танюшки, правда, отец был глухонемой, еще не старый, очень сильный мужчина. Он знаками просил милиционеров, чтобы те немного посторонились, и тогда он придушит убийцу дочери и голыми руками разорвет на куски.

Когда Ивкина вели из здания конторы в милицейский УАЗ-ик, несмотря на свист и строгие требования охраны, толпа сельчан напирала со всех сторон.

Кто-то умудрился ткнуть Ивкина шилом в бок – тот даже не дернулся, держался уверенно и надменно. Кровь лилась по ноге, мочила пыльную дорогу.

Потом на допросе Ивкин пустился в откровенность:

— Я не хотел никого убивать, но сюда приехал Кобзарь - смотрящий за выполнением тюремного долга.

— Что за долг?

— Карточный долг на мне висел камнем, если бы не выполнил, убили бы меня.

Потом в Совиново ходили слухи, будто видели незнакомого мужчину на мотоцикле «Урал», он проехался по селу, свернул в Заозерную, останавливался у дома Фроси, сигналил.

Суд состоялся в Омутинке – районном центре. Володю Пашина пригласили в качестве свидетеля. Четыре милиционера стояли по бокам Ивкина, кобура расстегнута, руки на бедре – готовы в любой момент стрелять.

Когда Володя начал давать показания, Ивкин повернулся в его сторону, исподлобья пронзил волчьим взглядом.

Тотчас раздался грозный окрик милиционера:

— Смотреть прямо!

После Володи в зал заседания пригласили семейную чету из Заозерной, старушек – ягодниц, дядю Митю Барышникова.

Ивкина приговорили к высшей мере наказания.

Поскольку до него уже было не добраться, все людское негодование перешло на Фросю. Ей кидали грязью в окна, уронили хлипкий заборчик, при встрече жгли обидными словами.

Чтобы успокоить людей, местная газета выпустила заметку, в которой значилось, что приговор по делу Бориса Ивкина приведен в исполнение.

А бедная Фрося от горя и позора хотела лишить себя жизни, да не сумела. Милый лес больше не радовал, родные места опротивели. Фрося уволилась с фермы, уехала из Заозерной навсегда. Может, на север подалась, там всегда требовались рабочие руки.

Больше в Совиново никто о ней не слышал.

Трагический детектив. Конец 80-х- нач. 90 гг.

Из воспоминаний Владимира Пашина

Закончив Тюменский сельхозинститут, я вернулся в родное село, чтобы работать по специальности. Председатель Казанцев сделал меня ответственным за удобрения. В колхозе кроме меня работало еще два агронома и женщина-семеновод по имени Зинаида.

У Зинаиды был брат Виктор Власов. О судьбе его и пойдет сегодняшний рассказ. К нам в Совиново Виктор переехал сразу после возвращения из тюрьмы, где отсидел девять лет за убийство бригадира в соседнем районе.

За что убил? Будто бы отомстил за грубое слово или жест в свой адрес.

Когда я впервые увидел Виктора возле сельпо, ему было двадцать семь лет, - низкорослый, коренастый, угрюмый, рано начал лысеть, как позже выяснилось, человек очень вспыльчивый и злопамятный.

В Совиново он женился на одинокой женщине с ребенком, звали ее Клавдия, с ней прижил еще двоих сыновей, вроде бы жизнь наладилась. Работал Виктор кочегаром на котельной, газа в селе еще не было.

В восьмидесятые годы наш колхоз активно сотрудничал с Тюменским НИИ по вопросам мелиорации. Вокруг Совиново осушались болота. Председатель Казанцев – мужик пробойный, всегда мечтал видеть колхоз в ряду передовиков. Не жалел для этого сил и средств, а также людских ресурсов.

Однажды Казанцев захотел очистить местное озеро от ила, пригласил из города специалистов - те взяли анализ воды и грунта. Выяснилось, что наше Дубровное обладает «двойным дном», то есть имеет богатые залежи ценного удобрения ила- сапропеля.

Стараниями Казанцева привезли очистной снаряд и мини-баржу, которая медленно передвигалась по воде и высасывала ил. Дальше вода поступала в отстойники, после фильтрования ил оставался и по специальным трубам мог доставляться на колхозные поля.

Начались переговоры с Итальянской фирмой по производству удобрений, замаячил впереди выгодный торговый контракт.

На берегах Дубровного теперь гудела техника, суетились люди. Виктора Власова назначили бригадиром среди подсобных рабочих по обслуживанию баржи, дали новенький трактор МТЗ-80.

Также в селе активно шло строительство жилых домов и ферм. Приехала бригада с Кавказа, несколько ингушей и даже один грузин. Строители в те годы хорошо зарабатывали. Грузин Гиви остался в Совиново, женился на русской – улыбчивой, темноглазой Тамаре, в положенный срок у них появился сын, потом второй. Прочная семья, уважение сельчан. Дом, сад, огород. Озеро под боком.

Обжился Гиви, заматерел и вызвал дальних родственников из Грузии, чтобы работать вместе.

Знойным летом 1988 года в поисках лучшей доли приехали в Совиново трое грузинских мужчин. Поселились на краю села в пустующем доме, вели себя тихо, достойно. Зарабатывать приехали, не куролесить.

Как-то раз Виктор Власов повстречал их на улице и начал задирать. Дескать, я - сиделец, я - бывалый, местный «авторитет», поэтому вы должны меня угостить, заплатить дань. Гости из Грузии на провокацию не поддались, дань платить отказались.

Завязалась драка. Виктор вытащил уркаганский нож на цепочке, грузины выломили из ближайшего забора пару штакетин и таким образом дали жесткий отпор.

Виктор вынужден был отступить с позором, люто озлобился, но – еще одна особенность его характера - не стал пороть горячку, а затаился.

Через два дня Виктор купил бутылку водки и пошел к грузинам, якобы распить мировую. В избушке на краю села царил скромный холостяцкий быт, даже штор не было на окнах, зато стаканы и табуретки нашлись. Гости из Грузии оказались ребятами отходчивыми, от спиртного отказываться не стали, нарезали свой хлеб, открыли рыбные консервы.

Пока шло интернациональное общение, Виктор успел оглядеться, запомнил расположение кроватей и набросал план дальнейших действий.

Когда бутылка с водкой опустела, Виктор простился с грузинами и пошел к сестре Зинаиде.

— Муж твой дома? Он мне нужен.

— Алексея нет. А чего надо?

— Он обещал мне дать ружье. Лиса кур ворует, хочу покараулить ночь. Мы давно договаривались.

Зинаида поверила и вынесла Виктору ружье. Только стемнело, Виктор подкрался к избушке на краю села и через голое окно выстрелил в лежащего на кровати грузина, а потом в товарища его, сидевшего за столом.

Пока Виктор перезаряжал двустволку, третий грузин пытался выбежать из дома. Пуля задела ему ухо, но успел скрыться за огородами.

Заслышав стрельбу и узнав ее печальные итоги, совиновцы вызвали из района наряд милиции. И надо ж было такому случиться, что в тот же вечер в соседней деревне молодежь без спроса взяла машину у отца одного из подростков. Хотели похвастаться, прокатить подружек вдоль пшеничных полей на закате.

Увидев на пустой дороге милицейский УАЗ- ик, ребята решили, что за ними погоня, прибавили скорость и не реагировали на сигнал остановиться. В связи с этим строгие мужчины в форме решили, что это и есть преступники, затеявший побоище в Совиново. Начали догонять с особенным рвением.

Среди милиционеров затесался адвокат Крынкин - по случаю выходного дня прилично во хмелю. Он вообще не должен был ехать на место преступления, но по причине пьяного куража искал приключений. А тут такой интересный случай - двойное убийство в Совиново.

Когда машины сблизились, Крынкин начал стрелять без предупреждения и попал в спину девушке на заднем сидении. Перепуганные ребята тотчас остановились, открыли двери, выпали на землю. Девушка истекала кровью. У нее был перебит позвоночник, ее госпитализировали в тяжелом состоянии. Она чудом выжила, но до конца дней осталась инвалидом.

Никакой ответственности за свой поступок Крынкин не понес, впоследствии еще не раз был замешан в нарушениях закона. Сутяга и вымогатель - в девяностые годы он брал взятки, прикрывал преступников, отказывая честным гражданам в правосудии. Местные боялись и ненавидели его, понимая, что жаловаться «наверх» бесполезно. У Крынкина были серьезные покровители в областном начальстве.

Но богатство и власть не пошли на пользу. А, может, в самом деле, существует наказание детей за родительские грехи. В конце девяностых балованный сын Крынкина пристрастился к наркотикам, купил дорогую машину-иномарку и попал в аварию. Стал калекой.

Вернемся к тому страшному дню в Совиново. Поняв свою ошибку, милиционеры, наконец, добрались до села, где Виктор Власов и не думал прятаться. Он ждал, пока к нему придут с наручниками. Был спокоен и доволен, ведь месть свершилась.

Потом на суде его спрашивали:

— Вы о чем-то жалеете?

— Жалею, что третий ушел! - ухмыльнулся Виктор.

Дали ему пятнадцать лет. Никаких поблажек и амнистий.

Власов сидел в одиночной камере. Вышел срок, вернулся в Совиново. Сыновья уже взрослые, младший – копия папаша. Внешность, походка, телосложение и привычки. Наклонности садиста. Брал котят, уносил в лес, привязывал проволокой к дереву, оставлял на медленную мучительную смерть. А то прибивал лапки гвоздями к стволу. Держал лягушек над огнем, - мучения беспомощных зверят доставляли радость.

После долгой отлучки Клавдия мужа не приняла. Власов изгоем поселился в пустой, заброшенной избе. Я встретил его на улице Совиново, и поскольку раньше мы немного общались на работах по добыче сапропеля, не прошел мимо с каменным лицом. Все-таки передо мной человек. Может, годы за «колючкой» его изменили.

— Хорошо выглядишь, Виктор! - сказал я. - Как жизнь?

Тот обрадованно кивнул, видимо, хотелось душу излить.

— Не могу надышаться воздухом свободы! Я туда больше не вернусь! Не-ет, не вернусь.

Когда Виктора посадили, его бригаду вскоре расформировали. Не до сапропеля, не до Италии – в стране началась перестройка, хаос, дележка земель и оборудования. А тут и Союз развалился. Каждый как мог выживал. Зачастую по звериным законам.

Насосная станция на барже была брошена, детали ее бывшие работяги разобрали, сняли цветмед на сдачу. Понтоны пробили, механизм затонул. Новенький трактор МТЗ-80 продали втихаря, купили старый, разницу в деньгах поделили между собой.

Виктор быстро вник в ситуацию, пошел к бывшему коллеге, попросил часть выручки.

Рабочий Паша был не робкого десятка и послал Виктора далеким-далеко по какой-то матушке.

Виктор спорить не стал, но затаил злобу. Прошла ночь. Наутро Виктор спрятал за пояс кухонный нож, вернулся к Паше, постучал в ограду.

— Пусти в дом, надо поговорить.

— Да мы уж обо всем поговорили. Нет у меня денег. Ничего я тебе не должен.

— Ну, хоть чаем напои за встречу, - канючил Виктор.

— Ну, пошли.

Нехотя Павел ступил на крыльцо, рассчитывая, что бывший бригадир пойдет следом - и это была роковая ошибка.

Виктор нанес ему девять ножевых ударов в спину. Потом кинулся обратно к воротам, а навстречу с улицы жена Павла. Попалась нос к носу с Виктором, - увидела окровавленный нож в руках. Женщина закричала, и Власов ударил ее ножом в грудь, потом еще и еще…

Обезумев от крови, он побежал к бывшей жене и детям, наверно, тоже хотел свести счеты. Те закрылись, не пустили в дом. Вопли, рыдания, брань.

Совиново всполошилось, народ позвонил куда следует. Приехала милиция. Стали обыскивать дворы и скоро обнаружили Виктора. Он повесился в сарае.

Сдержал слово.

«Я туда больше не вернусь!»

Клавдия жила одна, и поскольку женщина еще не старая, симпатичная, скромная, к ней сватались местные мужчины, но никому больше она не могла верить.

Старший сын Виктора и Клавдии по характеру в мать пошел, у него все в жизни сложилось благополучно. Большая, дружная семья - пять ребятишек, достаток.

Младший – отцовской волчьей породы долго не мог пристроиться к месту, короткий брак распался, парень уехал из наших мест, дальнейшая его судьба неизвестна.

Сон-предостереженье (рассказ учителя)

Сколько сам помню и по бабушкиным рассказам знаю, что в нашей родне всегда были люди с математическим складом ума. Благодаря способностям и упорству некоторые из простых крестьян вышли в уважаемую интеллигенцию.

Мать моя хоть и окончила всего семь классов школы, тоже считала отменно, потому работала в колхозе кассиром, вела учет и выдавала зарплату работникам.

А вот младшие брат и сестра матери стали учителями математики. Дядя Толя несколько лет заведовал Совиновской школой. Отличный оратор, пламенный коммунист и активист, был в районе замечен, со временем стал вторым секретарем райкома партии.

Память у Анатолия Петровича была замечательная - всех, с кем даже кратко приходилось пересекаться по работе, знал по именам, выезжая на поля, запросто говорил с колхозниками, выйдя на пенсию, мучительно переживал развал Союза, но не терял бодрости, занялся сбором краеведческого материала, писал заметки в районную газету.

Сестра матери Полина Петровна имела учительский стаж более 40 лет, из них двадцать честно прослужила директором Совиновской школы, получила звание заслуженного учителя России.

Матери и ее братьев-сестер давно нет в живых, но порой кажется, что они видят нас, переживают и пытаются помочь. Расскажу один странный случай, оставивший у меня тяжелое впечатление и чувство близости к миру ушедших.

В 2005 году я работал учителем в Совиновской школе. С пятого по седьмой классы я вел труды у мальчиков, дальше местный мастер обучал подростков работе на тракторах в полевых условиях. Очень полезные навыки для сельской молодежи. Окончив школу, парни сразу получали права тракториста-машиниста 3 кл. Не все же в город рванут, кто-то останется в родном селе бороться за урожай, тот же город хлебом кормить.

Также по документам числились в нашей школе три коррекционных класса, где собирали ребятишек с задержкой развития, - тех, кто не мог освоить общую программу. Всего по школе было двадцать два таких ученика разного возраста.

И вот для проведения уроков завуч решила их неофициально объединить в один сборный класс, чтобы разгрузить сетку расписания. Хотя по школьным правилам нельзя было иметь на уроке больше 16 детей – «коррекционщиков» одновременно.

Можете представить, каково приходилось мне на трудах со сложными ребятами? Дело ведь не ограничивалось теорией. Я должен был научить подопечных обращаться с деревом и металлом. Мы мастерили разделочные доски и скворечники, выпиливали фигурные ножки для табуретов, осваивали разного рода станки.

По правде сказать, многие ребятишки, отстающие в точных и гуманитарных предметах, показывали отличный результат там, где надо работать руками. Но ведь и голову следует использовать, совсем без нее нельзя.

Признаюсь, урок в сборном коррекционном классе меня сильно выматывал. Например, девятиклассники уже сверлили, за ними нужен глаз да глаз, а пятиклашек еще нужно научить управляться с рубанком.

Я вертелся по кабинету, как юла, выдавал программу добросовестно - насколько это было возможно при таких обстоятельствах. Не раз жаловался руководству школы на нарушение норм техники безопасности, но расписание и состав класса не поменялись до трагического случая.

Недаром я вначале про родню вспоминал, накануне того тяжелого дня мне приснился поистине вещий сон. Сразу отмечу, что умершие родственники вообще снились редко. А тут вдруг почудился голос матери. И я будто наяву отчетливо услышал ее просьбу.

— Володя, загороди! - с тревогой говорила она. - Загороди!

Я не понимал, о чем просит мать. Только настойчивое желание узнать, что ей нужно. И это в полудреме все, не властен над собой. Словно в другой реальности нахожусь.

Потом увидел тетку Полину Петровну. Ох, вспоминаю сон и сердце сжимается… Сначала из темноты показалась большая портретная рамка, потом медленно приблизилось лицо материной сестры. Она подошла к рамке и схватилась за нее одной рукой, так же медленно положила вторую руку, а на ней не хватает двух пальцев.

Тетка смотрит на меня сурово, а сказать ничего не может. Жуткое зрелище.

Я проснулся в смятении. Дурной сон. Долго не мог успокоиться.

— Господи, отведи беду!

Первые уроки труда в тот день прошли хорошо, я уж и забыл об утреннем кошмаре. И вот на пятом уроке ввалился в кабинет сборный коррекционный класс. Шумный, непоседливый.

Как обычно, вначале я провел короткий обзор техники безопасности. Начал задания раздавать-объяснять.

Пятиклашки размеряют сосновые плашки на разделочные доски. На каждой выжгут узоры, после заберут домой, подарят матерям или бабушкам. Те будут рады.

Дети постарше - делают «карандашницы», сверлят отверстия. Тут девятиклассник Дима ко мне подошел, попросил разрешения заменить сверло на меньшее по диаметру.

— Смени, - разрешил я. - Только перед тем, как начать работу, меня позови, я посмотрю, правильно ли настроен станок. Вместе начнем. Без меня не приступай.

Процедура стандартная, ребятам знакома. Ничего сложного, и Дима – толковый паренек. Но пока он менял сверло, другой мальчик помладше и повертлявей соскочил с места, повернул тумблер и запустил механизм. Зачем он это сделал? Не от большого ума, - просто так, из баловства. Послушать, как зажужжит прибор.

Раздался дикий крик. Я резко обернулся. Дима с мукой на лице зажал руку, выбежал в коридор, за ним по полу тянулась дорожка из капель крови.

Я бросился следом, в голове стучала одна мысль - скорей назад, нельзя класс оставлять наедине с инструментами. Сдал Диму вахтерше, направил в больницу. Сам бегом вернулся к детям. Как говорится, в зубах крови не было.

Диму быстро увезли на «скорой» в райцентр. Два пальца на левой руке спасти не удалось.

На следующий день к нам в школу нагрянула инспекция. Начались томительные проверки.

Я пришел к директору. Спросил прямо:

— Мне увольняться?

Директор на меня не смотрела, демонстративно рылась в бумагах. Поджимала губы. Знала, что держать ответ придется всем, и администрацию есть за что наказать.

— Работайте спокойно. Мы все уладим.

В объяснительной записке я подробно изложил обстоятельства травмы ребенка. Встретился с родителями Димы. Те сразу дали понять, что не считают меня виновным в происшествии.

— Мы все понимаем. Невозможно уследить за всеми в классе. Вы хороший педагог, мы вас знаем.

Но у меня долго еще было муторно на душе. Вспоминался сон, в котором ушедшие родственники пытались предупредить о беде. Пытались помочь. И Полина Петровна, большую часть жизни отдавшая школе, видевшая в ней смысл жизни, хотела спасти ученика.

Насколько же я оказался неспособен понять их...

Выходит, сверху все видно наперед?

Нет четкого ответа.

Может, придет время, сам узнаю.

Майские выходные

Весна в этом году началась рано, на майские праздники синоптики обещали солнечную и сухую погоду. Вдохновившись прогнозом, мать как обычно собралась везти Сережу в село Кузнецово.

– Деду с бабушкой поможешь, свежим воздухом подышишь.

– Скучно с ними! - ворчал Сережа. – Я бы остался в Тюмени.

– И что будешь делать? Планируешь все выходные просидеть за компьютером или в смартфоне? И так спина кривая. Сколько раз говорить - делай гимнастику!

Сережа насупился.

– Я делаю.

– Когда тебе десять раз напомнишь, а потом выключишь в квартире Интернет! - торжественно заявила мать. - Ну, никакой воли у человека! А ведь скоро паспорт получать.

– Мне даже тринадцати нет, - напомнил Сережа и для убедительности носом шмыгнул.

Когда ругали, хотелось казаться маленьким. А во дворе с ребятами, наоборот, большим.

В Кузнецово на майские выходные Сережа ездить не любил, хотя бабушка жарила отменные пирожки и угощала вкусными блинами. Бабушка - добрая, а дед чересчур строгий, наверно, потому что раньше был учителем - историю в Кузнецовской школе преподавал.

Точно не даст в телефоне сидеть или лежать, как нарочно найдет работу - двор подмести, вскопать пару грядок или вытащить из подполья остатки картофеля – перебрать семенной фонд. Скучно. И руки потом отмывать трудно. А в умывальнике почему-то всегда холодная вода, не то что в городской квартире.

Но со взрослыми не сильно поспоришь. И вот четвертого мая всей семьей Кузнецовы выбрались в село, погостили воскресный день, потом родители уехали, а Сережу оставили.

И началась знакомая канитель. Зарядка, грядки, дрова и еще дед придумал забор покрасить. Будто нарочно весь год ждал этот старый забор ученика шестого класса из города.

Вечером Сережа только-только собрался отдохнуть за жареной курочкой и пирожками, как дед уже новое задание готовит.

– Ну, что Сергунь, завтра идем с тобой на общественно полезное дело, будем в парке сгребать сухую листву.

– Это еще зачем? Пусть местные школьники пашут, - огрызнулся Сережа с набитым ртом.

– А ты, значит, не местный? – усмехнулся дед. – А фамилия твоя не Кузнецов и родни в нашем селе у тебя никогда не водилось?

– Почему же, водилось… - рассудил Сережа. - Я знаю, что здесь мама родилась и училась в вашей школе, но потом она уехала в Тюмень. У нас там парки свои.

Сережа подумал-подумал и решил деда подразнить.

– И для уборки листьев в городе есть специальные рабочие.

– Так-то оно так, - неожиданно согласился дед. - А разве тебе самому не хочется помочь? Мы ведь не просто яблоневый парк идем чистить, а прибираем территорию вокруг памятника павшим воинам - односельчанам. Ребята постарше сухие ветки подрежут, младшие соберут мусор, подметут дорожки. И калитку бы не худо подкрасить… Скоро большой праздник - девятое мая.

– Я не буду, я устал! – грубовато сказал Сережа, поняв, куда дед клонит. - И живот болит, наверно, я зря пятый пирожок съел.

Бабушка испуганно ахнула, побежала заваривать ромашковый чай, а дед напомнил с улыбкой:

– А у нас в парке качель огромная на чугунных цепях. Как работу закончим, можно и покачаться с ребятами.

«Не заманишь!» - мысленно хихикнул Сережа, и повалился на бок, изображая из себя больного. Потом до двух ночи фильмы смотрел на ноутбуке – ужастики и крутые боевики.

Оттого и проснулся поздно. Глянул в окно - небо серое, по улице будто туман плывет, вот тебе и солнечные деньки. Сережа бабушку позвал - никто не отвечает. В доме и во дворе пусто.

«В магазин ушла или с дедом – парк прибирать. И чего старикам лезть, сказано же - школьники все сделают».

Сережа нашел на столе холодное молоко и давно остывшие оладушки. Без аппетита позавтракал. Или пообедал. Не понятно, сколько сейчас времени - часы стоят. Интернет пропал.

Хотел Сережа маме позвонить, опять ничего не вышло - сигнал связи слабый. И телевизор не работает. Вот незадача! И чем теперь заняться? От скуки Сережа решил пойти в парк, поискать своих. Даже решил помочь, если снова попросят.

На улицах стояла странная тишина. Собаки не гавкали, петухи по дворам не горланили.

«Да где же народ? - удивлялся Сережа. - «Куда все подевались?»

Большой яблоневый сад был огорожен железным забором с облупившейся голубой краской. Ворота гостеприимно открыты, сухая прошлогодняя трава выкошена, корявый асфальт дорожек подметен, стволы деревьев побелены.

Сережа растерянно замер. Пусто. Ни одного человека.

– Бабушка-а? Дед-а? - крикнул Сережа.

В ответ тишина, даже пичужек не слышно. И вдруг мелькнул впереди огонек, значит, в глубине парка кто-то разжег костер. Сережа обрадовался, и смело пошел на легкий запах дыма, пока за кустами шиповника не забелел в вечернем полумраке барельеф – скорбное женское лицо над списком фамилий, выбитых в гранитной плите.

У памятника аккуратно были сложены кучкой полинявшие венки, а в трехлитровой банке у Вечного огня стоял скромный букет засохших гвоздичек.

– Здравствуйте! - негромко сказал Сережа мужчине, который протягивал ладони к огню. - А где все?

Тот ответил дружелюбно:

– Скоро наши соберутся. Маленько осталось ждать. А ты сам откуда? Чей будешь?

– Я – Сережа Кузнецов, из города к бабуле с дедом приехал. Улица Гагарина, 20. Знаете таких? Утром встал - и нет никого, - пояснил Сережа с некоторой опаской.

Стоило ли вообще с незнакомцем начинать разговор? Чудной тип. Может, пьяный? Волосы растрепаны, одежда мятая и какая-то несовременная. Вместо правой ноги деревянный костыль приспособлен.

«Одним словом, инвалид!» - снисходительно заметил Сережа.

– Это хорошо, что из города, - заулыбался мужчина. – Значит, жив город. А меня Николаем звать. Будем знакомы.

Он энергично протянул ладонь, которую Сережа пожал после короткого колебания – оказалась она мозолистой и холодной, ногти грязные, будто человек долго возился в земле и не успел отмыть, рукав его черного пиджака задрался, показывая край замызганной рубашки.

– Да ты, друг-Серёга, садитесь, вот я скамейку принес. Не замерз?

– Сегодня прохладно, - важно согласился Сережа.

И чтобы начать разговор, указал пальцем на Вечный огонь:

– Вот смотрите, сколько газа зря тратится! Можно было в дома пустить. Больше пользы, как думаете?

Николай встряхнул кистями, будто они у него затекли, потом потер левым запястьем бледный высокий лоб с залысинами, наверно, соображал, что ответить.

– Так ведь скоро памятный день.

И вдруг он радостно вытянулся, приставив ладонь к глазам, будто козырек.

– А вот и наши идут погреться. Смотри… Федор Басов кутается в дырявый ватник – продрог, видать, до костей, глянь-ка - зять его молодой Сеня Чемакин ушанку завязал под горло, а самому ресницы снегом запорошило-склеило, глазонек не открыть. И фуфайка вся обледенела. Как им сейчас без тепла, сам посуди. Ребята намаялись.

Сережа смотрел на памятник и видел только ровные столбики фамилий, окутанные туманной дымкой. Много-много фамилий на сером камне.

«Чего этот чудак сочиняет? Кроме нас тут больше никого нет».

Только хотел поспорить- возразить, а на самого вдруг зевота напала, резко потянуло в сон.

– Ты пока отдохни, малой! На качели приляг, - сочувственно сказал Николай. – Я без тебя наших встречу.

Через завесу тумана видел Сережа, как у костра собираются тени незнакомых мужчин. Люди они или призраки – не было сил удивляться. Сережа как завороженный смотрел и слушал.

Пришедшие протягивали Николаю уцелевшие руки (на некоторых, правда, пальцев недоставало), хлопали его по пыльному пиджаку, делились папиросами или махоркой.

Вместе они тихо переговаривались, открывали армейские вещмешки, доставали нехитрый провиант: мерзлые горбушки серого хлеба, бруски горохового концентрата, отвинчивали полупустые, пробитые пулями фляжки, кашляли и снова дымили едкий задиристый самосад. Грелись.

Один невысокий кряжистый мужчина показал на Сережу и, вероятно, спросил о нем Николая.

А тот отвечал с добродушным прищуром:

– Я почти сразу признал - ваша Кузнецовская порода. Ишь, какой пацан вымахал. Гордись правнуком, Петруха! Теперь в Тюмени живет. Может, врач из него выйдет. Или толковый агроном.

– Стало быть, повидаться приехал, - хрипло отвечал мужчина. - Не забывает, и то ладно. Ух, конопатый какой, знать, в бабку Марью пошел. А брови чисто мои…

Он тяжело поднялся и двинулся в сторону Сережи. На мгновение из тумана показалось его сосредоточенное бледное лицо с кустистыми седыми бровями. Смутно-знакомое. Где-то Сережа его раньше видел.

Надо бы встать навстречу, разузнать, что вообще происходит, кто эти люди, почему мерзнут среди майского дня.

Скрипнули цепи, державшую доску качелей. Сережа вздохнул глубоко и услышал, как рядом бабушка с дедом беседуют.

– Я тут! – крикнул Сережа. - А вы куда пропали с утра?

Он открыл широко глаза и сразу зажмурился от яркого света из окна. И огляделся недоуменно. Не было никаких яблонь и памятников, Сережа лежал на диване, а из кухни в комнату пробирался запах горячих оладий.

– Чего вопишь? - притворно строго спросил дед. - Не пора ли вставать да приниматься за дело. Если со мной в парк не пойдешь, так хоть воды натаскай в баню или вскопай землю в теплице.

– Пойду я, пойду в парк, - сдавленно пробормотал Сережа. - Дедуль, а напомни, кто на войне погиб из села – все имена на памятнике написаны? И прадед мой тоже там есть?

– Прадед твой Петр Иваныч Кузнецов - конечно, указан в списках, да я же тебе говорил, когда надо было сочинение в школу. Или забыл? Экий трясогуз…

Сережа наскоро умылся, задумчиво сжевал всего полторы оладушки, чем бабушку расстроил слегка, а потом попросил семейные альбомы показать.

– Ну, где ваши старые фотки хранятся… то есть, наши фотки. Я помню, одна на картонку приклеена, совсем пожелтела и рассыпалась.

Бабушка принесла табуретку, велела Сереже встать на нее и достать со шкафа коробку с альбомами. Нужная картонка с черно-белым фотоснимком была дополнительно завернута в полиэтилен и подвязана шнурком.

Но Сережа не мог ошибиться. В парке у огня он видел именно этого человека. Расчесанная на прямой пробор челка, густые темные брови, серьезный взгляд. Обведенная современной ручкой некогда чернильная запись.

– Петр Иваныч Кузнецов. Годы жизни 1901-1941, - прочитал Сережа.

Сердце его почему-то застучало часто, губы скривились, и в глазах защипало так, что приходилось быстро моргать.

* * *

День близился к обеду, солнце стояло высоко, в парке полным ходом шла уборка. Увидев Сережу, девчонки-шестиклассницы стали шушукаться, а мальчишки смерили новичка настороженными взглядами.

Но замечая впереди только серый барельеф со скорбным женским ликом, Сережа запнулся и чуть на упал на мешок, брошенный посреди дороги, в другой раз бы смутился страшно, все-таки на глазах у девчонок, а сейчас только плечами повел.

Он торопился проверить списки. Нашел фамилию Кузнецов и повел по ней пальцем. Что такое? Инициалы другие - Ф.И.

– Это Федор Иваныч Кузнецов, - пояснил дедушка. - Тоже наша родня.

Сережа повел пальцем ниже, потом еще ниже - «а вот и прадедушка!» и опустил внезапно ослабевшую руку. Фамилия Кузнецов была выбита на сером камне десять раз.

Десять мужчин Кузнецовых не вернулись с фронта в родное село. А еще девять Чемакиных, семь Казанцевых, шесть Басовых… всего двести шесть человек.

Сережа постоял немного у Вечного огня, вспоминая подробности своего странного сна, а потом тихо пробормотал: «Спасибо вам, дедушки!»

И пошел помогать школьникам грузить мешки с листвой в кузов подъехавшего грузовичка.

Работал Сережа молча, задумчиво, все казалось, что озябшие тени земляков поглядывают на него с одобрением. И согреваются.

Детские следочки в грязи

Рассказ Танюши

В то лето, накануне четвертого курса Истфака случилось со мной еще одно необычное происшествие. Хотя, уверена, что есть тому разумное объяснение. Правда, мы с бабулей его пока и не нашли.

В первых числах августа уговорила я бабушку сходить в Травниково – заброшенную деревню за полудикой малиной. Идти нам пришлось бы по старой проселочной дороге, что когда-то связывала Совиново с Травниково. Асфальт там, конечно, не был положен, и после дождей маршрут превращался в непролазную грязь.

А в сухое время дорога представляла собой кочки да колдобины, но пройти можно. Уж очень хотелось набрать полное ведро малины, которая в изобилии росла на месте запущенных огородов и садов.

Мало кто из жителей окрестных деревень туда заглядывал. На транспорте не доберешься, молодежь пешком ходить не любит, а пожилым людям уже тяжело. Но мы с бабой Таей решились на маленькое путешествие даже несмотря на то, что ночью пролился небольшой дождь.

Вышли мы на рассвете, день обещался быть солнечным и теплым. Пройдя через влажный луг к лесу, бабуля забеспокоилась:

– Если сильно плохая дорога, сразу назад повернем.

– Так мы по обочине.

– Через бурьян, что ли? Поглядим, поглядим, как там глина раскисла. Неохота полдня вязнуть в грязи. Так угваздаемся, что никаких ягод не надо.

Но дорога оказалась вполне проходимой для наших сапог, и мы смело двинулись в путь по старой колее. До обеда прошли чуть больше трех километров и выбрались из леса на открытое место. Теперь до Травниково рукой подать. Вдруг впереди на подсохшей грязи я заметила следы босых детских ножек. Пришлось поворчать:

– Вот так родители! Пустили малыша босиком по грязи. И ведь не жарко уже, как не боялись простудить ребенка.

– Свят, свят, свят, - зашептала вдруг бабушка, мелко крестясь, - а где ж ты тут, Таня, родителей видишь?

Я внимательно посмотрела на дорогу и тотчас отметила странную деталь. Впереди не было следов взрослого человека – ни отпечатков босых ног, ни обуви. Не было лошадиного, колесного или велосипедного следа. По этой дороге, влажной после ночного дождя, ночью или рано утром шел ребенок примерно трехлетнего возраста. И, судя по всему, совершенно один.

– Как же это, бабуль? Кому понадобилось ночью сюда с ребенком тащиться? И взрослые-то следы где?

На десять километров вокруг никакого жилья, никто в здравом уме не поедет здесь на машине, тем более дождь и ночь… Откуда мог появиться на дороге босоногий малыш?

Мы переглянулись и медленно последовали за цепочкой отпечатков детских ступней. Следы были свежими и очень четкими, хорошо видны ямочки от маленьких пальчиков и углубления от пятки. Вскоре нас ожидал новый сюрприз.

Примерно через шестьдесят метров следы пропали, просто исчезли, будто дитя взлетело или испарилось. Вот два последних крохотных следочка на подсохшей бурой глине и впереди нетронутое пространство дороги. Никаких больше отпечатков: ни колес, ни лап, ни копыт, ни человеческих ног.

В тот день мы все-таки набрали травниковскую малину с кустов возле обвалившейся околицы. Мы с опаской проходили мимо полуразрушенных домишек со снятым шифером, с выломанными оконными проемами.

Я заглянула через порог вросшей в землю почерневшей от времени избенки – разломанная печь красного кирпича, перевернутый стол, ножками кверху и маленький чугунок в углу. С полатей свешивалось длинное серое полотенце. Тонкое, будто марля, оно покачивалось от порывов ветра, что привычно хозяйничал в опустевших хороминах.

Осторожно прошла я по скрипучим доскам внутрь избы. Во второй комнатушке был почти полностью разобран пол, обнажив убранство вместительного погреба. Затянутые клубами ветхой паутины, обросшие по днищу сизоватым мхом, здесь сохранялись трехлитровые банки с заготовками. Но что там внутри, уже не разобрать за налетом трухи и пыли. А ведь когда-то руки хозяюшки бережно прибирали эти банки в подпол, чтобы зимним вечером подать на стол семьи маринованные огурчики или вареньице к чаю.

Уехали люди, забыли припасы свои, не до мелочей, вывезти бы скарб покрупнее, пока в колхозе подводу дают. И воришки ушлые, наведываясь позже в оставленное гнездо, не заметили сразу или побрезговали чужими харчами. Так, видно, и гнить избе, вместе со всеми своими ухоронками.

– Таня! Ой, пошли скорее до дому, худо мне здесь.

Обратная дорога далась бабушке нелегко, даже не обсуждая, обе мы с ней понимали, что больше в Травниково вряд ли попадем, сбили охотку.

Лесная тайна (мистический рассказ)

На середину поляны выскочил кудрявый барашек. Очень славный барашек с белой, будто расчесанной шерсткой и чистыми ножками. Но всего замечательней были его глаза – большие, умные и печальные.

Барашек нагнул голову и пугливо обнюхал ржавую консервную банку под кустом дикой малины. Где-то неподалеку послышался гул подъезжающей машины. Вот заглох мотор, стукнули дверцы и два человеческих голоса стали грубо переругиваться между собой. Барашек осторожно выглянул из-за ствола старой, склонившейся до земли березы, и насторожился.

Действуя основательно, не торопясь, двое мужиков рубили верхушки молоденьких березок, связывали их в кучи. Третий же, прогуливаясь по поляне, ощупывал стволы более высоких, сильных деревьев. Видимо, остался доволен объемом будущих работ и весело посвистывая, начал доставать из кабины провизию: бутылку взбаламученного самогона, хлеб и сало, завернутые в газету.

Барашек смотрел, как пили люди ядреную жидкость из кружек с отбитыми ручками, слушал карканье потревоженных ворон и бесстыжую брань, когда разговор перешел на женский пол. А с высоких обрубков березовых стволиков долго-долго сочились к земле светлые струйки сока.

2.

— Бабушка, расскажи, как раньше жили,- попросила девочка, помогая сматывать в клубки только что спряденную овечью шерсть.

Сухонькая старушка поправила очки на носу и лукаво усмехнулась.

— Что и рассказать-то тебе, роднуля, всяко мы живали, да все не то, что теперь. Лампочек вот не было, помню, мы поленья на лучину щепили и лучинами избу освещали.Телевизоров тоже не было, мультиков мы не знали, а сказок мно-ого нам баушки рассказывали зимними вечерами. Работали много, с малых лет уже в поле, я еще помню, как на быках пахали и лес валили двуручными пилами.

Но зато и шуму не слышно на дорогах, и газу этого вонючего не нюхали. А после война началась, вот уж где горе стало. Мужики все ушли из деревни, и тятя наш ушел, а я в семье старшая было, весь дом на моих плечах. Мать-то в поле все да на лесозаготовках за трудодни. Всего нас у мамы было семеро – Дуся… Толя… Нина… Фая… Ваня… нет, Ваня, тот еще маленьким помер…

— И что же вы только и знали одну тяжкую работу, а развлечения какие-то были?

Бабушка вздохнула, припоминая. Взгляд просветлел, морщинки на лбу стали не так глубоки.

— Веселились, конечно, отдыхали, как же иначе. Дело молодое. Собирались вечерами, песни пели, частушки кричали, и гармонисты хорошие были у нас в почете. А уж как плясали девчата... Пыль столбом, не жалели туфлишек.

Жили хоть бедно, да все в надежде, что потом придет другое, лучшее время. Старые люди богу молились, а молодежь в Ленина верила. И дружнее тогда был народ, душа открыта, дверей не запирали, а сейчас все бояться чего-то, вот и заборы выше ставят и решетки на окнах делают, словно сами себя в темницу прячут.

Нам тогда много проще жилось. Кино ты вот говоришь… было и кино. Хоть не цветное, хоть без звука, да шибко любили его смотреть. После войны, помню, каждое выходное бегали в соседнее село, там либо кино привезут, либо какой праздник справляют. Сперва-то церковные отмечали всем скопом, а потом, когда иконы позапрещали, на смену другие гулянья пришли. Тяжко в деревне без праздников.

А летом и впрямь раздолье! Ягод в лесу-у... Нонче уж и не будет столько! Идешь поутру через луга, ноги босые роса так и печет, а ягод на полянах – усыпано, красным-красно. Эх, любо! А птиц сколько пело, а зверушки разные, куда девалось-то все сейчас? Вон, за Согрой, сказывали, шибко много «землянки» бывало, да мы туда ходить не любили. Не доброе там место.

— Бабуль, а расскажи, почему не доброе.

— Сама-то я не видала ничего. То все бабы наши говаривали. Мол, места худые, чудится там.

Девочка даже клубок выпустила из рук, до того стало интересно слушать.

— Пожалуйста, расскажи!

— Ну, слушай. Пошли раз бабоньки за ягодами, прямешенько через лога к самой Согре. А раным-то рано было, едва солнышко встало. И попалась же им полянка, вся сплошь земляночкой усыпана. Навалились наши-то, успевают брать, торопятся, а ягода сплошь крупная, да спелая. Одна к одной.

И тут ровно кусточки дрогнули, и мальчонка выбежал на поляну, махонький совсем, беленький, а личико прямо светится. Волосики у него русенькие, кудрявые, глазенки горят. И бежит так-то резво к бабам, ножонки в траве запинаются, а сам смеется, заливается, но еще звончее колокольчик у него на шейке звенит. Ну, бабы-то и струхнули, ясно.

— И что тут страшного? – разочарованно протянула девочка.

Бабушка даже рассердилась.

— Говорят же тебе – далеко ушли бабы, жилья вблизи и в помине нет, и едва рассветало, туман еще по логам не сошел! И никогошеньки в ту пору больше в лесу не было, народ Согру издавна обходит, да и знают все друг друга по деревням окрестным.

А тут вовсе чудной мальчонка. Красивенький, как с картиночки, голенький, и один в лесу, а смеется так, что сердце сжимается, будто перед большой бедой, ох, не к добру так смеются люди. Про дитенка того давно-о-о у нас сказ идет, не одним бабам в лесу он так чудился. Мужики как-то соколовские его видали, да уж там все по- другому вышло.

Девочка притихла, чувствуя, что бабушка недовольна.

— Я верю, верю. А дальше что было? Ну, увидели они мальчика, а потом?

— Хм.. потом они ягоды побросали да и кинулись бежать от того места прочь. Нюра, вот только, царствие ей небесное, оглянулась. А на той полянке уже барашек скачет.

— Кто скачет? - не поняла девочка.

— Да слушай же ты лучше! Говорю тебе, барашек! Скачет по полянке и блеет жалобно этак, и колокольчик у него на шейке бесперечь звенит. Вот уж вовсе дело недоброе. И уж как напугались тогда наши бабоньки, и не хаживали туда, хотя ягода всегда там была царская.

— И что же это за чудо было - то мальчик, то барашек какой-то?

— А кто же его знает, роднуля моя. Много всякого тогда в лесу мерещилось. А про тот случай вот еще, что рассказывали старые люди. Стоял раньше у самого леса дом. Уж дом не дом, а так – избушка худенькая. Поживали там муж и жена, и сынок у них подрастал.

Только хозяйка хворая была, да вскорести померла, а мужик за себя девку-перестарку взял. Оно и понятно, на хозяйстве без бабы тяжко и пацанчику присмотр нужен, ему тогда едва шестой годок минул.

— Злая мачеха? - уточнила девочка.

Бабушка кивнула седой головой.

— Как часто водится, молодухе чужой постреленок не больно поглянулся. И как нарочно несчастье у них приключилось – барашек махонький потерялся, и будто бы мальчонок оказался виноват, не доглядел. Играли они вместе у леса, а барашек резвый был, вот и ускакал в кусты, только колокольчик у ребятенка в руках оставил, бечевка оборвалась.

Плакал о пропаже мальчишка и хозяйке животину жалко… Отца не было дома, мачеха в ту пору тяжелая была и на пасынка сильно озлилась.

Повязала она ему на шею тот колокольчик и спровадила в лес, барашка покликать. Ушел мальчонка и сам пропал. Долго его всей деревней искали, только все зря. Как сгинули оба, что ребенок, что барашек.

— И что же с ними стало? - девочке отчаянно хотелось услышать хороший конец.

— С кем?

— Да с тем мальчиком. Это он, что ли, потом по лесу бегал, ваших баб пугал?

Тут бабушка задумалась ненадолго, а потом засуетилась, желая прекратить разговор.

— Слушай меня больше, не то еще навру! Клубки подбери, не то Васька их под кровать живо загонит. А барашку сейчас где в лесу быть? Лес-то нонче не тот, что прежде. Испоганили люди лес. Давеча у овражка не столько калгану накопала, сколько кирпича да стекла битого нашла… И твои родители не лучше, валят и валят...

3.

Девочка вышла из дому и направилась к лесу. За собой она тянула низенькую тележку, на которой лежал большой замызганный мешок. Старые колесики тележки противно дребезжали по неровной дороге, подпрыгивали на ухабах и тогда в мешке что-то тихонечко звякало. Солнце стояло уже высоко, навстречу девочке ехали две груженые машины. На одной из них, поверх дров, лежала куча свежих березовых веников.

Выйдя за деревню, девочка свернула на тропу, что вела к озеру. Здесь все уже было ей знакомо и интересно. Вот под кривой березой мальчишки соорудили тайное убежище. Пять толстенных гвоздей торчали из ствола, а на вершину дерева вели накрепко прибитые ступени. Сегодня между двух соседних осинок была туго натянута веревка, а на ней, привязанные за шейки, болтались задушенные котята.

«Мальчишки опять свои опыты ставили. У-у, гады!..»

Девочка жалостливо поморщилась при виде мертвых оскаленных мордочек и, бросив тележку, пошла к озеру по пружинистому кочковатому бережку, заросшему камышом.

Где-то вверху посвистывали птицы, вокруг в изобилии росли низенькие голубые цветочки. Девочка оттолкнула ногой брошенное кем-то ведро с прохудившимся донцем и нарвала букет.

Вдруг порыв ветра донес до нее резкий запах падали. Рядом в зарослях череды гнила свиная туша, а притащили ее сюда за обрывок телефонного кабеля, примотанного к задним лодыжкам. Видать, от хвори свинья издохла, иначе бы не бросили столько мяса.

Девочка зажала нос и скорее побежала к деревянным подмосткам, которые вели прямо к лодкам на воде. Странно, что сегодня здесь не было взрослых. В последнее время к озеру часто съезжались люди, подгонялась техника, со дна добывали сапропель, а потом по специальной трубе ценное удобрение вывозилось на колхозные поля.

Раньше, до этих разработок, в озере было полно рыбы - карасей и гольянов, у берега всегда можно было наловить целое ведерко ракушек- прудовиков. Хоть в прошлое лето, например. Но сейчас девочка напрасно переворачивала листики вахты и пригоршнями черпала мелкую ряску. Удалось отыскать лишь несколько пустых раковин.

Конечно, как тут жить моллюскам - в мутной воде у берега плавали обрывки газет, куски пенопласта, да еще несколько дохлых мальков, брюшками вверх. Девочка вернулась к своей тележке и снова покатила ее в рощицу. И вот там, за кустами разросшейся дикой смородины, послышался тихий звук, похожий на детский плач.

Девочка робко приблизилась, раздвинула корявые ветки и увидела перед собой маленького барашка, хорошенького, беленького, как в бабушкиной сказке. Он поранил ножку о моток колючей проволоки, брошенный кем-то из селян, и теперь, плача, зализывал ранку.

Девочка присела с ним рядом на корточки и совсем близко увидела его глаза – большие, умные и печальные. Завидев ее, барашек было отпрянул, но девочка ласково коснулась его спинки, погладила мохнатые ушки.

— Не бойся, маленький, я тебя не обижу.

И тогда, словно доверившись, барашек уткнулся ей в колени мокрой мордочкой. Лизнул руки. Сердце девочки замерло на миг и застучало вдруг часто-часто. На душе стало так хорошо и грустно, словно она отыскала нежданно что-то родное, давно уж потерянное и нечаянное найтись теперь.

— Не плачь, маленький, я тебя к себе возьму. Будешь жить у нас. Знаешь, какая моя бабушка добрая? Погоди, я сейчас...

Она досадливо вздохнула, вспомнив о неприятной обязанности.

— Ты погоди немного, я сейчас... скоро...

Девочка привычно стащила с тележки свою ношу, торопливо развязала мешок и вывалила под кусты смородины все его содержимое. Здесь были банки из-под кетчупа, сгущенки и тушенки, пустые бутылочки и просроченные лекарства, лысая кукла без ноги, дырявая кастрюля и засаленные тряпки.

Потом девочка ловко скомкала пустой уже мешок, прикрепила его к своей тележке и обернулась. На полянке больше никого не было. Барашек исчез. Может, убежал в леса, где человек показывается еще редко. Туда, где может еще сохраниться тайна, стремительно исчезающая из нашего мира.

Черными нитками облепили муравьи сладкое нутро банок, а на траве лужицей крови растеклись остатки водянистого кетчупа.

Оборотень (святочный рассказ)

Это удивительное событие произошло в морозную январскую ночь. С подругой Тамаркой засиделись мы у знакомой бабушки. И хоть давно уже отогрелись с улицы, напились чая со смородиновым листом и отведали горячих шанег, медлили уходить. А время на цыпочках подкрадывалось к полуночи.

— Двигать нам пора, - наконец важно изрекла Тамарка, - дома заждались.

— До свиданья, Прасковья Ильинична, - поддержала я, - на другой конец деревни еще топать и топать.

Старушка оставляла нас ночевать, но подруга вспомнила о бразильском сериале по ТВ. Смотреть фильм на «черно-белом» стареньком экране бабы Паши казалось совершенно недопустимым, ведь Тамаркин отец недавно привез из города современный цветной телевизор.

— Ну, ступайте, девоньки, коли надумали, - ласково провожала старушка. - Вдвоем-то вам и не так страшно будет.

— А чего ж в своем селе бояться? – искренне удивилась Тамарка.

— Так ведь и не только от людей можно страху натерпеться. Нам еще прадеды сказывали, что на Святки из земли всякая нечисть выходит. Сейчас самые жуткие дни наступили. Вот в прошлый год у запруды как раз в Крещенскую ночь Семен Ефимов свинью видал. На задних копытцах бежала прямиком к Воробьихиной избе.

Мы с Тамаркой опасливо переглянулись. Все в нашем селе знали, что старехонькая бабка Клавдия Воробьева настоящая колдунья или «знахарка», как называли ее соседушки, возрастом всего на десяток лет помоложе самой Клавдии.

Поговаривали, что бабка и змея из петушиного яйца выпаривала, и сама каждый год на Святки оборачивалась свиньей, бегала по дворам, передними копытцами в окна стучала, пугала добрых соседей.

— Ничего, Прасковья Ильинична, мы с Тамарой смелые, - робко вставляю я, вспомнив, что путь наш лежит как раз мимо запруды.

— Баба Паша, а может, вы нам средство какое-нибудь защитное подскажете, вдруг и впрямь на пути что недоброе встретим, - уже несколько робея попросила Тамара.

— Ну что ж, дам я вам средство самое верное, еще дед Мирон мне его рекомендовал, а уж шибко «знаткой» был старче. Особенно хорошо от оборотней помогает.

Добрая старушка вынесла из чуланчика двухлитровую банку с какой-то мутной жидкостью, на дне посудины плавала неприятная на вид студенистая масса.

— Встретится вам на дороге оборотень, мохнатый да горбатый, так вы зелье мое на него выплесните, а потом сразу прыгайте сверху. Тут он враз присмиреет, как самая послушная овечка. А коли не пригодится вам мое средство, ты, Тамара, банку эту матери отдай, я давно Ольге обещала.

Через пару минут мы с подругой стояли на крылечке, всматриваясь в темный силуэт огромного тополя в палисаднике напротив. Однако вскоре настороженность покинула нас и, подшучивая друг над дружкой, мы заспешили домой.

Жили-то мы с Тамаркой по соседству на другом конце села. Тишина стояла на деревенских улицах, только кое-где лаяли потревоженные собаки да поскрипывал под ногами снежок. Томка даже запела тихонько, запрокинув голову к иссиня-черному небу, усеянному серебряными кляксами звезд.

Только успокоились мы слишком рано. Проходя по мосточку возле запруды, в особенно темном месте, мне послышался в кустах подозрительный шум. Не сговариваясь, мы с подругой остановились как вкопанные.

Так и есть, кто-то шумно продирался по сугробам сквозь густые заросли ивняка и вот-вот должен был показаться на тропинке перед нами. Тамарка ойкнула от страха, и чуть было не выронила из рук банку бабы Паши. И тут прямо на нас из темноты выкатилось странное существо со спутанной лохматой шерстью. Но я все же не растерялась – одним махом сорвала крышку и выплеснула заветное зелье на оборотня.

Тамарка взвизгнула и прыгнула на этого нечистика сверху. Мне пришлось помогать подружке, потому что оборотень явно не торопился присмиреть. Существо под нами сопело, хрюкало и даже всхлипывало. Но мы решили начисто отбить у него охоту пугать хороших девчонок.

Вдвоем, что хватало мочи стали мы его колотить. Особенно старалась осмелевшая вдруг Тамарка, ей пришло в голову вытрепать у жалкого оборотня мохнатые уши. Подруга с силой рванула шерсть у него на голове и…

Мамочка моя! Что мы увидели!

Из-под мохнатой шапки-ушанки на нас таращились испуганные глазенки щуплого одноклассника Саньки Кушманова. Я ахнула и метнулась прочь, пораженная страшной догадкой. Тамарка не отставала от меня, и с дикими воплями мы помчались к дому.

Потом уже, согревшись в теплой комнате, наперебой докладывали родителям о встрече с оборотнем. Тетя Оля - Тамаркина мама, рассказу нашему не очень поверила да еще поворчала за разбитую банку с чайным грибом. Хорошее средство для повышения иммунитета, но у бабы Паши, наверно сохранились еще кусочки, поделится ими еще раз.

На следующее утро наш одноклассник Санька Кушманов с упоеньем рассказывал пацанам о двух ведьмах, которые сперва облили его какой-то дрянью, а потом скакали на нем по всему селу. Дружки верили, уважительно поглядывая на помятого рассказчика. Особенно впечатляли следы выдранной шерсти из его бараньего полушубка и растрепанная шапка.

А вот старехонькая бабка Клавдия Воробьиха, поговаривали, после Крещенья и вовсе слегла, до весны из своей избушки не вылазила.

— Годы мои уж не те, - жаловалась она правнучке, которая три раза в неделю приносила продукты, - попробуй-ка в девяносто лет всю ночь на задних копытцах по селу рыскать - поневоле умаешься. Ох, грехи-грехи...

Ночная песня (мистический рассказ)

Я поклонялась Солнцу и Луне, Меня сжигали в жертвенном огне, Но, осененная святым крестом, Я вновь рождалась в омуте лесном. И пела так в обугленной ночи При свете лилии – речной свечи! Что мельники топились в омутах, И девы исчезали в зеркалах, А княжичи забрасывали сеть, Чтоб на песке Мне с плачем умереть… Вы им не верьте! Сеть – была пуста. И зря бросались многие с моста.

(Стихи Татьяны Смертиной)

И снова пришло полнолуние. Она чуяла его приближение за несколько суток. Слабели руки, наливалась грудь, учащались приступы жара. Но сегодня к вечеру она вдруг ощутила себя особенно легкой, свободно-гибкой - поняла, что пришло время.

Догадку подтвердил осколок зеркала. Подчеркнул бледность кожи, заострил подбородок. Глаза казались чрезмерно большими для худого лица с тонкими губами. Воистину, пришло время. Теперь самое главное прекратить думать и подчиниться знакомому ритму.

Она прошла в темные сени, скинула серую кофту, в которой задавала корм скоту, и распустила волосы. Простое голубое платье из домотканого крашеного льна привычно обняло высокую фигуру. Пламя свечи колебалось, словно сбиваемое чьим-то прерывистым дыханием. Она неслышно отодвинула засов на воротах и зловещей тенью выскользнула из ограды.

Ночь стояла довольно светлая, настороженно-тихая. Луговая роса холодила босые ноги. Она свернула на лесную тропу с закрытыми глазами. Прекрасно знала, что древнее чутье само приведет на верное место.

Потянуло сыростью с ближних болот. Надсадно крикнул лунь, отправляясь на охоту, предостерег мелкую живность, гордясь мощью молодых крыл.

Она вышла на берег зарастающего лесного озера и остановилась. Мрачные тени от верхушек деревьев начертали странные узоры на ее лице, поднятом к небу. Она призывно протянула руки вверх и Ночное Божье око, казалось, покорно легло в округлую чашу ладоней.

Приоткрытые губы ловили лунное молоко, пока липкий как паутина туман окутывал тело. Она чувствовала, что растворяется в серебристой дымке, сама становится лунным лучом и может снова слышать песни Вечной Матери. Несказанная радость. Шепотом повторила она с давних лет знакомые слова:

«Приди! О, приди ко мне, жизнь моя и любовь моя! Велико ожидание, но близка наша встреча. Ибо ты стремишься ко мне каждым вздохом твоим, каждой мыслью и всей плотью твоей. Приди же сейчас, ведь я жду тебя!»

Зашелестели камыши от легкого порыва ветра, задрожали высокие пики рогозов, умолкли болтливые лягушки, ожидая свершения тайного. Сердце бешено колотилось, горячими волнами разливая по телу голодную кровь. Ногти впились в ладони. Ожидание было сладостно невыносимо.

… В эту ночь он долго не мог уснуть. В зеркале над кроватью отражалась молочно-белая луна - мешала ему. Непонятная тоска вдруг стиснула горло. Он распахнул обе створки окна, спасаясь от духоты, с жадностью втянул в себя ночную прохладу. В комнату сразу повеяло предгрозовой влагой, багульником и волнующим ароматом послушного женского тела.

В памяти прояснилось лицо девушки. Он встретил ее вчера на окраине села и удивился, что никогда не замечал прежде. Ветерок играл светлыми волосами, выбившимися из-под старенького платка. Цвет глаз он не разобрал, что-то голубое или бледно-зеленое. Она посмотрела на него холодно, даже не улыбнулась. Ему в смущении пришлось первому отводить взгляд, а сам-то ведь - не робкого десятка.

И даже не помнил, была ли она красива. Повинуясь возникшему внезапно желанию, выбежал он во двор. Здесь тоска настигла с новой силой, но теперь он знал, где сможет утолить свою жажду. Неведомый зов манил, лишал разума, заставлял опрометью мчаться к лесу.

«Приди! О, приди!» - надрывно звенел далекий женский голос. Просил, умолял, повелевал.

И он отчаянно спешил, оставляя на корявых ветках клочья новой рубахи, падал и поднимался с разбитым лицом. Он готов был звериным воем возвестить о своем приближении.

Звук торопливых шагов и шумное дыхание позади заставили ее на миг очнуться. Кто здесь? Кто снова хочет помешать ее песне? В поисках защиты она легко подошла к самой воде.

Мужчина двигался следом, желая настичь. Ей было слышно, как все глубже проваливаются его ноги – для озера он был чужаком. Со дна били ледяные ключи - вода обжигала кожу.

Она равнодушно смотрела на протянутые к ней руки, досадливо слушала жаркий шепот. Чего хочет? Она отвернулась и сразу забыла о нем. Дорожка из лунного полотна протянулась над гладью озера. Она легко поднималась по ней, едва дыша от предчувствия полного счастья. Скоро, скоро сбудется обещанная встреча!

Позади раздался негромкий всплеск, и вновь наступила мертвая тишина. Она вздрогнула от резкого звука и поняла, что замерзает. Мокрая ткань неприятно липла к телу, сковывала движения. Наваждение отступало.

Тогда она заметила, что находится посредине озера совсем одна, увидела белый шар луны над головой - зыбкий серебряный мостик исчез, словно и не бывало. Опять не вышло.

Кажется, был кто-то еще? Где же? Темные воды надежно скрывали тех, кто приходил сюда в летнее полнолуние, повинуясь колдовскому призыву.

Она поплыла к берегу, думая лишь о том, что когда-нибудь Вечная Мать заберет ее отсюда. Может, в следующий раз?

Она будет ждать сколько нужно. И никого не жаль.

Бабушка-банница

В этом году у нас в семье произошли два печальных события. Сначала бабушка умерла. Но она уже старенькая была, много болела, почти не видела и не слышала, из дома не выходила. «Отмучилась», - вздыхала мама будто бы с облегчением. "Хорошо, что не залежала!" - кивали соседки.

О второй беде мы даже больше переживали, хотя никто не умер, просто брату Витале пришла повестка на войну. Брат идти категорически не хотел, у него дети маленькие – два годика и четыре, жена в декрете и долгая ипотека, и вообще он считал, что войну правительство развязало и народу она не нужна.

Когда в первый раз из военкомата позвонили летом, спросили вежливо: «Не хотите ли подписать контракт?», Виталя сухо отказался, а осенью уже не спрашивали, повесткой вызвали на общий сбор. Жена предлагала спрятаться, уклониться, ревела в голос, будто по покойнику, ругала правительство. Брат спросил совета отца, тот долго молчал, потом глухо сказал: «Иди, служи стране».

Я была в стороне от этой ситуации, моему мужу пятьдесят два года, его не призовут. Все равно тяжело, брата любила, хоть и спорили часто, в том числе на политические темы, родителей жалко.

Мама с Виталей прощалась, оторваться не могла, лицо гладила, за руку держала, отец опустил глаза, шевелил губами – молился. Когда брата проводили, я поехала с родителями в деревню, хотела поддержать, заодно еще раз побывать на могилке у бабушки, потом долго не смогу выбраться.

Осень стояла теплая, смирная, на кладбище березки золотые, а сосенка в оградка – зеленая. Хорошо. Спокойно. Я присела к холмику, слабо обросшему травой, и начала с бабулей разговаривать. Мы при жизни ее крепко дружили, всеми заботами делились. И сейчас я верила, что она меня слышит.

— Бабулечка, милая, помнишь, ты рассказывала, когда у соседки муж на Великую Отечественную уходил, она лазила в погреб и делала наговор, чтобы невредимым вернулся. Так все и вышло. Бабулечка, ты сейчас высоко, все видишь, все знаешь, помоги - подскажи, что мне сделать, чтобы Виталя живым и здоровым пришел. А лучше, чтобы война кончилось и всех наших ребят назад вернули.

Сначала я сидела на корточках, потом на колени встала – земля сухая, плотная, желтоватая от песка. Я растирала ее комочки в ладонях, легко плакала, улыбалась, говорила с бабушкой, будто она рядом и все слышит. Домой вернулась уставшая. Спать рано легли, а под утро приснился мне сон.

У нас в огороде стоит заброшенная пустая банька, и вот я в нее зачем-то зашла, а там старушка махонькая сидит на полке, руки худые, длинные, она ими колени обняла и даже не понятно, в платье или в штанах. Я только вижу узенькое, сморщенное лицо и острый тонкий носик.

— Чего тебе? – спрашивает старушка.

— Чтобы война кончилась, а брат вернулся живым без царапинки.

— Черного петуха заколи, углы бани кровью помажь, а самого свари с перьями, чтоб помягче был, и закопай под крыльцом.

— И все? – удивилась я.

Старушонка закудахтала, затряслась от смеха, жиденькие волосики зашуршали по плечам, словно солома.

— Все равно вашему роду новая мужская утрата в бою приписана, но уж коли нещадно просишь, повременим.

Проснулась я от того, что горло дерет, воздуха не хватает. Полдня ходила по двору как шальная с тяжелой головой, поглядывала на единственного пестрого петуха, потом сказала отцу про обряд на сохранение воина, соврала, что в книге про народные заговоры вычитала.

Отцу петуха было жалко, но сам поймал и срубил голову на щербатой колоде. Углы кровью мазали вместе, а уж варила я одна, потому что мама чувствительная, дурные запахи не переносит, - закопала под крыльцом тоже я, еще и приговор придумала, сам сочинился, легко лег на ум.

«Как петух в земле сгниет, так воин Виталий с войны придет – не бит, не стрелян, целехонек-невредим». Я много еще старых присказок нашептала с бабушкиных сказок и быличек, заодно наплакалась вдоволь, вспомнила наши вечера в избе, рыбные пироги из русской печи да проголосные песни, которых бабуля знала порядочно.

Спустя пару дней зарядили дожди, и я перебралась в город – там работа, квартира, дети, строгий, требовательный супруг. Виталя звонил мало и только родителям, а те уже мне скупо сообщали новости с фронта, как вещали по ТВ – растянутого по кривой дуге.

Потом с братом резко пропала связь. Отец держался, молился – «На все воля божья!», мама с невесткой горевали вслух, сблизились, как прежде не бывало, у мамы политические взгляды сразу поменялись, тоже стала руководство страны ругать.

Когда в ноябре утвердился снег, официально объявили о перемирии и начале переговорного процесса между враждующими сторонами, резервистов распустили по домам. В конце месяца и Виталя приехал с большой выплатой, почти всю ипотеку погасил, кое-что на ремонт оставил. Оказалось, их группа попала под минометный огонь и была рассеяна, брат девять дней прятался в погребе у местной жительницы.

— Спал между банками солений на грязной подушке. Пахло мышами и тухлыми перьями. У горла нож держал, думал – найдут, зарежусь, чтобы не попасть в плен. Там ведь запытают гады.

Я рассеянно слушала, в носу щипало, вдруг вспомнился вареный петух, зарытый под ветхим крыльцом. Ушла от накрытого стола, бродила по сумеречному огороду, ноги сами привели к баньке. Распихала сапогом снег с землей и застывшим бурьяном, кое-как отвалила дверь и заглянула внутрь.

— Спасибо, бабушка-банница!

Вглядывалась в темный дальний угол и в белесое с трещиной окошечко, дышала старостью и распадом, как вдруг зашуршало по стенам, дзенькнули запыленные банки, годами хранящиеся про запас.

На полке кто-то зашевелился - маленький, скрюченный, живой. Звонко хихикнуло там и сразу забулькало, заклокотало как в отрубленном горле петуха. Я прикрыла дверь и нетвердой рукой перекрестила, как делала в грозу бабушка: «Свят, свят, свят! Минуй лихо».

Дорога в город показалась бесконечной, муторной, меня то озноб бил, то в жар бросало. Дома сверилась с календарем, заволновалась, купила в аптеке тест. Сама не стала решать, обсудили с мужем нечаянную позднюю беременность. Муж обрадовался: «После двух девчонок точно будет пацан. Надо рожать!»

Я не против, хотя представляю, как придется тяжко, все-таки сорок два года – не молоденькая. И все-таки девочку хочу, до сих пор рвет душу корявый приговор банницы: «Повременим…»

Недавно развернула потертое бабушкино полотенчико, расшитое мелким крестом, достала маленькую фотокарточку, ветеранское удостоверение и четыре медали за «Доблестный труд в тылу», прижала к груди и навзрыд сказала:

— Бабулечка, милая, ты сейчас высоко, все видишь, все знаешь, неужели снова будет война… Защити наших деток.

Гости из космоса

Рассказ сельского жителя из Тюменской области.

Учитель на пенсии. Старший лейтенант запаса. Серьезный, пытливый человек, вел НВП, труды и шахматный кружок.

(рисунки рассказчика)

Осень 1982 года. Конец сентября

Вечером после работы мы с соседом Женей поехали на край поля за соломой для скота. Ползет наш трактор «Белорус» МТЗ – 50. Женя рулит, а по сторонам смотрю.

Поле убрано, гусеничные трактора ДТ -75 пашут, чтобы весной заборонить и подготовить землю к посеву.

Поле большое - около 150 га. Начало смеркаться, трактора уже подходили к дороге, я за ними наблюдал и вдруг вижу странное явление - у леса с земли в небо бьет сноп винтовых молний. Вращаясь вокруг собственной оси снизу вверх летят огненно-красные лучи.

— Жека, смотри! - кричу. - Что там?

— Не пойму! Хрень какая-то…

С того места, откуда бил пучок молний, поднялась огромная туча пыли, заволокла местность. Смотрим дальше. Через пару минут, на небе в 100 метров над этим местом показался еле заметный эллипсовидный силуэт.

Я отметил фиолетовый цвет контура, сам же корпус тускло поблескивал, а сзади, на расстоянии 5-6 метров сияла огромная звезда (яркая, как сварка). Не видна была ее связка с эллипсом и все же воспринималась как часть объекта.

Вниз от эллипса били фиолетовые лучи, причем, не сплошным потоком, а темные сектора вперемешку со светлыми. И вся эта структура медленно и беззвучно плыла нам наперерез, держась на высоте примерно 50 метров над землей. Если продолжим движение -встреча неминуема. Помню ощущение азарта и страха.

— Жека, стой! Пусть пролетит, мы постоим, переждем. Глуши мотор!

— Нет-нет! Мне лучше ехать. Я стоять не смогу. Тревожно.

И вот мы едем, а к нам приближается объект размером… ну, скажем, 15 *20 метров. Отмечу еще раз - контур объекта выглядел ярким, а внутренность сливалась с воздухом, прозрачная, бесцветная или скорее, светоотражающая для массировки. И несколько вперед били лучи переменного цвета - темные-светлые.

Но когда до места вероятной встречи оставалось не больше сорока метров (мы на дороге, объект над полем) он изменил курс и стал двигаться параллельно нашему маршруту на дороге.

Мы с Женей наблюдали за ним молча исподлобья. Он, вероятно, наблюдал за нами.

И вдруг, словно потеряв интерес, объект резко развернулся в прежнем направлении (нам наперерез) и с невероятной скоростью рванул мимо в сторону озера. Очень яркая вспышка-огонек еще виднелась вдали, сам эллипс уже не различался.

Мы перевели дыхание и вытерли вспотевшие лбы.

На следующий день до нас дошли разговоры трактористов, которые со своего ракурса наблюдали тот же объект.

Без шуток не обошлось. Оказывается, пока мы с Женей тряслись от страха, один из ушлых трактористов предлагал товарищам захватить неопознанную махину пока та еще сидела на земле.

— Давайте, ребята, его с трех сторон окружим и плугами зажмем. Поглядим, что будет.

Но двое коллег сразу отвергли этот смелый (безумный) план.

— Раздавит, как мошек или лучами сожжет! Или к себе на опыты заберут пришельцы.

В том, что «штуковина» имеет неземное происхождение, никто не сомневался. Подобные «шустрые звезды» селяне регулярно замечали в нашей местности.

И вот свежие наблюдения 2025 год, 24 февраля.

Я вышел из дому погулять с собакой примерно в 19.00. Небо чистое, звездное, легкий морозец. Люблю наблюдать за небом. Вижу, плывет объект по свечению похожий на кристаллическую решетку. То есть, звездочки – огоньки (примерно 6 штук) светятся в виде рамки.

Потом я услышал гул, думал - от рамки. Нет, летит реактивный самолет, но что меня удивило! Эта рамка - решетка со звездочками остановилась и дала ему пройти мимо.

Вопрос… Какой летающий аппарат может остановиться, зависнуть на высоте самолета?

Самолет пролетел, оставляя характерный дымный след. Он скоро исчез из вида, след рассеялся, гул стих. И только тогда объект «рамка-звездочки» возобновил маршрут. Ровно, беззвучно. Быстро.

Что это могло быть в небе?

Кто изучает нас, летающих муравьишек? С какими целями?

Мне 71 год. Может, еще на моем веку человечество получит ответ.

И для полноты впечатлений расскажу еще один случай, раз пошла такая тема.

Это было два года назад.

Зима. Из своей заснеженной ограды смотрю в ночное небо.

Вижу, очень высоко и очень быстро движется по небу «точка-огонек», будто звезда летит. Не падает на землю, а мимо, так скажем.

А сзади, на некотором расстоянии этот объект догоняют, сопровождают или преследуют два других огонька. Но уж очень оригинальным способом, будто играючи. Один огонек резко занимает место другого и наоборот, то есть движение по некой спирали вперед за первым, прямо идущим объектом, причём, скорость их гораздо выше первой «звезды». И начали они догонять первое тело.

Я слежу, затаив дыхание. Пожилой деревенский человек в валенках, с лопатой в руках хочет разгадать космическую загадку.

Догнали! Слились… Точнее, врезались! Произошла вспышка (взрыв?) - общее свечение и темнота. Нет больше двигающихся огоньков.

Исчезли.

Самоликвидировались?

И вот что я вам скажу...

Космос жив, ребята!

Там свои пути-магистрали, регаты-погони, драмы-победы.

Какова роль землян в этой завораживающей феерии, предстоит разобраться потомкам.

А вы что думаете?

Юность. Мои родные (1960-1970 гг.)

Рассказывает Владимир Пашин

Родители мои развелись, когда я был еще мал. Отца в детстве совсем не помню.

Он заслуженный работник милиции, в Германии побывал, мирную Европу повидал, участник Великой Отечественной войны - пулеметчик, в 1943 призвали, когда по возрасту подошел. Собой хорош - строен и высок, кудрявый, голубоглазый, а мать моя простая деревенская женщина-труженица. Узнала, что муж встречается в райцентре с другой - вертлявой, интересной - подала на развод.

Отец уехал с новой женой в город, мать осталась в Совиново. Жили мы в общем доме с бабушкой - маминой матерью, а дед мой погиб на барже возле Новороссийска в 1941 г. Солдат погрузили, отплыли от берега, налетел немецкий бомбардировщик, утопил баржу с народом.

У бабушки всего родилось десять детей, вырастить удалось только четверых - болезни, голод, война. А те, кто выжил, учились, работали, создавали семьи. Мать старшая была, вечно в няньках и по хозяйству, ей не до учебы. С личной жизнью тоже не заладилось. И мне худо без отца. Помню, в начальной школе дали нам заданье смастерить флажок на Первомайский праздник.

Пришел я домой, начал полено строгать, хотел палочку выточить - ничего не выходит, руки еще слабы, неумелы, некому научить, подсказать. Мать на работе до поздна, попросил бабушку найти красную тряпицу.

Баба Маня покопалась в сундучке, нашла лоскуток, принялась обшивать края, а я реву возле печки - палочка не выходит.

- Был бы у меня тятя, так подсобил! Другим-то отцы сделают хорошие флажки, я же знаю.

Когда мать пришла, мы с бабулей уже вместе у печки ревели. Ну, втроем через слезы кое-как сладили флажок. Вот я уже стар и сам четырежды дед, а ноет в глубине души детская обида.

Однако жили втроем - мама, бабушка, я - дружно и сыто. Была в хозяйстве корова, свинью держали, курей. Я подрос, стал помощником, гряды копал, дрова колол, таскал воду, вместе с матерью ходил на дальний покос, в средней школе стал вровень с ней косить, потом начал обгонять. Сказалась отцовская крепкая порода - сильный рос, стройный, кудрявый, голубоглазый.

Помаленьку сам научился плотничать, чинил крышу, ограду. Совиново окружали смешанные леса с преобладанием березовой породы. Очень я любил лес, книжки читал про разных птиц и зверей. Друзья-одноклассники промышляли охотой. Мать знала мою тоску, накопила деньжат, купила ружье. Стал я добывать уток, бабушка их щипала, набивала пухом подушки.

Из крылышков делала венички - шесток подметать. Утиное жесткое мясо томили в печи. Осенью приносил я зайцев и тетеревов. Последних редко стрелял, жалел краснобровых. А дичи в лесах было тогда полно, и карасей в озере тоже не переводилось.

Совиновцы лесом кормились. Дикоросы собирали впрок. Сушили зверобой, душицу, иван-чай, мать и мачеху - заваривали чаи, зимой при кашле готовили грудной сбор.

Помню, черемуху сушили в русской печи, потом на мельнице мололи в муку. Дважды пропускали через жернова, потому что косточки твердые. Просеивали через сито и получали чистую мелкую черемуховую муку тёмно-коричневого цвета.

На что она шла? До поры хранилась на полках в холщовых мешочках. Зимой бабушка доставала, заваривала муку кипятком, добавляла немножко сахарку и называла эту тягучую сладкую смесь кулагой. В неё макали свежий хлеб - вку-усно.

Земляники было все годы много. Варили варенье, ели свежую или насыпали в тарелку, наливали молока или сметаны, сахарку и перемешать. А еще землянику сушили в русской печи, делали заготовки впрок.

Бабушка толкла ягоды деревянным пестиком. Добавляла крахмал для вязкости и раскладывала массу на капустные листы, отправляла в прогоревшую печь сушить. Получались ягодные лепешечки, хранились в мешочках. Зимой получалась земляничная кулага. Вкус детства. Мы, ребятишки, правда, зиму не ждали. Таскали эти брикетики из кладовой, совали по карманам и убегали во двор.

Бабушка ругалась: "Эх, варнаки, не можете дождаться зимы!"

А нам хотелось полакомиться. Раздолье ребятне летом - село в черемухе утопает - белым-бело по весне, в июле подростет горох на колхозных полях, еще дикая малина, лесная клубника.

В начале июня и весь июль земляника. Зелено-красный ковер. Не надо долго ходить. Попадешь на поляну и готовься час-два на коленях ползать. Один случай расскажу. Про совиновские порядки и нравы. Про человеческие, исконные.

Мария Ильинична - бабушка моя и соседка её Анна Александровна или попросту Анна Саниха - были заядлые ягодницы.

Мария Ильинична называла свою корзину из лозы - "пестерюшка". Форма яичка со срезанной верхушкой. У Анны Санихи был широкий овальный короб.

И вот пошли старушки по землянику. К обеду у обеих полнехоньки корзинки, как вдруг попалась новая полянка совсем рядом с Совиново. Некуда ягоды брать, вот досада. Можно было, конечно, срезать бересту у молодой березки, кулёчки свернуть, закрепить булавкой и еще пол-литра набрать в кузовок, да не хотелось возиться.

Подружки-старушки договорились на завтра пораньше подняться и вместе идти на эту полянку. Нашли вместе и собирать надобно тоже сообща, поровну.

На другой день Мария Ильинична собралась к 5 часам, приготовила свою пестерюшку, завернула в тряпицу кусочек хлеба, в спичечный коробок соль. Ждет соседку.

Прошло полчаса, никто за ней не идет. Мария Ильинична заволновалась.

Что такое? Пошла к Анне, а у той на дверях замок. И тут бабуля моя догадалась о вероломстве подруги. Как же нехорошо... Одна пошла на заветную полянку и все выбрала! Ай, как нехорошо!

Потом встретила Анну Саниху в селе.

— Что ж ты за мной не зашла?

— Ой! - закрутилась та. - Я не захотела тебя рано будить.

— Так ведь мы же договорились!

— Ну, прости-прости... - сама глаза прячет, стыдится.

— Жадная ты, Анна! Вот и все отговорки.

Так и рассорились две подружки. Долго бабушка моя помнила некрасивый поступок Анны Санихи. А потом простила. Все же соседки. Не могла долго обиду в себе держать.

А когда мне исполнилось пять лет отец мой все-таки приезжал в Совиново. Мать меня к нему не пустила, боялась, что на машину посадит и увезет. Отец гордый, с характером, конфеты на крыльце бросил и уехал. Потом открытку к празднику прислал. И больше у нас не бывал.

Через знакомых людей жаловался на мать, будто очень уж строга, не дала с сыном поговорить. Мать тоже гордая была. Шибко меня любила, не хотела потерять.

— От-то милиционер, он при власти, все может сделать.

Второй раз отец приехал в Совиново, когда у меня родилась дочь. Встреча вышла короткой, неловкой. Нечего нам было сказать друг другу. Потом, спустя лет пятнадцать родственники нас в городе свели. Я видел, как отец постарел и отпустил все обиды.

«Лечи нервы!»

Рассказ пожилого человека

Это началось в 65 лет. Ночами я стал просыпаться от бешено стучащего сердца. Долго не мог успокоиться. Наваливались тревожные мысли, поднимались со дна памяти печальные моменты жизни и тут же тоска об ушедшей молодости. Ничего не вернуть. Глухая тоска.

Днем слабость, вялость, апатия, тревога без особых причин, однажды летом в жару потерял сознание. Консилиум областных врачей поставил диагноз: вегетососудистая дистония. Аритмия. Пониженное давление.

Назначили мне аллопенин. Потом я прочитал среди побочных действий при длительном приеме усиление панических атак и галлюцинации. Сократил прием, начал искать альтернативу.

Пытался вылечиться народными средствами. Обливался холодной водой во дворе, заваривал лекарственные травы, изучил точечный массаж и целительное дыхание йогов. Улучшения не было. Так я промаялся примерно пять. Каждую весну лежал в районной больнице, принимал курс капельниц. Считал себя почти инвалидом - сердечником.

Однажды понадобилось мне взять направление на ежегодный осмотр в областном кардиоцентре. А у нас в районной поликлинике новый врач. Переселенец из Таджикистана - Полуджон Азаджанович Турсунов. Пожилой человек еще советской медшколы. Примерно моего возраста или старше. На русском языке чистейше говорит. И с пациентами без церемоний.

Спрашивает у меня:

— Что ты приехал?

— Сердце больное, - отвечаю.

— Как болит? Где болит? Когда болит? Рассказывай, - мрачно велел Турсунов.

Я описал свои недуги. Турсунов полистал мою карту, покачал головой - пять лет как под копирку переписываются симптомы, диагноз и лечение.

Прищурился, внимательно посмотрел на меня и вышел из-за стола, подошёл близко, встал рядом.

— Наклонись.

Постучал по спине.

— Болит?

— Нет, - говорю.

— Присядь пять раз. Можешь?

— Могу.

— Задыхаешься?

— Нет, - отвечаю я, - и добавил горделиво. - Я хожу по пять километров в день, гуляю с собакой и просто так в быстром темпе.

— И не задыхаешься? - удивился Турсунов.

— Да нет.

— Интересно. А на пятый этаж поднимешься по лестнице?

— Поднимусь. У сына лифт в доме порой ломается, так я на шестой этаж поднимаюсь. Немного только надо передохнуть в середине пути.

— И не задыхаешься?

— Ну-у, не сильно.

— Иди отсюда, - грубовато сказал Турсунов. – В моем кабинете тебе нечего делать. У тебя здоровее сердце. Выброси сердечные препарат. Лечи нервы.

Я задумался. Очень хотелось верить. И вдруг новое испытание. В 2021 г. началась пандемия коронавируса. Сначала заболела супруга. 40% поражение легких. Увезли в больницу. Я сильно переживал. Через два дня и сам слег, но после двух дней больничного мытарства с диагностикой лечился на дому (20% поражение легких).

Тяжело прошли две недели. Полная изоляция. Детям запретил приезжать, только созванивались. Товарищ, живший на соседней улице Совиново, приносил хлеб и молоко. Вешал сумку на ручку ворот и громко стучал, чтобы я вышел забрать продукты.

Пил противовирусные препараты, отхаркивающие. Засыпал трудно. Беспокоился за Татьяну. Что с нами дальше будет? А вдруг она не выкарабкается. Останусь один. Дети взрослые, у них своя жизнь. А моя подходит к концу. И ничего уже не хочется. Сам от себя устал. Сам себе – мука.

Так на фоне ковида у меня началась жестокая бессонница. Вечером долго не мог уснуть, а ночью просыпался в холодном поту с больной, не отдохнувшей головой. Я один в четырех стенах. За окнами унылая осень. Дальше зима. Как жизни моей зима. Холод и мрак.

Лежать не возможно. Я задыхаюсь. Грудной спазм и необъяснимый страх. Потом пришло осознание - боюсь именно заснуть. Когда впаду в небытие - утрачу контроль, что-то пойдет не так. Просто задохнусь и умру во сне.

Лучше встать и собраться. Быть готовым.

Давление скакало с большой разницей между систолой и диастолой, например 130 на 90. Появилось навязчивое желание измерять давление, я исписал результатами всю тетрадь. Зачем?

Когда жену выписали, лучше не стало. Я словно по инерции катился в темный туннель. Посреди зимней ночи январе одевался и выходил на улицу, чтобы избавиться от гнетущего состояния. Уходил за село и два часа гулял по объездной дороге.

Родные очень переживали. Искали в Интернете информацию, рекомендовали врачей. Я посещал невропатолога, принимал сильные препараты. Постепенно успокоился и понял, что паническая атака - это не физическая болезнь, а психическое расстройство. Надо начинать с самоуговоров, с умственной самодисциплины. К таблеткам нельзя привыкать.

Я крепко решил лечиться движением и отвлечением от негативных сценариев. Пригодились старые брошюрки про методику осознанного дыхания для расслабления мышц и нервов перед сном. Подобие медитации.

Дыхательная гимнастика. Чтение молитв-мантр. Ходьба в высоком темпе. Спасался движением.

Перебрал поленницу дров, наколол старые чурбаки, прибрался во дворе. Ждал нового сезона огородных забот, представлял, как высаживаю в гряду огуречную рассаду, подвязываю помидоры, окучиваю картошку. Пока сам я не лёг в землю, пусть меня спасает родная земля. Дает силу.

Когда пошла молодая трава, я стал утром ходить босиком по росе, слушал птиц. Их в Совиново много – неугомонные воробьи, сороки, галки, даже дрозды и дятлы залетают из леса. У каждой мелкой птахи своя забота, торопятся, копошатся день-деньской, некогда про болячки думать. Пока есть силы - трудись для детей, для дома. И спи спокойно по ночам.

Я рано начинал прополку, до обеда возился на огороде - оживал, глядя на цветущую клубнику. Внуки приедут, будут собирать ягоды. Надо жить.

Полгода после ковида я боролся с чудовищным состоянием страха и отчаяния. С октября по март. Потом стало легче. Весной наладился сон. Успокоилось сердце. Аритмия уже не так сильно беспокоила. Я отменил все лекарства.

Сейчас мне семьдесят три года. Каждый день делаю гимнастику для суставов. Продолжаю ежедневные прогулки в быстром темпе. В любую погоду.

В Совиново собираются строить-возрождать маленькую церковь по старинным эскизам. Взамен прежней, разрушенной при советской власти. Я участвовал в сборе средств и обсуждении сметы. Познакомился с Павлом Сергеевичем. Он проводит церковные службы в здании бывшей конторы - сельский совет выделил помещение.

Павел Сергеевич старше меня на пять лет. Когда-то был строителем - бизнесменом, много чего повидал, везде побывал, разведен, сын взрослый. Так на склоне лет Павел решил переехать в село, стать священником.

Подал документы в семинарию, учится заочно. В школе ведет у детей кружок мультипликации, лепят кукол, снимают ролики.

Некогда стареть. Некогда унывать.

Живем дальше.

Лысановские колдуны

По бабушкиным рассказам у нас в Совиново всегда находились люди, знающие колдовство. Их так и называли - «знаткие». Ругаться с ними нельзя, иначе так сделают, что своя корова во двор не зайдет, будет пугливо озираться, мычать, никакой лаской или угрозой в родной хлев не загонишь. Или же перестанет корова давать молоко ни с того ни с сего. А если одолжишь колдуну рассаду помидор или перцев - у него урожай попрет, а у тебя вдруг перестает овощ водиться. Всяко бывало.

В соседней деревеньке Лысаново тоже обитал знаткой старичок Егор Анисимович Бродов. Дурная слава о нем вилась по округе, местные боялись, заискивали, старались в разговоре не перечить и во всем угождать.

Были у Бродова две дочери и сын, тихая, неприметная. Бродовы держали большой скотный двор: коровы, свиньи, овцы, куры. Жили возле озера, развели водоплавающую птицу - уток и гусей.

Бывало у селян, что заплутает скотина, пропадет утка или овца, а у Егора Анисмовича вся живность, нагулявшись, сама шла домой. Он за ней и не следил, будто был уверен, что все в срок вернутся. Слово, наверно, знал. И умел сказать.

Лысановское частное стадо - 120 голов, как водится, по очереди пасли: сегодня один двор, завтра второй, либо вся семья уходила следить за коровами либо кого-то в пастухи нанимали. Так вот, когда подходил черед Бродова - он один собирал по деревне стадо, уводил на место, обходил кругом с приговором - и ни одна коровенка не забиралась в лес, мирно щипала траву, пока Егор Анисимович дремал в тени берез. К вечеру все копытные смирно шли домой, будто под волшебную дудочку.

Дочери Егора Анисимовича - Таисья и Шура, были не очень хозяйственны и умны, совсем не красивы, но вышли замуж за толковых мужиков.

Старшая дочь оказалась за волжским немцем. Он был прорабом наемной строительной бригады, хорошо зарабатывал. Махинации всякие проводил даже в то советское время, откаты за объект, лишь бы нашлась работа. Видный из себя мужчина, разок пересекся с Таисьей - внезапно голову потерял.

Младшая дочь вовсе была неказиста - мала ростом и сутуловата. Трудно пристроить. Только не для колдуна.

Был в Совиново молодой симпатичный механизатор - честный, добросовестный парень Петр Володин. Уж сколько вокруг него вилось девчонок пригожих, внезапно новость прошла - выбрал Шуру Егоровну. Покаялся после - непутевая оказалась бабенка: пила, болталась, дома бардак, не готовила, не убирала.

Однажды Пётр во хмелю пожаловался товарищу:

— Как же глупо я попался! У меня же другая девушка была, мы планировали свадьбу. И вот случайно оказался возле дома Бродова, попросил воды напиться. Не помню, как завязался разговор, после воды Шура подала стакан красного вина, и в это же вечер я ей предложение сделал. Поженились наспех. Терпел все ее выходки, загулы прощал - эх, жизнь наперекосяк. Во чё колдун сотворил!

Худо дело закончилось. Пётр застрелился, а Шура спьяну зимой замерзла в кювете.

Судьба старшей дочери тоже сложилась не важно - из Лысаново они с бригадиром-строителем перебрались ближе к городу. Троих детей народили. Один непутевый, нигде не работает, выпивает. Младший вырос хамом, с родителями груб.

Муж умер на много раньше Таисьи, не зря говорят, приворот забирает годы. А ещё шепчут, что колдуны трудно умирают, если некому передать дар. Так же случилось с Егором Анисимовичем. Ему уж за 80 лет перевалило, призвал старшую дочь - по слухам та отказалась принимать колдовское уменье, младшая пьянчужка тем более.

Дед Егор долго маялся. Из ума выживал, покоя не знал. Голышом бегал по селу, пугал народ. Вроде бы сын Иван пожалел, согласился умение взять. Наконец Егор Анисимович преставился. Сын принялся за хозяйство, стал в его доме жить.

Однажды я заехал к его соседу, осмотрел подворье и удивился, как борзо свиньи жерди грызут.

— Тут нужен крепкий загон, чтобы их удержать!

— Каждую неделю починяю, дерева не напасешься! И пол пришлось перестлать - роют зверюги рылом, выбраться норовят! А ты глянь - у Ваньши Кулямки - тонкие плашечки забора и никто не убегает. Все животные всегда при доме. Ваньша слово знает. Ему отец – колдун передал. Так то!

Но Иван Бодров рано ушел из жизни. Может, потому что зла никому не хотел творить, в таких случаях, говорят, черти изнутри загрызают, требуя себе чёрной работы.

«Знающий» старичок Ефимыч

1965 г.

Жил в нашем селе серьёзный мужик - Фёдор Иваныч Калганов. Работал он заготовителем от колхоза. Принимал шкуры и мясо домашних животных и диких - лис, волков, зайцев и прочее зверье, что попадется.

У школьников-пионеров в те годы тоже было заданье - собирали в лесу ягоды, грибы, лечебные травы, по сельским дворам кости, золу, тряпки, макулатуру. Взрослые сдирали лыко по разнорядке. Все это добро сдавали в заготконтору - Фёдор Иваныч дальше увозил.

Чтобы прибыльно сдать мясо или грибы, совиновцы старались его угостить, подпоить, но редко удавалось провернуть дело в свою пользу. Калганов был хитрый мужик - сам кого хошь обманет, обсчитает. Закупит у населения подешевле, сдаст в областную контору подороже. Разницу положит в свой карман.

Охотник и рыбак до фанатизма. Однажды весной Фёдор Иваныч купил хорошее ружье и поехал с дружками в далекое урочище Дымкуль, где прежде не бывал, но слышал, что места славные - озера, протоки… уток навалом по весне - чирки, черняти, гоголи, свиязи, гагары.

Фёдор Иваныч почему-то подразделял всю местную птицу на две категории: серую - кряква, чирки, свиязи и морскую солидную - чернять, гоголи. Был тот еще ценитель и знаток.

И вот собрались мужики в сборной охотничьей избушке повечерять, чтобы спозаранку на лывы отправиться. Лывы - старое словцо, обозначает большую лужу среди камышей. Калганов ходит среди охотников - грудь колесом, экипирован по полной программе да еще новенькое ружье.

И вот постучался в избушку местный старичок тщедушного вида, просит у мужиков немного пороху, патронов, курева. Видать, не в первый раз. Охотники ему щедро пороху отсыпают, уважительно балагурят, подносят и табачок. А Фёдор Иваныч – новичок, ему забавен этот хлипенький сморчок.

Когда тот к нему с просьбой обратился, высмеял свысока:

— Тебе, дед, на печке со старухой своей лежать, а не на охоту ходить! Иди уже, отдыхай!

Народ вокруг поулыбался, но напряженно как-то, опасливо. Старик же только глазками похлопал и не обиделся с виду, а снова ласково попросил:

— Ты, Федя, дай хоть глянуть свое новое ружьишко!

Тому и лестно.

— Ну, гляди! Тебе такого век не иметь.

Дел покрутил оружие в руках, умильно улыбнулся и вернул.

Подходит утро. Мужики собрались на охоту в бодром азарте. Заняли приготовленные скрады, достали из рюкзаков чучела уток.

Птица тогда, по словам Фёдора Иваныча, табунами валила, небо было черно и гулко от кряка и шума крыльев.

Он отстрелял все патроны, но зря. Пух-перья в стороны, а добычи нет. Восемьдесят выстрелов сделал - и ни одной утки не собрал. На близкое расстояние садились - мазал.

Одного лишь подранка еле нашел в кустах и добил веслом с лодки. Стыдно товарищам показаться. После утренней зорьки охотники вместе собрались, меряются добычей. У каждого по 20-30 тушек в мешке.

Еще не видя «урожай» Калганова, начали над ним подтрунивать, словно угадывая результат.

— Мощная была пальба с твоей лывы! Ты, Фёдор Иваныч, наверно, с новым ружьем всех перещеголял?

— Да оно оказалось плохое, бракованное, - смущенно отвечал тот, - ничего не добыл, нету у ружья боя, хоть тресни.

Местный охотник прислушался к невнятным оправданьям и тут же вставил веское словцо:

— Как хочешь, Фёдор Иваныч, ружьецо у тебя доброе, тут в другом дело…

— А что такое? Что такое? - насторожился Калганов.

— Помнишь, ты Захару Ефимычу пороху не дал?

— Старикашке ледащему? - Ну!

— Так он же сильный колдун, у нас все знают! Он всякое сделать может. И удачу забрать.

— Эко дело… - расстроился Фёдор Иваныч.

Вернулись они в избушку, дедок уже там самоварчик развел, смородиновый лист и душицу на питье запарил. Поджидает молодцев с охоты.

— Хе-хе... Утро доброе!

Калганов был уж местными научен. Смирненько поклонился и жалобным тоном заговорил:

— На тебе ружье, дедушка, и патроны все бери, дробь, пыжи. Мне теперь охотиться нечего. Ушла удача. Нынче мне не везет. Домой поеду. Брошу все.

Колдун с достоинством принял дары и удивился притворно.

— Так что случилось, Федя? Ружье новое, вроде и неплохое. Дай еще глянуть…(подержал в руках, скоро вернул) Вот так. Добро! Оставайся. Еще попробуй.

На следующее утро снова пошли мужики на охоту. Лет уток был похуже, но Калганов и так с десяток добыл, ружье больше промаха не давало.

И решил он от греха в избушку не заходить. Собрал монатки и покинул урочище, чтобы знаткого деда не видать. Только пару уток передал другу - угостить колдуна.

Да попросил передать:

— Верно ты сказал, Захар Ефимыч, ружье справное! Особливо после твоей руки…

Старуха Парфёниха

Раньше в деревнях почти все держали скотину и разводили большие огороды. Иначе как жить, чем кормиться семье? Крестьянину вся надежда на землю. Я был маленький. Наверно, лет восемь- десять, но как сейчас помню тот роковой летний день. Накануне у нас в хлеву опоросилась свинья. Двенадцать здоровеньких поросят - хозяевам радость и прибыль!

Мне очень любопытно было посмотреть. Бабушка Маня сначала не разрешала, но я упросил.

— Только возьми в рот соломинку. Постой с соломинкой во рту и посмотри. Вслух не вздумай хвалить и не удивляйся.

Уж не знаю, зачем нужна была соломинка во рту при таком осмотре, наверно, примета. Бабушка знала много примет, умела на картах гадать, к ней даже люди ходили спросить о своих невзгодах.

В тот день остался я на хозяйстве один. Мать работала в конторе, бабушка ушла в магазин. Слышу в ворота стук, старушка Парфёниха из Лысанова приехала к совиновской родне, и вот зашла к моей бабуле повидаться. Я гостью в ограду пустил, проводил в избу за стол. Она пьет чаёк и расспрашивает:

— Какое же у вас хозяйство?

Я не утерпел и похвастал:

— Есть маленькие поросятки.

— Ох, ты! А пойдем- покажи.

Мне бы отказать, да был я мал и не догадлив. Повел Парфёниху в хлев.

— У-у, сколько мно-ого, да какие все ладные, гладкие. Холё-осенькие! - долго умилялась старушка, цокала языком.

Потом быстро собралась и ушла, не дождалась мою бабушку. У меня на душе смутное беспокойство, ничего родным о гостье не сказал. А наутро все наши поросята были мертвы.

Бабушка Маня в стон и слезы, допытываться начала – может, кто посторонний был? Тут я не стал таиться, признался честно.

— И в хлев Парфёниха заходила? - вскрикнула бабушка. - И поросяток наших хвалила вслух?

— Шибко хвалила. Баба, прости! - плакал я.

— Кого ж ты пустил, милой! У неё худой глаз и колючий язык, всё Лысаново знает. На кого с завистью посмотрит - тот заболеет. Чье добро похвалит - захиреет, попортится. Будь я дома, ни за что бы не пустила в хлев такую глазливую тётку.

Бабушка меня долго ругала. Потом мы еще держали свиней, но никогда-никогда не удавалось вырастить поросят. То матка их задавит-загрызёт, то заболеют и передохнут. Приходилось подросших покупать на колхозной ферме или у соседей.

А про свою бабушку Марию Ильиничну еще расскажу случай. Однажды зашёл к ней знакомый немец Гефельт, у него свинья потерялась, уже неделю нет дома. Раньше ведь свиней не держали весь день в хлеву, отпускали побегать на воле, они в канавах валялись, подъедали траву. Ребятишки вечером их загоняли во двор.

А у Гефельта пропажа. Всю округу обыскал и следа нет.

Бабушка раскинула карты, попросила гостя вслух задать чёткий вопрос.

— Найду ли свою свинью? - выпалил Гефельт.

Бабушка внимательно оглядела расклад, пошевелила губами, задумалась ненадолго и сказала уверенно:

— Найдешь, но утешения от этого не будет.

Через две недели тушу гефельтовой свиньи вытащили из болота. Старый немец уже смирился с потерей.