Социофоби-Я

Вместо предисловия

Здравствуйте, уважаемый читатель, и вдвойне круто, если параллельно вы мой друг! Если вы читаете конкретно этот текст, то этот сборник не завершён, потому что по завершении я это удалю.

Writober (он же Райтобер) позволил мне написать кучу небольших рассказов так, как я это хочу. Без привязки к жанру, объёму, героям и посылу. Просто — как я хочу. Как я хочу интерпретировать ту или иную тему. Что я чувствую.

По итогу это (на мой взгляд) вышло круче, чем написанное в привязке к жанру и т.д.

Поэтому это мой личный Райтобер, но без сроков. Просто возможность сделать много маленьких, но крутых штук, и раз уж мне иногда тяжело работать без стартовой точки, я набросаю себе кучу разных темок. Что-то из них сыграет, что-то нет. Сборник завершится или нескоро, или скоро, я не знаю. Не знаю, как оно всё будет.

Мне очень вредно давать обещания — они не сбываются. Так что это просто сборник. Не знаю даже, как строго будет держаться лейтмотив одиночества/одиночек и изоляции.

Это, может, даже как-то больше для себя, для разминки или прокачки... Или для того, чтобы что-то писать, когда вообще ничего не выходит и всё кажется бессмысленным.

Ну ладно.

Итак, темы, которые сбудутся или нет, все они глупенькие и бестолковые:

‌Невидимка

‌Превосходящий

‌Хикикомори

‌Пустой разум

‌Колёса

‌Никто не слышит мой крик

‌Один билет туда

‌Все молчат

‌Всё идеально

‌Игнор

‌Взлёт

‌Бот

‌День смерти

‌Конец школы

‌Личный демон

‌Уютный свитер

‌Если бы мы знали, что это такое...

‌Один из дней вчера

‌Ветром крышу сдуло

Невидимка

Часто я ощущаю себя невидимкой. На улице в меня врезаются прохожие, а потом ворча отходят в сторону и не извиняются. Когда нахожусь в помещении, на меня порой смотрят в упор и всё равно не видят, пока я не отзовусь на их окрик. В транспорте на меня пытаются сесть. На кассе продавщица обслуживает людей за мной, но не меня. Если я гуляю с компанией, она часто уходит вперёд и более обо мне не вспоминает.

Не знаю, что это: неправильная полярность клеток, отсутствие запаха, как у Гренуя, героя романа "Парфюмер", или незапоминающаяся атмосфера, которая меня окружает. На современном слэнге — вайб не тот. Мне неведомо, почему меня не видят. Но меня это злит.

Я кричу.

Я машу руками.

Я крашу волосы, вызывающе одеваюсь, делаю яркий макияж.

Замечают. Но ненадолго. И то лишь для того, чтобы изрыгнуть в мой адрес что-нибудь едкое. Что я ш-ш-ш-ш-ш... шпалоукладчица или типа того. А я ни с одним мужчиной даже не целовалась.

Вот верна поговорка: люди — те три буквы на блюде.

В тот вечер, когда мне стало совсем плохо, когда тьма проникла в глубины моего сознания и мне уже хотелось последовать за ней, внезапно в моей голове щелчком включаемой лампочки возник план.

Это был довольно простой — и в то же время гениальный и очень гаденький план. План воспользоваться своим недостатком, обратив его в преимущество. Как это сделал Гренуй, который не обладал собственным запахом и из-за этого иногда был невидим для окружающих.

Я куда сильнее невидима для окружающих.

***

Вижу цель. Довольно далеко, но я смогу подойти так, чтобы меня не заметили. Моё сердце бешено колотится. Это и волнение и радость одновременно. Если у меня получится... тогда...

Поверить не могу, что я реально это делаю. Цель не двигается. Не видит меня.

Я подхожу ближе. Ещё ближе. Достаточно близко... нет, можно ещё ближе. Главное не переборщить.

Цель даже не подозревает, что я рядом.

Бежать поздно...

Я прицеливаюсь...

Главное — не издать звука, иначе всё пропало.

Готово. Всего одно нажатие и...

ЩЁЛК!

Моё сердце, наверное, пробьёт к чертям грудную клетку. Дыхание застревает в горле. Я радуюсь. Бешено радуюсь и не верю, что мне реально удалось.

Удалось переступить через себя.

Что цель достигнута.

И что страха больше нет.

Моя радость подобна радости охотника, которому удаётся подстрелить крупную дичь. В сущности, так оно и есть.

Я смотрю на фото, сделанное на первую в моей жизни профессиональную камеру. Благородный олень между тем неспешно и грациозно отправляется по своим делам, пытаясь раствориться в зелёных брызгах широколиственного леса. Я щёлкаю его ещё несколько раз. Такой красивый! Воистину благородный. Долго же я его отслеживала.

А ему всё равно. Он меня не видит. Поэтому не боится. И не бежит. Меня нет для него.

Считаю, мои фотографии просто великолепны, редко кому удастся подойти так близко.

А мне — удастся. Я невидимка. Идеальное качество для фотографа-анималиста.

Превосходящий

Природа не наделила меня ни красотой, ни харизмой, ни какой-то особенной внутренней привлекательностью. Наверное, поэтому окружающие были так холодны ко мне, а я отчаянно хотела привлечь их положительное внимание.

Я училась рисовать, долго и тяжело. Наверное, у меня не было таланта, и то, что давалось иным с первого раза, у меня получалось лишь с десятого. Но в конце концов у меня начало что-то выходить. Мои арты появились в сети, и у меня даже стали пусть редко, но брать заказы. И это было здорово.

Для общения в реале я стала учиться играть на гитаре. Это тоже было тяжело. Наверное, и к этому у меня не было таланта. Пальцы ужасно болели, мозоли срывались. Иногда мне хотелось всё бросить. Но потом я возвращалась во внешний мир, в школу, где меня все игнорировали либо же задирали и смеялись над моим бессилием. И тогда желание научиться играть, чтобы заткнуть их мерзкие рты, кипело во мне с утроенной силой. И я научилась. И даже попыталась написать свои собственные песни. В школе я не успела покорить чужие сердца, это удалось мне позже. И это было волшебно.

Рисование и музыка — вот что составило основную часть моей личности. И пусть я не была в этом и близко так же хороша, как мастера, у меня были эти умения.

А потом появился он. Неожиданно и резко.

Всего лишь за месяцы он научился рисовать лучше меня. Всего лишь за пару лет он научился играть музыку лучше меня. И люди очень быстро его полюбили. Очень многие.

Никто и никогда так не любил меня.

Я стала никому не нужна.

Пусть у меня остались мои умения, я бы никогда не смогла прокачать их до того уровня, до которого прокачал их он. А ведь у него даже не могло быть никакого таланта. Он просто забрал всё чужое, слепил из него своё — и его полюбили. А меня — нет.

Ведь я просто человек. А он — искусственный интеллект.

__________________

Написано на один из туров игры "Твори кратко".

Хикикомори

Да, я — хикикомори.

Это термин из японского языка, которым обозначают людей, отказывающихся от социальной жизни и зачастую стремящихся к крайней степени социальной изоляции и уединения. Видите, как звучит? Специально для вас вытащила из поисковика. Я очень быстро печатаю и почти не разговариваю вслух.

Мне очень удобно, что вы по ту сторону экрана. В конце концов для меня все люди находятся исключительно по ту сторону экрана. Мир за моим окном для меня не имеет никакого значения, поэтому моё окно всегда задёрнуто шторами.

Я не выхожу из квартиры. Зачем? Я ведь плачу за неё для того, чтобы жить в ней. Еду и необходимые (и далеко не только необходимые) товары мне могут принести другие люди, которые получают за это деньги. У меня есть деньги, потому что я работаю. Моя работа в экране, а её результаты по ту сторону экрана. Меня это устраивает.

Мне всё равно, как я выгляжу. Я не помню, когда последний раз была в парикмахерской или в салоне красоты, я ни разу своей жизни не посещала спа-салон, я очень давно не ходила по торговым центрам. Мне это не нужно. Красота, опрятность, модная одежда — всё это навязано обществом, всё это нужно другим людям, но не тому, кто себя этим будет изводить.

Моя красота в экране. Те драгоценные камни человеческого гения, что я нахожу и собираю. Истории. Картины. Фильмы. Музыка. Клипы. Это дороже, чем реальность.

Предчувствую, что вы назовёте меня больной. Но кто здоров? Лишь тот, кто может пройтись под моим окном? Он здоров тем, что ходит? Он здоров тем, что перемещается в место работы, которое ненавидит к людям, которых не переносит, проводит там по восемь часов своей жизни каждый день на протяжении многих лет, чтобы потом, в конце концов, неуютным тёмным вечером вернуться домой и вновь, подобно зомби, двигаться на место каждое утро?

Отношения? Если отношения — это каждодневные многочасовые хлопоты одного партнёра по устройству быта и отдача душевного тепла, в то время как второй партнёр лишь только требует, если это скандалы и избиения, если это самоутверждение за чужой счёт, если это обязаловка от общества — то зачем мне нужно? Мне и так хорошо. Мои отношения — по ту сторону экрана.

Друзья и общение? Пожалуйста. Сделать скриншот экрана, показать все эти десятки и сотни тысяч сообщений? Нашла ли я бы в реальности возле себя таких людей, которым интересно то же, что интересно мне? Вот то-то и оно.

Мои глаза — строка поиска. Мой рот — клавиатура на нескольких языках. Мои руки — мышка и стилус. Мои уши... Ладно, уши работают как у других людей.

Я как дракон, который может тысячелетиями жить в своей пещере.

Но у меня нет принцессы, за которой должен прийти рыцарь.

Даже если она есть — не надо скакать за ней на белом коне, чтобы увезти её в свой замок.

Она не ждёт спасителя.

Она уже спаслась.

Колёса

Слышите?

Дун-дурун... дун-дурун...

Колёса катят по неровной дороге.

Колымага едет по жизни.

В колымаге я.

Везут меня четыре колеса.

Первое колесо ингибирует обратный захват серотонина в межсинаптической щели. Оно крутит мою способность двигаться.

Второе колесо блокирует D2-рецептор нейромедиатора дофамина. Оно крутит мою способность адекватно реагировать на окружающих.

Эти два колеса большие и крутятся хорошо, но у них нет никакой амортизации, а потому мою колымагу трясёт так, что я с боку на бок перекатываюсь.

Третье колесо улучшает кровообращение моего мозга. Хорошее колесо, не трясёт, просто помогает.

Четвёртое колесо коварное. Оно снижает воздействие от первых двух колёс. Но и колымагу тормозит. Так что оно мне иногда нужно, но иногда не нужно.

Есть и пятое колесо. Запасное. Но, честно говоря, оно никуда не подходит по размеру. Ехать на нём можно, но колымага будет вилять то вправо, то влево.

Так что пока не буду его ставить.

Везут меня по жизни четыре колеса, и иногда ещё пятое. Иногда два колеса.

А раньше вообще колёс не было, приходилось пешком идти. На такой неровной дорогое оно и быстрее, вот только я уже ноги все сбила.

Потому и еду на колымаге.

Везут меня четыре колеса...

...Как же я заколебалась принимать таблетки...

__________________

Авторское примечание: шутка основана на том, что иногда колёсами называют таблетки.

Слабость, вялость, тошнота

Осень — тяжёлое время. Даже если не сыро. Даже если дождь не льёт по нескольку дней подряд.

Становится темнее, холоднее, дела из разных областей жизни крепче держат за горло.

Осенью жизнь — нормальная жизнь — засыпает, прячется в щели, под землю, под опавшие листья. А люди не то что не прячутся — держат тот же темп, если не ускоряются.

Говорят, что большинство смертей приходится именно на осень. Не удивлена, вообще нисколько.

Не люблю осень, но всё равно приходится вылезать из кровати. Раньше мне казалось таким забавным слышать, что кто-то не может заставить себя покинуть кровать. Или что ему не хватает двенадцати часов сна. Что нет сил делать дела и всякое такое. Не то чтобы я смеялась — жалела, конечно, таких людей. Но всё равно — это кажется таким невероятным. Точнее, казалось.

А теперь этот человек я...

Как случилось, когда произошло — одна мать-природа знает.

Не учусь уж — доучиваюсь кое-как. Лишь бы совсем не вылететь. А раньше даже стипендия была. Работала параллельно — теперь уволиться пришлось.

Оно как-то незаметно подкралось. Не думала, что ударит, и придут те штуки, которые называются симптомы. А как по мне — чудовища, что сломали меня.

Слабость. Как-то сил сильно меньше, лестницы в корпусах кажутся адской пыткой, а любое сложное дело в списке вызывает только слёзы.

Ещё вялость. Делаю всё медленно, концентрация внимания так себе, на продуктивности, понятное дело, сказывается не очень.

Ну и тошнота. Эрозионный гастрит или вроде того. Или просто — тошнота. Отчего бы ей и не быть, раз я дошла до того, что мне тяжело с кровати вставать.

Будь я не одна, меня кто-нибудь точно оттуда спихивал, пинком бы отправлял учиться или работать и вообще бы всеми правдами и неправдами мотивировал.

Но я одна.

Вот так получилось.

Осень тяжёлое время, но всё-таки нужно выходить на улицу.

Вечер. Несмотря на то, что градусов десять выше нуля наберётся, на мне дутая куртка, шапка, рот шарфом закрыт, под одеждой термобельё, носки шерстяные. Мёрзну. Всё-таки обмен веществ совсем того...

Стою возле большого панорамного окна кафешки быстрого питания. На самой улице ярко, вывески горят, гирлянды какие-то горят, фонари горят. А свернёшь во дворы — там тьма. Иногда и половина окон не горит. Либо там жаворонки живут, которые в шесть вечера ложатся, либо хозяева электричество экономят. Либо весь дом в ночную смену работает.

В общем, на публику свет, а на самом деле темнота.

Мне, может, и хотелось бы внутрь кафешки зайти, за столиком деревянным, лаком покрытым, посидеть, расслабляющую музыку послушать. Хорошо ведь... Да только студенты, что там работают на выдаче-раздаче, пристанут: чего еду не ешь? А у меня денег мало.

Точнее, я сказала бы, что денег мало. А на самом деле у меня к горлу поступает тошнота. И живот режет...

Поэтому я стою снаружи и смотрю. А что ещё остаётся делать человеку, когда ему не с кем бродить по улицам, нет никакого желания с кем-либо переписываться, но гулять как-то надо?

Вот я гуляю. Когда гуляешь один, гулять можешь как хочешь. Я устаю даже от небольших переходов и поэтому гуляю стоя на месте.

Близко ко мне парень кудрявый сидит, смотрит что-то в телефоне да кофе пьёт. Один сидит. Долго причём. Сначала что-то ел, потом решил ещё и кофе заказать, вот теперь и пьёт. Хорошо человеку...

И кофе какой-то прикольный. Небось карамельный латте на... не знаю, миндальном молоке? Не разбираюсь в кофе на самом деле. И не пью уж теперь... А ведь он, может быть, от слабости помог. Хотя на самом деле мне покупной кофе не нравится никакой. Нет в нём того вкуса.

Вообще это странно, конечно, но порой я представляю себя вкус какой-нибудь еды намного ярче, чем есть на самом деле. Иногда вообще ничего не ем, только представляю вкус, и мне этого хватает. Воображаемый вкус не вызывает тошноту.

Вот и сейчас воображаю вкус кофе того парня. Карамель и миндаль... Я представляю себе это очень вкусно. Холод, всё-таки сковавший движения, отступает, и вялость проходит.

Два из трёх чудовищ побеждены. Хорошо.

Парень допивает кофе. Поднимается. Начинает накидывать на плечи лежавшую на соседнем стуле куртку. Я поспешно отступаю от окна в переулок между кафешкой и жилым домом.

По левую руку от меня тёмные дворы, по правую пара метров тротуара и припаркованный автомобиль. Далее дорога, ещё припаркованный автомобиль и деревья, высаженные вокруг площади. На площади народ есть, а вот на тротуаре нет.

Смотрю на дверь кафешки.

Парень выходит, уже без кофе, но с телефоном. Идёт в мою сторону и что-то набирает на ходу.

Интересно, кому пишет? Друзьям? Девушке? А может и родителям... С ними живёт или в общаге? Или в съёмке, как я...

Наверное, это не так уж и важно, просто... это ведь здо́рово для него, что он здоров, что ему есть куда идти и кому писать. Здоровые не ценят своего счастья. Я не осуждаю — сама ведь не ценила. Теперь хлебаю не ложками — половником.

Парень почти рядом со мной. От него пахнет кафешкой.

Пусть я не так быстра, как бывало раньше, из-за угла я выскакиваю без колебаний и лишних движений. Хватаю обеими руками за капюшон куртки и резко тащу на себя, после чего хватаю за кудрявые волосы и бью лбом об стену.

Парень даже не успел посопротивляться для приличия. Я быстро утаскиваю его в тёмные дворы с мёртвыми глазами окон без света.

От тёплой крови последнее чудовище — слабость — быстро отступает. Я представляю вместо противного солоновато-масляно-железного привкуса карамель и миндаль. Если бы меня кто-то спросил, различается ли кровь разных групп между собой на вкус, я бы вряд ли что ответила. Я ведь всё воображаю. Всё ещё пытаюсь делать вид, что я нормальная.

К счастью, никто у меня такого не спросит.

Гастриты, анемии, гипотериоз, йододефицит... По отдельности, конечно, всё страшно звучит. Страшно и много.

А можно было поставить один диагноз попроще — вампиризм.

Слабость, вялость, тошнота — это ведь всё от столь любезно подаренной мне в одном из северных лесов маленькой чёрной дыры, которую я пытаюсь заткнуть чужими жизнями.

Фрукт

— Тасюх, личи будешь?

Обычно большинство вопросов матери риторические, то есть ответа никакого не требуют. Точнее, не прям не требуют, просто возможен только один вариант ответа — положительный. Ну как бы да: даже если тебе давно есть восемнадцать, для матери ты всё равно ещё ребёнок, особенно если пока живёшь не в своей квартире.

Но я решила поступить безумно, если считать, что безумие есть повторение одного и того же с надеждой на разные результаты.

— Да стран... странное оно... какое-то...

А мать жуёт и однократно мотает головой по диагонали.

— Иди давай! Алина привезла угостить. Дорогая штука, когда ещё попробуешь?

Я подошла к столу и взяла загадочную ягоду — или фрукт, что бы то ни было — в руки. Красивое, розовое такое, и на ощупь поикольное... Действительно впечатляет. Мне бы хватило и любования, но надо попробовать.

Снаружи колючая кожура. Снимать её пришлось долго, она не поддавалась.

Внутри была плотная — но по-особому, набухше плотная — мякоть. Не волокнистая, а какая-то плёнчатая. Я откусила — и откусить не получилось.

— Ты её целиком в рот и жуй, — подсказала мать.

И я засунула целиком, после чего с силой сжала челюсти.

Что-то хрустнуло. Но не во фрукте, а во мне. Я взмолилась, чтобы это была не пломба.

— А, там косточка большая, — очень вовремя сообщила мать.

Мне только и оставалось сделать, что с мокрыми глазами кивнуть головой.

В общем, личи мне совсем не понравился — или не понравились, не знаю, как правильно.

Хотя многие говорили, что вкусно. Не знаю, мне не зашло. Вкуса нет, кожура плотная, ещё и косточка. Обыкновенные яблоки куда вкуснее.

А потом мне попался человек, очень похожий на личи.

Его знали как Лекса. Был местным музыкантом, причём реально хорошим, засветился на каком-то фестивале. Играл то ли технометал, то ли что-то другое электронное, не сказать точно. Иногда выходил на сцену в ярком розовом костюме, как один известный артист российской эстрады. Мои знакомые его обожали и не раз были на его концертах. Я знала о нём только понаслышке.

Но вот как-то раз мне повезло.

Мы с Лексом встретились на общей творческой тусовке. Он пришёл туда явно только для того, чтобы покайфовать. Я воспользовалась моментом и решила поговорить со "звездой", тем более что он был сам не против.

Отвечал поначалу как-то тяжело, я точно кожуру с него снимала. Не абы кто ведь, со всякими ноунеймами сокровенным делиться.

Потом Лекс зацепился за какую-то тему и начал так долго его мусолить, что практически все соки из неё высосал, одну жвачку безвкусную оставил.

Я попыталась рассказать ему об одном музыкальном направлении, которое мне нравилось, так он так от этого скривился, что всякое желание разговаривать пропало. Точно зуб об косточку едва не раскрошила.

Вот такой был этот Лекс, тот ещё фрукт. Натуральный личи. Хотя кому-то нравится.

Мне по душе что-то попроще. Яблоки там, или глэм-рок.

____________________

Написано на игру "Твори кратко", в сборнике представлено с небольшими изменениями.

Игнор

В университете что-то странное происходит. Точнее, не то чтобы странное, вполне понятное: конец октября, небо схватилось свинцовым, воздух посырел, температура ухнула вниз, вот болячки к людям и понацеплялись. А преподаватели тоже люди.

Вот только и студенты также людьми являются, хотя иногда в это сложно поверить. А люди не любят тратить время напрасно, особенно когда живут в съёмной квартире, за которую надо платить.

Сейчас десять вечера, а у меня горит вопрос: будет ли у нас завтра лекция? Следующие две пары — лабораторные работы у другой подгруппы, а на последнюю пару я не хожу, откупаясь переписыванием конспекта. Работа потому что. А до универа мне через полгорода ехать.

Получается, если лекции не будет, я смогу выйти на работу на полный день. Это хорошо, для меня очень хорошо. Работать мне нравится куда больше, чем учиться на моей тоскливой специальности ради корочки.

Единственный способ всё узнать — писать в беседу группы.

Мне не хочется это делать.

Но выбора иного нет.

Из-под моих пальцев вылетает диалоговое облачко:

"Добрый вечер! Ребят, извините, кто-нибудь знает, будет ли завтра лекция первой парой?"

Если кто-то другой вопрос задаёт, ему обычно спустя минут пять отвечают.

Я жду. Сообщение прочитали, но не ответили.

Ладно, решаю я и ухожу помыть наконец посуду и сделать другие дела.

Спустя час ответа всё нет.

Жму плечами и начинаю скроллить ленту. Не потому, что мне реально так уж интересно смотреть мемчики, а чтобы скрыть нарастающую тревогу. Эту лекцию, если она будет, пропускать не хочется: за посещение баллы ставят.

Уже полночь, но мне так и не ответили. Мои одногруппнички онлайн. Я вздыхаю: за три года ни с кем из них мне так и не удалось установить нормальные отношения, а в последнее время из-за грызни между двумя подгруппами потенциальный круг общения и вовсе вдвое сократился. Кто-то сам ушёл, кого-то отчислили. Самые упёртые остались. Ну или наглые.

Ладно.

Ответят утром.

***

Любить утро, когда ты встаёшь в полшестого, тяжело, но мне нужно пить лекарство натощак.

Включаю телефон.

Мне никто не ответил.

Что, молчание — знак согласия. Будет значит будет.

Мой автобус застревает в пробке из-за того, что какой-то гражданин средней Азии с купленными правами врезался в другой автомобиль.

На лекцию я безбожно опаздываю.

Со всех ног бегу с остановки, быстро расстёгиваю рюкзак перед охраной, показывая, что не пью в учебном заведении энергетики, и лечу по лестнице. Обычно студенты пользуются лифтом, но это слишком медленно.

От скорости, с которой я поднимаюсь, у меня начинает сильно болеть бок.

Наконец я влетаю на нужный этаж, бегу в крыло, нахожу аудиторию и дёргаю ручку.

Ощущаю, как мне будет стыдно перед преподавателем, как придётся, ссутулившись, пробираться на своё место, пока одногруппники будут ржать. Но я по крайней мере попала на пару. Уже хорошо, хоть сердце и бьётся бешено.

Дверь не поддаётся.

Я ничего не понимаю и дёргаю снова.

После того как снова терплю поражение, смотрю на просвет между двумя косяками. Поперёк узкой ленты холодного серого цвета темнеет полоса щеколды — аудитория закрыта.

Значит, преподаватель всё-таки заболел и лекцию отменили.

Внутри меня начинает что-то горячо скрестись, быстро и обиженно. Я включаю телефон и смотрю беседу.

На моё сообщение до сих пор никто не дал никакого ответа.

Меня просто проигнорировали.

Они всё знали, знали, что лекции не будет, потому и не пришли. Выспались наконец.

А я, как дура, бежала в универ так, что мне плохо стало.

На единственную пару, которая в итоге была отменена. Через половину, мать его, города, а я сама из области, я здесь чужая.

Время уже восемь утра, поработать полный день не выйдет, поскольку на место я точно опоздаю. Делать в этом районе мне решительно нечего. Придётся ехать домой, чтобы потом ехать на работу, потом обратно ехать...

Не трагедия, конечно. Так, неприятность... небольшая... которую легко можно было бы избежать, если бы мне ответили...

Я стою, стою — и с размаху ударяюсь лбом о запертую дверь.

— Ненавижу грёбаную учёбу...

Вру, конечно. Не учёбу. Игнор.

Конец школы

Пыль, свежая душная листва, липкие тополиные почки, ясное до боли в глазах небо, короткая мягкая трава, а ещё то самое чувство, когда не знаешь, что тебе делать с ветровкой: то ли держать в руках, то ли надеть. И нагревшийся под солнцем рюкзак ужасно хочется снять и выкинуть так же, как хочется снять и выкинуть все эти взгляды, обзывательства, насмешки — вместе с кожей, к которой они приклеились. Нафиг все эти учебники, экзаменационные сборники и толстые тетради. Нафиг этих расфуфыренных девчонок и оборзевших по весне пацанов, являющихся моими одноклассниками.

Май.

Месяц, когда ужасно не хочется учиться, но всё ещё приходится.

Но лично я больше этим не запариваюсь.

Мои желания сбылись.

Школьный двор у нас скучный, хотя в детстве, когда мы собирались сюда с великами и самокатами летом и с санками и ледянками зимой, всё казалось ужасно интересным. Хотя нет ничего интересного в ржавых, покрашенных давно уж облупившейся синей краской лестнице, турнике, брусьях, рукоходе. Ещё у нас один высокий бесполезный столб торчит. Наверное, в незапамятные времена на него на Масленицу лазали, как в мультиках.

Я сижу на брусьях и мотаю ногами. До земли около полутора метров. Как раз мой рост.

Делать мне нечего.

— Бегом — арш!

Седоусый физрук Иваныч громким командным голосом орёт на очередной разнопёрый сутуловатый класс. Пацаны поплечистее и побыдловатее бегут вперёд по светло-серому кругу асфальта, через который уже, наверное, не одно десятилетие по краям прорастает трава. Остальной класс дохло плетётся следом.

— Темп держим! Прямые — с высоким поднимаем бедра, повороты — обычный бег!

Тёплый воздух разрезает свист. Красный свисток, наверное, вечен также, как усы Иваныча. Он один из немногих старых учителей советской закалки, которые ещё не покинули современный бюрократический ад внутри нашей школы. Наша школа — более чем советской закалки, построили её в тридцатом году. Она глядит на выцветший и ржавый школьный двор кучей окон — одни с белыми рамами, вторые с коричневыми. На первом этаже все белые, там же администрация и первоклашки. Сколько возни было с этими новыми окнами — страшно вспоминать. Мы на них реально деньги сдавали, но нашему классу окна не поставили, так что зимой там было, как всегда, холодно.

"Всё пройдёт зимой холодной", — любила приговаривать моя мамаша. Она кучу раз была не права. Зимой всё только начиналось. Точнее, просто всё становилось сильнее и злее. Учителя, контрольные, пробники.

Каждый из нас ждал мая. Ждал конца школы.

Я сижу на брусьях. Болтаю ногами. Брусья тёплые от солнца. Чем сильнее будет разгораться май, тем горячее они будут становиться в этот час.

Я в юбке кстати. Без колготок. В носках.

Вообще в юбке без колготок мне ходить не стоит, особенно если она не длинная. По колено, как сейчас. Потому что наши пацаны любят задирать юбки девчонкам послабее. Тем, кто сам вмазать не может, или тем, у кого парня нет, чтобы вмазал. И изгоям. Как раз кому-то вроде меня.

И ещё в юбке не надо лазать на брусья. Я же девочка. Мне нельзя ноги раздвигать, или свешиваться вниз головой. Все же увидят мои трусы. Синие, с котиком.

Дело, конечно, не в самих трусах, хотя мелкая я думала иначе.

Но теперь всё равно. Хочу и лезу. Хочу — и хоба! вниз головой.

Перевёрнутый мир кажется прикольнее. Как будто земля на самом деле голубая и ровная, а пробегающие школьники отправились на небеса, хотя им место как раз под землёй.

Май. Духота, небо, зелень. Конец школы. Для меня он не наступил, как раз из-за того, что я зависла вниз головой. Но не на брусьях, а на перилах лестничной площадки четвёртого этажа.

Не сама — пацаны решили так пошутить. Девахи тоже ржали стояли. Очень смешно же, когда человек беспомощно барахтается и визжит.

А потом я сорвалась вниз, в пролёт.

Мне надоедает висеть вниз головой на брусьях, я возвращаюсь в привычное положение и отчего-то щупаю свою черепушку. Руки проходят насквозь. Ещё бы — черепушки-то у меня нет. В крошки разлетелась, когда я наконец поближе познакомилась с плиточным полом цокольного этажа, не удержавшись на предыдущих.

Девятый класс, конец школы, мы вовсю готовимся к ОГЭ, разобравшись наконец с контрольными. После нашего выпускного мы больше бы не увидели друг друга, потому что часть наших шла в колледж, часть собиралась переходить в лицей или ещё какую другую школу. Я не хотела в лицей, я хотела остаться здесь, потому что любила наших учителей. Но нас осталось слишком мало, не было смысла делать десятый класс в каком-то третьем строении ЦО. Только в первом. Но первое строение, моя самая нелюбимая школа, далеко. Так что мне лежала дорога только в лицей. Мать сама предложила.

Я хотела остаться здесь.

Я и осталась.

Теперь то сижу на брусьях, то задумчиво блуждаю под сенью вишен, то хлопаю дверями в мужских туалетах, чтобы пацаны пересрались, то беззаботно тяну к себе края штор, на которые мы тоже сдавали деньги.

Моя любимая школа...

Её запах, её стёршийся деревянный паркет, её пыльные фиалки на подоконниках, её нелепые украшения на шкафчиках. Она мне стала казаться такой маленькой, точно игрушечной. Я её всю знаю, до последней трещинки, до самых дальних закутков, о которых даже старые учителя не все знают.

Моя школа...

Для кого-то "шизанутая колония одиннадцати лет ада", для кого-то "шарага", а мне склеп.

Единственный минус в моём бытии школьного призрака — я не смогла испугать до смерти тех, кто довёл до смерти меня. Конец школы для них наступил раньше.

_______________________

Авторское примечание: это практически точное описание моей родной школы, так что фантастики здесь немного.

Враг мой

Только-только снег лёг тонким слоем на сырой чёрный асфальт. Пять часов вечера, а так темно, что хочется обратно убежать в подъезд. Но в подъезде тоже темно и холодно. А мне придётся идти. Я и так почти не выхожу из дома. Сил нет. Но надо.

Я выдвигаюсь — бесславный воин в длинном пуховике, ушанке и с шоппером, сжимаемом в тонкопалых руках. У меня в кармане есть перчатки, но я их почему-то не надеваю. Вообще все пока ходят без перчаток, но мне холодно.

Неожиданно думаю о том, что бесславному воину-мне нужна катана. У одного из моих знакомых была. Пластиковая, разумеется, настоящая стоила бы как почка. С катаной я была бы не дохлой неудачницей, а самураем, у которого нет цели и есть только путь.

Всего лишь встреча. Всего лишь дружеская встреча в неформальной обстановке. Добраться до неё тоже просто. И время удачное.

Они встречались без меня три раза. Но четвёртого не будет, я всё-таки доберусь до них.

Ха-ха-ха...

Очень странно.

Очень странно, что такое ничтожное дело теперь кажется мне преодолением себя.

Раньше я могла не спать сутки напролёт, приползая с одного мероприятия и сразу готовясь к другому, при этом не забивая болт на учёбу, как теперь, и к тому же работая на подставки в сети быстрого питания неподалёку от универа. Там были все свои — такие же студенты, как я. Только они были общажными, а я местной до мозга костей. Всё, что я делала, я делала для собственного удовольствия и потому что так надо было.

Раньше у меня была куча друганов, с которыми я постоянно тусовалась. Мы помогали друг другу, мы делали одно дело, мы выкладывались по полной.

Мир был полон возможностей, только успевай хватать — второго шанса ведь не будет!

Мы наконец-то вырвались из стен, в которых росли и которые начинали на нас давить. Мы наслаждались своей бессонной ударной свободой, будучи уверенными, что всё, сделанное нами, делает нас лучше.

Нас бесили те, кто отказывался что-либо делать и кому было лень даже прийти на обязательную пару. Мы снисходительно улыбались жалующимся на усталость и плохое самочувствие. Какая усталость или боль могли быть в нашем возрасте в нашей среде? Боль от того, что лапша слишком острой оказалась? Усталость из-за того, что от корпуса до корпуса пришлось добежать за три минуты вместо пяти?

Но таких людей — пассивных, домашних, держащихся группками по трое или парочками и скромно втыкающих в телефоны — вокруг нас было слишком много. Я фыркала, когда они в очередной раз мямлили в ответ на моё приглашение. Чем вообще наполнена их жизнь?

В какой-то момент всё стало не так...

Не знаю, отчего. Не знаю, почему. Не знаю.

Но стены, что раньше давили на меня, теперь стали надёжным убежищем. Убежищем от мира, который внезапно стал очень тяжёлым.

Мне стало не хватать сил справляться с тем, на что раньше я могла спокойно махнуть рукой: дело на час, решим без проблем.

Меня стали безумно раздражать хаотичное непрекращающееся общение, все эти яркие безвкусные речи и посты, весь этот пластмассовый, подсвеченный вспышками камер ребят из медиацентра движ.

Это не было бессмысленным. Это было тем, от чего мне пришлось отказаться.

С тех пор прошло уже полгода.

Я иду к остановке. Раньше я до неё бодро добегала, быть может, за минуту. А сейчас ползу и серьёзно боюсь опоздать.

Передо мной узкий затемнённый проулок между двумя старыми домами. Это моё самое нелюбимое место: там куча уродливых граффити, там развешаны сомнительные объявления, ветер вечно заносит мусор, и всё это не так стрёмно, как запах. Понятное дело, от чего он.

Я всегда обходила один из домов. Но сейчас я опаздываю. И обход кажется очень долгой дорогой.

Через проулок будет намного быстрее. Он короткий и вовсе не страшный, он просто мне всегда не нравился.

Я быстро иду через него, прекрасно видя свою остановку всего-то в ста метрах.

И тут кто-то заходит с той стороны.

Двум людям в толстых куртках здесь не разойтись. Но я уже на середине, а этот кто-то зашёл, так что ему следует уступить. Вернее, ей, это точно девушка и у неё тоже длинный пуховик.

— Стой! — неожиданно говорит она.

— Чего? — спрашиваю я, останавливаясь. Хотя мне не стоит это делать, моя маршрутка вот-вот должна подъехать.

Девушка делает пару шагов вперёд. Я потихоньку разбираю черты её лица, отчего-то ощущая внутри нехорошее щекотание.

— Лохушка ты, вот чего!

Каким-то образом я пропускаю момент, когда меня ударяют сапогом в живот.

По интернету ходит шутка "Пары не удары, можно пропустить". Когда-то пропустить пару для меня было хуже удара. Сейчас моё мнение изменилось. И сейчас я поняла, что мне действительно нужна катана. Даже пластиковая.

Я упала, и это было больно. На земле наледь — очень хотелось бы верить, что её натоптали. Сама мысль даже сидеть в проулке кажется отвратительной, так что я быстро вскакиваю.

И наконец опознаю своего врага.

Шапка — как у меня на первом курсе. Розовые волосы — как у меня на первом курсе. Пуховик — тот, что я купила на свои честно накопленные года четыре назад, он же на мне сейчас.

Передо мной ещё одна я. Точнее, та, кем я была так недавно.

Ха-ха-ха...

Очень странно.

Очень странно, что я себя ударила, да ещё и в таком мерзком месте.

— Сама виновата, ты всё похерила!

Меня снова пытаются ударить, но я успеваю отойти на полтора шага.

— Да за что?! — кричу я, хотя логичнее было спросить "Каким образом?".

Однако логика не работает, когда ты вдруг выходишь сама на себя.

— Посмотри, что ты делаешь! Правильно, ты ничего не делаешь! Почему ты ничего не делаешь?

Другая я очень активно машет руками и ногами, так что пара ударов по мне прилетает. Явно больше, чем мною было пропущено пар.

— Не знаю! Не могу потому что!

Такой себе ответ, но у меня другого пока нет, ведь на меня нападают.

Другая я всё-таки заезжает мне кулаком по носу. Меня резко качает в одну сторону, но я всё-таки удерживаюсь от падения. Удар не самый сильный, но, кажется, мои не очень крепкие сосуды повреждены и их содержимое сочится наружу, в тёмный холодный вечер.

— Не можешь? А мы могли всё! У нас всё получалось, а потом ты начала тупить, начала совершать ошибки, и всё покатилось!

Я отступаю. Но отступление — это выход, потому что я выхожу из проулка. Правда, с той же стороны, с которой зашла.

— Да в таких условиях невозможно было не ошибиться!

Закрываю лицо руками, и второй раз нос не страдает. Когда вновь открываюсь, то вижу кровь на ладонях.

— Это всё жалкие оправдания слабых! Кто-то ещё справился с этим, почему не мы?

Другая я ещё в проулке, а я уже во дворе. Сбоку тропка, по которой все обычно обходят дом. На локте болтается шоппер.

— А почему это всегда должны быть мы? Точнее — я?

Мне приходит в голову блестящая идея. Я делаю вид, что замахиваюсь ногой, а сама бью сбоку по голове шоппером. Он не сильно тяжёлый, но там вода, кошелёк, телефон и ещё кое-что.

Другая я пошатывается и задевает плечом пыльную грязную стену.

— Потому что это нужно! — всё же выкрикивает она.

— Кому?! — спрашиваю я, готовясь ударить снова.

— Нам! — другая я снова твёрдо стоит на ногах. — Тебе! Тебе это нужно, но ты всё похерила!

Я отступаю, хотя она пока не бьёт.

— И зачем мне нужно это всё?

Акцент на слове "всё". Кое-что мне действительно нужно и я в этом не сомневаюсь. Например, мне нужно встретиться со знакомыми.

— Затем, чтобы быть лучше! Чтобы нас любили!

Другая я пытается вцепиться мне в плечо, но я отказываюсь проворнее и бью шоппером в челюсть, после чего толкаю ногой.

Мой враг отшатывается назад, поскальзывается и падает.

— Мне не нужно быть лучше, чтобы меня любили, — говорю я, сама удивляясь тому, что так оно и есть. — И все эти мероприятия тоже были не нужны. А вот из-за разборок с тобой я теперь опоздаю на встречу.

Быстро разворачиваюсь и бегу в обход дома, не оглядываясь.

Сделанного не воротишь. Счастливее из-за вечной суеты не станешь. И в конце концов из всех ребят, кто окружал меня, спустя время остались лишь немногие. Те, кому я по-настоящему была нужна, и кто сейчас меня ждёт там, в месте встречи.

Я не знаю, что будет дальше, но я не позволю себя победить моему врагу.

"У самурая нет цели, только путь".

Белый

Лере периодически мерещились зайцы. Прямо на городских улицах. Возле дома, перебегающие дорогу, сидящие под машинами. Зайцы-русаки: хвостик-помпончик да длинные уши. И сильные лапы. Это вам не мягкие милые кролики.

Периодически мелькал один-единственный белый заяц. Беляк или вообще альбинос, не понять. Мелькал и сразу исчезал. Ушастый заячий силуэт, точно дырка в лимб, и пара красных, как клюковка, глаз — вот и всё. Лера так и ни разу не смогла его рассмотреть. Серых-то полно, серые банальные и бесящие до скрипа зубов. А белый был один. Как последний единорог.

Почему...

Но загадкой кажущегося белого зайца Лере заниматься было некогда. Особенно по дороге на работу, а именно там зайцы чаще всего и попадались. Точнее, они не попадались — забирались повыше, убегали или просто провожали взглядами победителей ссутулившуюся от ноябрьского промозглого утра женщину. Кажущиеся серые зайцы. И один белый.

Всё ненастоящее как будто. Но и весь остальной мир тоже ненастоящий.

Бухгалтерия на не самом преуспевающем предприятии — сосредоточие хаоса и лжи. Старый состав поувольнялся, новый был ужасно наглым и работал через пень-колоду. Из-за этого заместитель главбуха Лера просто зверела: то была готова всех зубами порвать, то чуть ли не выла. А звереть не стоило, особенно днём и на работе. Но безумно хотелось. И чем толще становился бледный молодой месяц, тем больше хотелось разорвать в клочья всех этих опостылевших несносных людей, закрасив серые стены красным, а потом побежать по надоевшим улицам, да так, чтобы машины врезались в фонарные столбы и друг в друга, а прохожие визжали как резаные. Сказать "прощай" этому унылому серому городу и ворваться в серый звонкий лес. Увидеть там серых зайцев. Настоящих! И одного белого...

Но Лера держится. Лера осторожная. Никто ничего не знает. И друзей у неё нет. У неё есть невидимые зайцы и — увы! — видимый секрет.

Когда приходит полнолуние, Лера берёт отгул на три дня. Иногда меньше, если фаза выпадает на выходные. Уезжает за город. Идёт к лесу. Перестаёт наконец притворяться человеком. И бежит. На всех четырёх, держа нос по следу. Серая, как тёмные моря на Луне.

От неё убегают белки, прячутся косули, шипят и стелятся к земле лисы, возбужденно ухают совы и недовольно кричат во́роны. А зайцы — настоящие, не кажущиеся — перестают дразнить. Они больше не в городе. Теперь им страшно. Теперь они бегут и прячутся по-настоящему.

И где-то среди них есть один белый.

Настоящий.

Беляк или вообще альбинос.

Лера давно хочет его поймать.

Хрупкое утро

Настало то время, когда я, одногруппник и наш научник вновь оказались в разгар юного июня на полевой исследовательской базе нашего университета недалеко от мелкой деревеньки. Как тогда, ещё на первом курсе. Только на этот раз у нас было не сто задач во время короткой практики, а одна побольше.

Поле, палатка, костёр, и так на две недели — что может быть лучше?

Жарким днём мы уматывались до полуобморочного состояния, а прохладной ночью спали в палатках как убитые.

Но один раз было по-другому.

Я открыла глаза. Спала я на спине, потому что вместо подушки у меня был набитый одеждой пакет, а вместо матрасика жёсткий гимнастический коврик. Потому мне сразу открылась крыша палатки, сквозь которую виднелись осевшие на тент мелкие капли конденсата. Светло явно не было — но было и не темно. Я совершенно спокойно различала свои ногти.

Потянулась за телефоном. Четыре утра.

Со стороны сосен на другом берегу громко каркают. Это во́роны. Мы почти не обращаем на них внимания, настолько привыкли. Они слишком дурашливые, чтобы вызывать готический ужас.

Коростеля вроде не слышно. Его "крекс-крекс" раздаётся по вечерам. Видимо, сейчас спит.

Птичка немаленькая, не с синичку: когда я его накануне случайно спугнула, шума было как от гуся. В спокойной вечерней тишине-то.

Лежать быстро наскучило, и тело от холода и неподвижности задубело. Решила вылезти наружу, сходить по малому делу — у нас за оградой стояла деревянная будка с вырезанным в двери сердечком.

Небо было лёгким, прозрачным, тёмно-сизого цвета. На востоке ещё не алело. Едва я вылезла, холод и сырость пробрали меня до костей — на траву и кустарники, в предрассветном полумраке казавшиеся серо-зелёными, опустился зыбкий туман. Ужасно захотелось залезть обратно в палатку, в которой было хоть чуть-чуть теплее, но я решила воспитывать в себе твёрдость духа. И тела. Своего рода закаливание.

Это днём-то жарко, а ночью пальцы на ногах застывают до потери чувствительности и голову холодит. Я сплю в шапке и шерстяных носках.

В кроссовки едва втиснула ногу. Кроссовки мокрые и ледяные. Мерзко, но делать нечего.

Это на территории базы возле пруда трава коротенькая и деревья посаженные. А за оградой сквозь заросли черёмухи, липы и яблонь идёт тропка прямо к болоту, поросшему хвощом. Но куда больше здесь рогоза, тростника, осок, а до того разнообразных злаков высотой мне по пояс.

За болотом на холме — лес. Небольшой такой. Дубрава с липами да ясенем. Но следы кабанов мы там видели. Может, и лось бродит, раз деревья на трёхметровой высоте ободраны. О всяких косулях и зайцах и говорить нечего. Самого зверя не увидишь, только следы на грязи, помёт да погрызы.

Со стороны болота несёт ещё большим холодом. Там самый густой туман. Там много околоводных растений. Там никогда не угадаешь, когда кончится суша и начнётся вода. Наш коростель-пугач там живёт.

Несмотря на карканье позади, несмотря на лёгкий щебет каких-то мелких пичуг со стороны леса — тихо. Ужасно тихо. Ночью как будто громче из-за того, что мы суетимся, что сверчки верещат, что насекомые бьются о лампы. А сейчас как будто всё умерло. Аж на уши давит.

Тьма отступила, но и света не видать. На дороге перед собой видишь мелкую веточку, но всё остальное не разобрать. Я не различаю и отдельных деревьев, точно смотрю на мир сквозь свёрнутую в трубочку бумагу.

Холодно, сыро, видимость плохая... И очень тихо, потому слышишь каждый мелкий треск, каждое падение листа, каждое движение неопознанного живого существа. Но не можешь понять, где. Как они далеко от тебя.

Как далеко от меня кабаны...

Как далеко коростель...

Или лось...

Как близко может быть кто угодно.

Ужасно тянет пройти дальше, хотя у меня ноги почти не сгибаются. Я, замёрзшая, не размявшая суставы, тащусь, как паралитик, вечность, в зелёно-серую туманную глушь. Периодически спотыкаюсь, периодически меня бьёт по голове веткой. Холодрыга немного отступает, наступает болото. Чтобы в лес попасть, надо взять правее. В болоте что-то булькает. В лес я передумываю идти.

Кто угодно может быть очень близко...

Зверь. Птица. Или те, о ком не принято говорить.

Утонувшие деревенские. Погибшие по глупости студенты, которым сейчас было бы далеко за тридцать. Жертвы маньяков, зарытые где-то здесь или попросту выкинутые в болото. Или и вовсе солдаты Великой Отечественной, которые так и не добрались домой...

Сырая мёртвая полумрачная тишина... Если бы кто-нибудь из них желал бы явить себя, сейчас была просто идеальная возможность. Я притащилась сюда одна. Сейчас ещё не очень светло. Туман маскирует звуки. Все остальные спят. У меня даже челюсть от холода не шевелится, я и крикнуть не смогу.

Чудесная обстановка, чтобы таинственно исчезнуть. Чудесная обстановка, чтобы таинственно появиться.

Я жду.

Я насквозь пропиталась туманом.

Пальцев не чувствую, совсем не могу пошевелиться. Даже если на меня из темноты вынырнет лось.

Мне кажется, что я его даже вижу: сквозь туман темнеет что-то разлапистое, раскидистое, похожее на рога... Качается... Становится ближе...

Ветка дуба. Всего лишь.

Треск.

Оборачиваюсь.

Никого.

Где угодно могло трещать.

Небо меж тем понемногу светлеет, моя левая щека чувствует тепло скрывающегося ещё пока солнца.

У мира мёртвых последний шанс утянуть меня за собой прежде, чем туман окончательно осядет росой и зелень станет зеленью, а не серой массой.

Холод отпускает меня, когда я наконец вижу рыжую полоску.

Ночь закончилась, наступил новый день.

Вот так долго я стояла на границе между нашей территорией и дикими местами.

Вспоминаю, что вообще-то направлялась в деревенский туалет.

Разворачиваюсь и, растирая окоченевшие колени, топаю назад.

На обратном пути мне видна каждая ветка, каждый лист. Мир больше не загадочный.

У меня всего час до будильника, а нашу базу уже зальёт жёлтым светом. Такое вот хрупкое и недолговечное предрассветное летнее утро.

Сбылась мечта идиота

Был у меня один одногруппник, Максик. Не сказать, что глупый — глупых в универе критически мало, — но какой-то чудак, если не сказать иначе.

А и была в универе у нас команда ребят-медийщиков. Да, тех самых, которые везде ходят с фотоаппаратами и видеокамерой. Профессионалы, на самом деле. Они освещали все события университета: встречи с ректором, олимпиады, научные сессии, конференции, фестивали, ярмарки вакансий, мероприятия разных направленностей, спортивные соревнования и просто происшествия — словом, вообще всё.

И вот мой одногруппник Максик, как герой Чехова, решил, что его жизнь будет прожита напрасно, если медийщики не сделают о нём репортаж.

Он начал волонтёрить, участвовать в спортивных движах, олимпиады писать, даже к нам в КВН затесался, как узнал, что медийщики часто нас снимают. Актёр и игрок он, правду сказать, оказался никудышным, но ему был важен лишь результат. И ради этого результата бедняга совсем извёлся, да только напрасно: фоточки-то были, да и то сбоку или со спины, а репортажа — нема!

Бедняка Максик со своей беготнёй сильно устал и просел в учёбе, из-за чего слетел на допсу[1] по нескольким предметам. Мы уж не знали, чем его утешить. А Максик совсем раскис:

— Если из универа вылечу, меня точно на камеру не снимут!

И вот однажды утром я открываю Телегу[2] и захожу на канал медийщиков. Смотрю — а они видео сняли про выгорание. Стандартная ситуация, надо же народ контентом баловать.

Включаю, а там — Максик! На целых 5 секунд!

И за эти 5 секунд он сказал, что с выгоранием он, честно сказать, никак не справляется. Вид у него действительно был неважнецкий: щёки впали, круги под глазами, зрачки на одной точке не фокусируются. Зато улыбается так, словно красный диплом получил!

Я показала видео своим домашним и добавила с улыбкой:

— Сбылась мечта идиота, попал он в телевизор!

1. Допса — на студенческом сленге дополнительная сессия.

2. Телега — сокращённое народное название Телеграмма.

Рассказ был создан на юбилейный 25-й тур игры "Твори кратко"

Письмо без адреса

"Привет! Угадай, кто поступил на бюджет в наш университет? Группа подобралась замечательная, преподы классные. Учёба, правда, непростая, ну я и не искала лёгких путей. Нам вместе хорошо, нашла подружек, мы даже гуляли в парке вместе — знаешь, по той нашей любимой липовой аллее возле памятника, где есть беседка со столом и лавочками. Иногда я увлекаю их за собой, иногда иду на компромиссы. Короче, живём и даём жить другим, как говорит моя бабушка."

"Хэллоу! Решила попробовать свои силы в университетской олимпиаде по английскому. Помнишь, мы школьные вместе писали? Ты тогда расстроилась, что я прошла на городской этап, а ты нет. Но сейчас, я думаю, вряд ли мне удастся дальше пройти, задания ого-го какие сложные..."

"Привет. Вместе с одногруппницей решили присоединиться к студенческому хору. Ты, наверное, сказала бы: "Тебе что, школьного не хватило?". А по-моему, нам просто попалась злая учительница музыки. Здесь как-то проще, преподавательница сама недавно была студенткой. Не знаю, как это долго всё продолжится, но лучше попробовать и немного погрустить о потраченным зря времени, чем не попробовать и потом сожалеть."

"Привет. Провалила первую контрольную. Обидно, конечно... Новые подружки поддержали, что было лично для меня удивительным. До промежуточной аттестации я ещё успею набрать баллы, так что, назло всем обстоятельствам, у меня всё будет хорошо!"

"Очень неожиданно, но на олимпиаду я... не прошла. Прекрасно знаю: ты бы меня напоказ утешила, а за спиной очень довольно смеялась. Ну и ладно, мне всего хватает. Хор наш разучивает новую песню, пока получается плохо. Учёба тяжёлая. Но у меня всё равно всё будет нормально."

"Сдюжили! Промежуточные итоги хорошие. С хором планируем выступить на студенческом фестивале первокурсников. Если не получится, выступим ещё весной на общеуниверситетском фестивале. Чуть было не поругалась с подружками, но потом мы помирились. Уже составили план проекта по одному из предметов и начинаем его делать."

"Скоро сессия. Выступление прошло потрясающе! Тебя не было на нём, но ты бы и не пришла, это же я должна была всё время к тебе ходить. Кажется, мы сможем выступать где-нибудь ещё помимо университета. Надеюсь, это не будет занимать так много времени, я всё-таки хочу нормально учиться. И я не поддамся ни на какие уговоры прогулять. Это не школа, здесь это чревато."

"Привет. От сессии море эмоций, но в основном негативных, потому что всё это, понятное дело, тяжело. Если ты тоже поступила, наверняка чувствуешь тоже самое. А если не поступила... то мне плевать. Плевать-плевать-плевать. Я уже забыла часть вещей, которые ты любишь. Помимо лицемерия, постоянного контроля и бессмысленного бунтарства, конечно. Всё, больше не вспомню о тебе, мне некогда, завтра сложный экзамен с единственным злым преподом, так что прощай!"

"Привет. Я вру, я много что помню. Сессию сдала без троек, так что у меня остаётся моя стипендия, я коплю на... А какая разница, на что? Лучше, когда есть свои деньги, чем воровать их у родителей на чипсы и сигареты. Некоторые мои подружки курят, но я больше никогда не закурю. Кстати говоря, да. А ты небось куришь? Если ты всё-таки этим не страдаешь, то я рада. Искренне. В отличие от тебя."

"Я на практике, она пока не очень интересная, так что у меня было время подумать. Не только о тебе на самом деле.

В общем, я поняла, что я не на тебя злюсь. Я на себя злюсь. На то, что оказалось слабее тебя и потому поддалась тебе. На то, что не отличала искренние отношения от того факта, что мною просто пользовались от скуки. На то, что мне не хватило воли в нужный момент сказать "нет" твоим безрассудным идеям. Теперь тебя больше нет рядом со мной, а я всё ещё злюсь. Но я поняла, что это хорошо. Я не могу изменить прошлое, но могу принять его.

Спасибо, что научила меня ценить себя и отделять правду от лжи. Спасибо, что я поняла: не хочу иметь с тобой ничего общего. Поэтому я становлюсь лучше, хотя это не всегда у меня получается.

Спасибо — и прости..."

Я закрыла простенькую дешёвую тетрадочку со стандартной зелёной обложкой. Уже полгода я пишу письма для никого. Точнее, для неё — для той, кто больше мне не ответит и кого, я надеюсь, больше не увижу.

Спасибо и прости, подружка. Бывшая подружка, будь ты неладна.

А я на самом деле до сих пор скучаю. Но не по тебе. По нам.

___________________

Писалось на марафон "Лето в чернилах"

Пепельница и монета

Когда тебе шесть, мир кажется очень большим, а ты ужасно маленькой. А ещё над тобой много взрослых, которые всё знают. Но тем не менее и тебе некоторые вещи очень даже понятны, хотя другие не очень понятны. А самое главное — маленькие вещи имеют очень большое значение.

— Деда, а это что за монета? Маленькая такая...

Дедушка сидит в плетёном кресле и читает какую-то взрослую книгу. Мы с ним в беседке, оплетённой виноградом, рядом каменная стена и забор, поэтому видно крыши соседних домов, а моря не видно.

— Это грош. Самая мелкая монета, она по стоимости равняется половине копейки. — Дедушка отрывается от книги и смотрит на меня, раскладывающей монеты по пластиковому столу.

— А копейка — это вот эта?

— Да, Улечка. Раньше на копейку можно было купить коробок спичек или газету.

— А сейчас что-нибудь можно купить на копейку?

Дедушка усмехается.

— Ну разве что одну спичку! Да и то скорее не хватит.

Я смотрю на монету.

— Бесполезная какая-то эта копейка.

— Ну-ну, — дедушка качнул головой. — Копейка рубль бережёт, как раньше говорили.

Дедушка не был нумизматом. У него просто сохранились старые монеты ещё из прошлого века, которые он просто хранил в плотном полиэтиленовом пакете. После того, как переберёшь все эти монеты, пальцы становились серыми.

Ещё у дедушки была керамическая пепельница в форме черепахи. Я любила гонять по ней эти круглые старые монеты. Или наливать воду и сажать туда виноградных улиток — тогда они казались мне просто огромными! Но когда к дедушке захаживали гости — соседи по дачному посёлку — в пепельнице появлялись вонючие окурки, и её молочно-белое дно покрывалось тёмной пылью, которую мне нельзя было трогать.

Когда были гости, мне, понятное дело, не удавалось поиграть с этой замечательной пепельницей-черепахой.

Это было так давно... А я, если напрягу память, могу представить всё так, как будто это было вчера.

Когда дедушка умер, родители, несмотря на все мои вопли, горестные и громкие, продали дачный дом, и мы на долгое время перестали ездить на море и вместо этого переехали в большой город. Мне удалось отвоевать себе пепельницу вопреки маминым ворчаниям, но монеты были выброшены со словами: "Нечего с собой всякий хлам везти!"

Когда тебе двадцать, мир кажется не таким уж большим, хотя ты по-прежнему ощущаешь себя маленькой. Над тобой по-прежнему много взрослых, которые знают, как тебе лучше жить. Но тем не менее и тебе некоторые вещи очень даже понятны, куда понятнее, чем в детстве, хотя другие совсем не понятны. Они просты, но абсолютно непонятно, почему люди их не понимают.

А самое главное — маленькие вещи всё ещё имеют очень большое значение.

Мы поехали с подружкой на море, и я, сама не зная зачем, захватила с собой эту дурацкую пепельницу-черепаху, которая провалилась на дно рюкзака.

Одним из вечеров мы наведались в кафешку. Платили наличными, для чего пришлось вывернуть кошельки, и из моего на пластиковый стол выкатилась монета в пять копеек.

Было тихо. С веранды, где мы сидели, было отлично видно море. Я, точно не зная, зачем, достала со дна рюкзака пепельницу и, то ли со скуки, то ли от ностальгии, начала гонять по ней пятиконечную монету.

— Ты чего? — спросила меня тогда подруга.

— Да так, ничего, — ответила я. — То ли мир вращаю, то ли пытаюсь обернуть время вспять.

___________________

Писалось на марафон "Лето в чернилах"

Гул

После той злополучной аварии, когда бешеный электросамокатчик влетел в меня, когда я просто катила на роликах — к своему несчастью, без шлема, — качество моей жизни заметно упало. Головокружения, долго не заживающие ссадины на всех конечностях и голове, синяки и, что было обиднее всего, перелом лодыжки.

Что самое неприятное в произошедшем — придурку ничего за это не было. Укатил — и ищи-свищи.

Как-то мне удалось договориться с работой и с родственниками, чтобы не пришлось часто выходить из дома — на костылях ковылять что-то как-то грустно. Поэтому большую часть своего времени я оказалась заперта в четырёх стенах. Одна на съёмной хате.

Вообще я не люблю сидеть дома и не сижу. Люблю гулять, посещать выставки, творческие вечера, на роликах вот катаюсь... точнее, каталась.

А теперь сижу дома и познаю всеми органами чувств включая содранную кожу, каков тихий рай интроверта.

И вот я заметила, что тихий рай намного громче, чем улица.

Мне слышался гул. Постоянно. То трамвай гремит — я не замечала раньше, что он так часто ходит и так ужасно гремит. То машины громыхают — да уж, хорошее было решение снять квартиру недалеко от оживлённого проспекта. То батареи и трубы гудят — шут их знает, почему.

Но самое страшное — соседи. Я раньше не замечала, что они так ужасно шумят. Со всех сторон, из-за всех стен. Всё время. Днём и ночью.

Моя жизнь превратилась в сплошной гул.

Я затягивала окна, я стучалась к соседям, но мою проблему это не решало. Шум — низкий, глухой, гулкий — постоянно преследовал меня.

Я потеряла аппетит и мучилась от бессонницы. Моей мечтой стало заживление лодыжки и побег из гулкой тюрьмы.

И однажды этот день настал. День, когда я наконец могла выходить из дома надолго. Но, честно говоря, из дома я аж выбегала.

Однако судьба, по-видимому, ещё не закончила издеваться надо мной. На улице меня снова проследовал шум. От бесчисленного множества машин, от вечного завывания ветра, от сухого шелеста тысячи пыльных листьев, от отвратительно громко разговаривающих людей, которые ещё и чавкали, и чихали, и харкали...

Мир стал невыносимым, и я злилась на него, и все мои силы уходили на эту злость.

Головокружения не прошли, так что мне пришлось наведаться к врачу соответствующего профиля. Мягкая приятная женщина долго слушала мои путаные речи, а потом направила на МРТ головного мозга.

И вот там-то, в апогее моего вечного гула, всё и вскрылось.

Молодой специалист что-то очень долго, пространно и грустно говорил мне, показывая на снимок внутреннего содержимого моей черепной коробки, где темнело расплывчатое пятно, но я его почти не слышала: слишком громко.

Но суть была понятна.

Гул был не снаружи. Гул был у меня в голове.

__________________

Писалось на марафон "Лето в чернилах"

Лжесвидетель

Я сидела на старом жёстком стуле в кабинете директора, сжав руками подол школьной юбки. Эту юбку я ношу всё время с третьего класса, и теперь она мне сильно коротковата. Но другой у меня нет. Разбитые коленки сильно жгло, мне не дали их обработать. Но куда сильнее болела щека. Кажется, она начинала распухать.

— Она первая напала на Серёгу! Он просто хотел рассказать ей шутку, а она напала на него! — слышится голос Макса Перепёлкина.

Ага, конечно. Шутка. Замечательная шутка про то, что я бомжиха и живу под мостом, потому что меня домой бухие родители не пускают. И после того, как я на эту замечательную шутку не отреагировала, Серёга, который был выше меня на две головы, вцепился мне в волосы.

Да ничего я ему особенного не сделала. Так, за ухо дёрнула и по животу пнула. А вот он меня с лестницы спустил.

Макс крепко дружит с Серёгой. Макс единственный, кто видел всё от начала до конца.

Директриса, старая грымза, что-то пишет в свою мерзкую тетрадочку, а потом сверлит меня крысиными глазами.

— Р-родителей в школу, Шевченко! И чтобы непременно явились! Сегодня! — кричит визгливо, как бабулька возле прилавка.

Медленно ползу из школы домой. Быстро идти и не получится, всё тело болит.

Мои родители не придут. Точнее, мама. Мама не придёт. Пожалуй, даже и не буду ей ничего говорить. Ей всё равно, и надеюсь, она даже не посмотрит на меня и не увидит подарочки от Серёги. Иначе начнёт орать, что я дралась, что я отвратительная, и как вообще можно быть такой, поэтому вот тебе ещё синяки.

Скорее бы хоть как-нибудь закончить школу и свалить, свалить когда-нибудь подальше, от мамы, Серёги и этого предателя Макса. У него была такая добрая бабушка, которая кормила меня горячим супом, а потом мы с ним играли в настолки и смеялись. Но это всё позади...

Весна... Ещё пара месяцев до того, как меня отправят на дачу на всё лето. Но там лучше, чем здесь.

Я остановилась на середине дороги и задрала голову к небу.

Хотелось выть.

_____________________

Писалось на марафон "Лето в чернилах"

Сердце лжеца

Моя память о том, что я делала при жизни, стирается тем сильнее, чем дольше я здесь нахожусь. Чем дольше надо мной нависает тяжёлое бордовое небо с алыми облаками. Чем дольше я живу в маленьком доме, который продувается жарким песчаным ветром, в окружении таких же как я. Чем дольше по улицам бегают адские гончие, могущие растерзать одинокого грешника.

Нам ещё повезло: за стенами города находятся разрытые могилы, множество разрытых могил, и лежащие в них люди мучаются от терзающего их огня.

Жизнь здесь — мучение. Жара, пыль, песок, зловоние. Но главное — другие грешники. Здесь все думают только о себе, в лучшем случае ещё и о тех, кто когда-то был им близок и попал вместе с ними сюда. Я тоже думаю лишь о себе, но чем больше проходит времени, тем меньше я осознаю себя, тем меньше мне кажется, что я — это действительно я.

Можно ли отсюда выбраться? Не знаю. Некоторые говорят о том, что есть путь наверх, есть выход из города. Для этого надо раскаяться, искренне раскаяться во всём том, что было совершено при жизни наверху.

Но я им не верю. Здесь никому нельзя верить. Мы ведь все здесь, потому что под нашими рёбрами бьётся сердце лжеца. Мы лгали, лжём и будем лгать, мы лгали другим, мы лгали себе, и сами поверили в то, что наша ложь есть правда.

Именно поэтому мы застряли в чудовищном городе Дит. На всю ближайшую вечность.

Пока наша ложь в конце концов не станет правдой.

___________________

Писалось на марафон "Лето в чернилах"

Белые поляны

Сначала умирали пчёлы. Не только медоносные, но и галактиды, мегахилиды... Затем настала очередь шмелей, а потом на дорогах начали находить мёртвых журчалок, усачиков, бабочек... Инсектофобы недолго радовались: человечеству без опылителей и, соответственно, без плодов и семян грозил голод, и скоро шутки про робопчёл, пыльцедроны и толпы мигрантов с ватными палочками перестали быть шутками.

Когда началась катавасия ещё с пчёлами, я доучивалась в старших классах и потому не особо понимала, что происходит, но мне ужасно хотелось докопаться до сути и спасти бедных пчёл. Увы, сделать я это не успела, и спасателем быть расхотелось. Спасать насекомых надо всем миром, но только сперва надо понять, от чего. С такими мыслями я поступила в универ, а теперь мне предстояло писать кандидатскую всё по тем же умирающим опылителям.

Когда мы глядели на красивые белые цветы, пестревшие по всей округе, нами овладевала лишь тревога. Мало было человечеству люпина многолистного — агрессивного чужака, который задушил множество растений на наших полях. Вскоре от него отделился новый вид, прозванный ботаниками подлюпинником белым[1]. "Ребёнок" добрался до самого Белого моря, на берегу которого мы и стояли. Я и Инга Юрьевна, мой научрук.

Нам нашли закуток в деревне. На выбранную нами поляну мы подъезжали на арендованной машине, а большая часть грантовых денег ушла на камеры-метчики: они снимали подлетающих к подлюпинникам насекомых и ставили им незаметную метку. По этой метке мы насекомых и отслеживали.

Пусть у нас не было недостатков в техническом оснащении, эта работа была тяжёлой. К тому же мы, видимо, съели что-то не то, из-за этого у нас пошла аллергия и вся кожа чесалась. Впрочем, всё это было неважно.

Как нас занесло аж на Север? Ну так агрессия вида-чужака также была нашим приоритетом. Нашим — в смысле естественнонаучного сообщества.

Мы не были истериками, устраивавшими пикеты у зданий правительства и грозивших самоубийствами. Мы не были мошенниками, сколотившими всякие фонды помощи насекомым. Не были и циниками, которые, скрывая отчаяние за сарказмом, говорили, что мир обречён и человечество это заслужило.

Мы просто делали свою работу.

В один из дней я и научрук снова работали на белой поляне у Белого моря. Место открытое, продувало знатно, так что в довольно тёплую погоду мы сидели в куртках.

Научрук смотрела в экран ноута, я решила пройтись вокруг поляны. И в очередной раз убедилась, что моя привычка смотреть под ноги полезная.

— Инга Юрьевна, у нас опять труп, — я протянула ладонь, в которой лежала большая мёртвая журчалка. На ней была наша метка.

Мы счистили с неё пыльцу и посмотрели белёсую пыль под бинокуляром. Только подлюпинник. Собственно, вчера она вокруг него и летала.

Далеко не первая и вряд ли последняя.

— Отчего они травятся? — пробормотала я. — Тут же нет ни сельхозугодий, ни заводов, ни сильной радиации.

Инга Юрьевна устало пожала плечами. Вред инсектицидов и тяжёлых металлов мы уже прорабатывали, и это не объясняло все массовые смерти.

— Большинство насекомых вьются вокруг подлюпинника, — сказала научрук. — К другим растениям не летят. А потом мы находим их мёртвыми.

— Странно, — согласилась я и почесала руки. Они давно уж покраснели и покрылись волдырями, и вообще-то мне не стоило их чесать, но я ничего не могла с собой поделать.

— Точно нет аллергии на пыльцу? — спросила Инга Юрьевна. У неё тоже появились волдыри, но она была куда терпеливее меня.

— Сдавала анализы — ничего. Мне кажется, это всё-таки пищевая.

Было бы очень обидно получить аллергию на пыльцу. Я же буквально полжизни изучаю взаимодействие насекомых и цветов. Полжизни — куча статей, выступлений, пара грантов. И при этом — стойкое ощущение, что сделано ровно ничего. Жизнь оказалась сложнее, чем учебник общей биологии.

Мы, как обычно, просидели до закрытия цветков, после чего всё собрали и поехали обратно к спальникам на деревянном полу и еле работающей плите. Зато был душ. Правда, проточная вода ледяная и пахнет железом, так что неженкам вроде меня приходится греть кастрюльку.

После контрастных обливаний чесотка прекращается, и я делюсь этой маленькой радостью с Ингой Юрьевной, пока мы в полумраке едим консервы за клеёнчатым столом.

Неожиданно она серьёзно заявляет.

— А ведь подлюпинник ядовит.

Я перестаю жевать, потом киваю:

— Ну да. Его лучше не есть.

Инга делает отрицательный жест рукой:

— Не-не, Лена, я не об этом. Его пыльца тоже содержит алкалоиды.

Я не понимаю, о чём она. Ядовитых растений не так уж и мало, тот же люпин или старый друг борщевик Сосновского...

Внезапно ко мне приходит осознание, и я смотрю на свои руки, которыми трогала и пыльцу, и мёртвых насекомых.

— То есть мы сейчас из-за подлюпинника чешемся?

Но, судя по блеску в глазах научрука, дело далеко не только в аллергии.

— Насекомые! — Она отодвигает от себя банку с вилкой. — Которые опыляли подлюпинник. Все наблюдаемые нами рано или поздно погибают. Но почему?

Мой ответ не нужен, потому что мы пытаемся его найти уже второй год.

— Они все привлечены ароматом цветков, они питаются пыльцой и нектаром, травятся от ядовитой пыльцы и умирают! Как вам такое?

Я с постной миной покачала головой.

— Впечатляюще.

Хотя, честно говоря, у меня сердце застучало так бешено, как будто я стометровку бежала. А научрук всё разгоняла:

— Подлюпинник распространяется по всей Евразии, привлекает к себе насекомых, и те умирают — от него! Выходит, что причина гибели — наш дорогой друг.

— Но почему? — Я понимаю, что мне не нравится наше открытие. — Зачем ему убивать тех, кто помогает ему размножаться? Как опыляться тогда?

Но тут вспоминаю:

— Ах, точно, он же в основном вегетативно... Но зачем тогда цветки и столько пыльцы? Неужели...

Некоторое время мы провели в угрюмом молчании. Обе отлично поняли друг дружку. Обе знали, что сказать, но не хотели говорить.

Цветок, захвативший полмира, привлекает насекомых и убивает их, потому что... а мы не знаем, почему. Может, это биологическое оружие. Или мутация. Что угодно. Обрекает на вымирание другие растения, лишая нас урожая, грозя обрушить все нынешние экосистемы. Пока люди отвлеклись на другие проблемы, вся наша страна, и не только наша, поросла белыми полянами. Экологическая катастрофа обеспечена.

— Если мы быстро выкатим статью и призовём всех уничтожать подлюпинник, хоть кого-то успеем спасти? — медленно спросила я.

Инга Юрьевна покачала головой.

— Бюрократия. Да и, в конце концов, разве мы не говорили о проблеме ещё десять лет назад?

Я вздохнула. Действительно, ни для кого не было секретом то, что мы исследовали. Но, как говорится, все только покричали и разошлись. Слишком мелко. Слишком непонятно. А учёные-копчёные — дураки и только деньги берут. Как цветочки связаны с предстоящим голодом, когда умерли пчёлы? То-то и оно.

Мы сидели со своим открытием за столом на берегу Белого моря. Не герои, не злодеи, не циники, не обыватели.

Мы просто делали свою работу, за которую нам даже не доплатят.

Завтра нас снова ждут белые поляны и те насекомые, что ещё не успели отравиться.

1. В отличие от люпина многолистного, подлюпинник выдуман автором.

Вундеркинды (огрызок)

Ностальгия — коварная штука. Пусть я пока ещё не превратилась в реального взрослого взрослого, который сам платит налоги, живёт в своей собственной квартире, ходит на работу к злому начальнику, периодически жалуются на боли в спине и коленях и с нетерпением ждёт пятницы... Да, пусть прошло не так много времени, Но мой мозг всё же забыл некоторые негативные эмоции и оставил среди первых цепочек ассоциаций лёгкий химозный запах свежепошитых ярких костюмов, несравненный аромат потных телесных колготок, розовая пыль бабушкиных румян, масляный блеск маминой синей подводки, тяжесть тугих пучков на голове, узость туфель с чужой ноги и вкус железа во рту после микрофона, как будто ты его не в руках держал, а языком. А ещё яркий свет, не самый лучший звук, полупустой зал, из темноты которого на тебя глядят хмурые серьёзные лица в количестве пяти или шести штук. Где-то за этими страшными лицами, которым не очень охота думать, как тебя тошнило в автобусе после такого себе бутерброда с колбасой и плавленым сыром — приходится есть, иначе мама ругается, — сидят свои. Ребята постарше. Ребята помладше. Их родители. И твоя мама. Но когда ты сам становишься старше, её там уже нет. И других ребят почти нет. Иногда в зале никого нет знакомого, но ты всё равно ничего не видишь из-за яркого света на сцене. Это и неважно. Не за тем готовишься несколько месяцев, осознавая, что вроде бы песня уже ничего так, получается. А потом стоишь за кулисами, смотришь на других участников, слушаешь их — и понимаешь, что шансов у тебя нет. Но отступать нельзя. Участие платное, ты как бы вроде для себя это делаешь, потому что художественный руководитель не то чтобы ждёт от тебя великих результатов, но... Но хочется. Хочется однажды добиться. Чтобы все аж рты поразевали. Чтобы все восхитились твоим голосом, твоей внешностью, твоим движением... тобой. Хоть раз почувствовать себя суперзвездой, хоть раз по-настоящему осознать, что ты крутая.

А потом приходит твой черёд, ты поёшь... и как-то не случается. Вроде не потому, что косячишь, а просто... Просто ты всё-таки не суперзвезда. Нет в тебе этого.

Но мозг, если ему об этом не напоминать, как-то прячет горечь от осознания собственной никчёмности под цвет, музыку, перешитые костюмы, грамоты за участие, групповые фотографии и бесконечные возвращения домой в снежном полумраке под романтично падающие снежинки. Вдобавок мозг коварно смешивает воспоминания из того периода, когда всё ещё было впереди и за нас отвечали взрослые, с последними эпизодами, когда я шла на конкурс одна. Даже без руководителя. Точнее, сначала добиралась на такси, потом немного шла, мешая поношенными сапожками серую кашу подтаявшего из-за реагента и оттепели снега. В очередной ДК грязно-белого цвета с толстыми дорическими колоннами.

Эх, ДК... Не раз, а много-много раз давал ты нам приют под своими высокими потолками в комнатках, где практически не было нормальных стульев, не говоря о столах и прочей мебели, зато мы могли залипать на красиво расписанные стены, на лепнину, на наполовину сдувшиеся шарики с предыдущих мероприятий, на другую толпу малолетних артистов рядом с нами — отдельных гримёрок на всех не хватало. За многие-многие конкурсы мы знали друг друга по лицам и костюмам, хотя никто не помнил ни название коллектива, ни имена участников. Это не было нужно. Где-то там, под черепом, каждый знал, что мы единое братство. Точнее, единое братство-сестринство. Циркачи, танцоры, вокалисты, музыканты — неважно. Мы из одного теста. Мы все в субботу и в воскресенье не гуляем в парке, не ходим в кино и не отсиживаемся дома с печеньками. Мы здесь — за кулисами. А завтра в школу.

Эх! оглянёшься вдруг — а где теперь все эти люди? Когда это — прохладное ожидание в голых колготках на жёстком стуле с наполовину нанесённым макияжем и лохматыми волосами, мандраж за кулисами среди себе подобных, и вдвойне тяжело, если на тебе широкий костюм, нервные и горьковато-опустошённые сборы после выступления, когда ты натягиваешь расхожий свитер на парадную блестящую кофту — когда это прошло?

Да недавно. Всего-то лет пять назад. Или шесть.

___________________

Это должна была быть большая история о буднях юных вокалистов, но я это забросила

Психоз (недопоэзия)

Как только показалось мне,

Что заискрился вверху свет

И голова разбить готова

Барьер из глади вод суровых,

Как в толще стало вдруг темно,

И ногу судорогой свело.

Беспомощно трясясь всем телом,

Как будто пластик отлетела.

И снова оказалась я

Лишь в метрах нескольких от дна...

В поисках Акселя (огрызок)

Аксель не пришёл.

Не прилетел на своих золотых крыльях, не прискакал на единороге в окружении бабочек и бронзовок, не приплыл на розовом дельфине по реке мыслей, не приехал на космическом джипе, не пригнал на красной "веспе".

Его просто не было.

Он улетел, как сокол из песни "Королевна" от уважаемой и обожаемой мной Хелависы.

И что за колдовская метель унесла его, мне было неведомо.

Он исчез в ноябре, когда мой... точнее, наш с ним сборник был завершён. Самый потрясающий из всех сборников рассказов, что мне когда-либо удалось создать. Но, разумеется, на данный момент. Дальше — больше. Следущий сборник будет на голову выше. Каждое моё новое произведение круче предыдущего. Как правило. Так должно быть.

Я умею хулиганить, но и корректность тоже моя черта... иногда.

С Акселем сложно быть аккуратной. Собственно, я и не хотела. Это не было нужно.

Мы с ним с размаху бросали на холст мира уйму ярких красок, мы придумали уникальных живых организмов, мы смаковали самые жестокие и отчасти пошлые подробности, мы шутили самые скабрёзные шутки. Ооооо, как нам нравились чёрные и нижепоясные шутейки, кровавые битвы, яды и иглы, харизматичные сильные герои и герои-омежки, над которыми издевалась сама жизнь! Мы тащились от наших миров, грызя карандаши, ручки, стилусы и спиртовые маркеры и воображая, что это самокрутки с самым ядрёным содержимым.

Впрочем, никакое содержимое не создало бы Атлантическую цивилизацию, Адскую мультивселенную, множество миров помельче и тем более Планету Фантазёра. Это был наш первый мир, где мы с Акселем так разыгрались.

Впрочем, по прошествии времени мы решили о нём тактично вспоминать как можно реже. Всё-таки это была первая завершённая история, и потому она оказалась ужасно сырой. Но мы любили её, своё детище. Там было слишком много весёлых радужных штук. И слишком многое мы так и не превратили в символы, понятные для людей. Всё самое сладкое и горячее, и потому запрещённое, оставили себе, коварно хихикая. Наш персональный рай извращённых превратностей, с которых мы тащились. Наш "House of Memories".

Персональный рай стал адом, когда мы вошли во вкус сотворения всякой жести и связались с плашкой "18+". Выяснилось, что не всякая жесть логична, хоть и вкусна. Но иногда не вкусна. Иногда это мучения — сделать всё пусть жёстко, но красиво. Убивать героев было легко, но их смерть должна была быть красивой. Должно быть сильно, логично, без сюжетных дыр. Требования наши сами к себе возросли. Всё сложно. Но очень весело! Панк-рок и хэви-метал, больше красного, больше резких линий!

Но всё же наступил момент, когда создаваемые нами во время курения карандашей и ручек миражи начали гореть и коптить. Это мой мозг, измотанный пока неведомым мне недугом, кричал об остановке.

Перегорание. Восстановление. Выгорание. Перерыв, перезапуск. Перегорание.

Аксель ненавидел запах дыма. Он ненавидел простои, скуку и рефлексии. Он хотел лететь вперёд и забивать на неудачи, даже бросать недоделанное на полпути. Я доверяла ему и я велась. Мы, иногда срываясь, иногда отступая, ползли вперёд и чертили новые миры, параллельно пытаясь залатать старые.

Но одна из историй сильно подкосила и меня, и Акселя. Наши ненастоящие китайцы из Небесной страны, где был город Эрлитоу, забрали слишком много наших сил. И моё здоровье. Через полгода после этого из моей головы повалил густой дым, что надолго спугнуло Акселя.

Врач выписал лекарство, подобное выстрелам тяжёлой артиллерии, и дым прекратился. Но Аксель был разочарован: его чудодейственная магия хуже работала на меня. Я стала менее восприимчивой.

И всё же мы с ним оставались вместе, несмотря на то, что куда меньше летали и курили карандаши и ручки.

А потом, когда из моей головы снова повалил дым, втрое чернее предыдущего, Аксель исчез.

И вот с тех пор, кажется, так и не появился.

Честно говоря, звать Акселем я его стала лишь после исчезновения. До этого он просто был музом. Или музой. Короче, носителем вдохновения. Я не думаю, что у эфемерных воображаемых существ есть биологический пол.

Аксель исчез.

Но я начала видеть... её.

Она была серая. Или тёмная. Вся как будто текущая, холодная и сырая, как пень в тёмном лесу. Неяркая. Большая и тяжёлая, без чётких границ. Она не влетала, не садилась передо мной на стол, светя голыми бёдрами, как это делал Аксель. Она просто маячила. За спиной, передо мной, рядом с кем-то.

Она не трещала. Не предлагала что-то сделать. Наоборот — у неё была очень тяжёлая, неподъёмная рука. Она клала мне её на плечи, и я чувствовала, как во мне гаснет мой огонь. Как мне не хочется, не можется подняться. Как всё внутри, каждая полость тела, наполняется горячим слизящимся отчаянием.

Мне не хотелось давать ей имя, потому что и у Акселя изначально не было имени, но надо было как-то различать этих двоих.

Поэтому я прозвала её Сизость.

Даже если ей это не нравилось, мне было всё равно. Это она пришла ко мне. Это она мне мешает.

Впрочем, даже если со мной нет Акселя, надо всё равно пытаться ползти вперёд и писать новые миры. Творить в одиночку — слишком пусто. Слишком одиноко и холодно. И мне ничего не осталось кроме как обратиться к Сизости.

Работа с Сизостью — мрак. Аксель давал мне краски и энергию. А Сизость их только забирала. Цвета, силы, жизнь. Она приносила грусть, несчастья, болезни, трагедии. Её серый цвет наполнял мои истории, и они излучали безнадёгу. Спокойная, неяркая, тяжёлая безнадёга.

И каждая история оказалась клещом, которого я отрывала от себя. Большого, жирного, мерзкого, наполненного моей кровью.

У меня была анемия.

И мне казалось, что ничего из того, чем я занимаюсь, не даёт мне энергию. Только сон. А раньше в компании с Акселем мы могли выжить на 4-5 часов сна, оставляя кусочек ночи на истории.

И вот настал момент, когда мне всё осторчертело.

— Я иду искать Акселя! — сказала я в пустоту.

И пошла в неизвестном направлении, собрав с собой в шоппер обычный свой хлам.

Неизвестное направление привело меня на просёлочную дорожку возле дубравы. Точнее, это была искусственная лесополоса из дубов возле места, которое раньше было полем, а теперь стало лугом. Но традиционно продолжало называться полем. Словом, это место было мне отлично знакомо, и, если пройти дальше, можно было бы попасть в лесок над оврагом, где было куда симпатичнее, а ещё там росла луговая клубника, причём крупная.

Был день, возможно летний, хотя последний час, когда я себя осознавала, был вечерним и апрельским.

Впрочем, в совокупности всех случившихся обстоятельств, в этом не было ничего, что способно было меня удивить. Как было замечено выше, я стала менее восприимчива к положительным событиям и чудодейственной магии.

Идей, что делать, решительно не было, поэтому я просто пошла в сторону оврага.

И каким-то образом на дороге появился фактор, который сильно оскорбил моё чувство полного меланхолии одиночества. Там кто-то стоял. Возмутительно стоял и нагло осматривал горизонт!

Я-то была в обыкновенной серой кофте и обыкновенных синих джинсах, а вот кто-то мало того, что был почти во всём чёрном, так ещё в кепке, в капюшоне и притом с чёрной же маской на лице, как будто сейчас свирепствовал ковид. А не кое-что похуже. А ещё у этого кого-то был рюкзак, что меня, неосмотрительно взявшую шоппер, заставляло испытывать чувство неудовлетворённости своими практическими рассуждениями.

Словом, мне очень хотелось пройти мимо, для этого надо было идти по высокой и весьма шуршащей траве в нескольких (желательно в двадцати) метрах от спины этого кого-то, чтобы он точно решил: я не хочу привлекать его внимание.

К сожалению, внимание этого кого-то привлекалось.

— Хеллоу! — сказал он. Или она. Или оно. Верхнюю часть лица частично скрывает кепка, а нижнюю часть лица полностью скрывает маска.

— И вам не хворать, — отозвалась я, скромно и тихо перепрыгивая через муравейник.

— Чего ищешь? — спросило меня это нечто, хотя я очень очевидно и прямолинейно ничего не искала.

— Закладку, — ответила я. — С тем, под чем Кен Кизи писал "Над кукушкиным гнездом".

______________________

Это была моя предпринятая весной попытка вернуть себе вдохновение и силы писать. Хотя, возможно, надо было просто задуматься о смене таблеток, которую я осуществила лишь три месяца спустя. Именно после этого мне стало лучше и прежняя радость от писательства вернулась ко мне.

Слои

Человек состоит из слоёв. Как торт "Наполеон". Точнее, не весь, а его разум. Кора мозга. Неокортекс. Я поняла это, когда несколько моих слоёв оказались сорваны.

В кухне между посудомоечной машиной и тумбочкой очень удобное небольшое пространство. Очень удобное, чтобы сидеть на холодной плитке, прижав колени к груди и спрятав голову под бессильным сплетением рук.

Сорванные слои... Это ножом можно отрезать кусок, сделав аккуратный срез, где будут видны аккуратные коржи, перемежающиеся нежным сладким кремом. Тёмное и светлое. Как волокно поперечно-полосатой мышцы. Как дикая зебра. Как жизнь.

А руками только всё мнёшь. Крошишь, размазываешь. Портишь. Торт превращается в уродство, которое уже не так хочется есть, хотя он не изменился в составе и не превратился в тыкву или кирпич.

Чтобы смять слои разума, необязательно даже прикладывать руку...

Я взрослая. У меня красный диплом. У меня есть работа. Даже друзья. Тоже взрослые и с работой. Я больше не одинока, я больше не серая мышь, я могу быть счастливой, я чувствую свою значимость... И так далее, и тому подобное. Прекрасные установки. До того, как в твой слоёный торт вцепится чья-то немытая пятерня.

И вот ты уже... нет, ты всё ещё без диплома, но взрослая. Случилась очередная ерунда, из-за которой началась истерика. Потом все забыли об этом. Кроме тебя. Ты осталась сидеть здесь, между посудомоечной машиной и тумбочкой.

А вот тебе ещё нет восемнадцати. Ты вернулась из школы. Проблемы с классом. Тебя не то чтобы травят, но ты одинока. И когда ты хочешь поделиться этой проблемой, на тебя нападают.

Все забыли об этом. Но у тебя отложился этот слой.

А вот ты в средней школе. Тогда всё было очень весело. Жаль, не тебе. Каждый день — война за возможность не чтобы быть собой и иметь вес среди сверстников, а просто за покой и целостность твоих вещей.

Ты приходишь домой за защитой, но сквозь град ора понимаешь, что надо было сходить в магазин.

Ночь. Посудомойки пока нет, но тумбочка есть.

Слой за слоем... Срыв открывает старые воспоминания, которые, как ты надеялась, удалось утопить в креме.

Но торт — довольно хрупкая вещь.