Социальные байки
Тоннели для плоскоземельщика
Серёга с чувством полного удовлетворения откинулся на спинку кресла. Шах и мат, лузеры и рабы системы! Всю жизнь вам вдалбливали в головы лживые идеи о несущейся сквозь пространство жаркой звезде и крутящихся вокруг нее маленьких жалких шариках планет. Сиротливо несущихся вместе с горячей и яркой звездой сквозь чёрное пространство неведомо куда без смысла и без цели. Но он-то, Серёга с микрорайона Малые Фимки, он-то знает как все выглядит на самом деле!
Небесная твердь в виде купола бережно укрывает плоский блин Земли, омываемый по краям Мировым океаном. А чтобы драгоценная вода не выливалась с земельного диска, по краям его высокими сводами окружают горы-ледники...
И знания эти тайные раскрыли ещё давно учёные с НАСА, когда начали исследовать космос. Но рядовому быдлу продолжают скармливать сладкую пилюлю в виде высадки на Луне! Гадкие пиндосы-вредители, впрочем, он в них и не сомневался...
Серёга от возмущения так разволновался, что встал с кресла и быстро прошёлся по комнате.
Человечество - это сборище тупых баранов. Кто в свое время в ковид поверил и поставил себе по глупости опасные прививки? Человечество состоит из неисправимых дебилов, и только избранные способны перешагнуть через массовые мифы и открыть дверь в мир истины.
Минут десять назад Серега открыл свой профиль в одной известной соцсети и запустил ещё один ролик про настоящую Землю, такую, какая она есть на самом деле. Про небесный колпак, ледяные горы по краям Мирового океана и про плоский горизонт, который был бы невозможен, если Земля на самом деле была бы круглой...
И он будет делать это снова и снова, пока они не уверуют. У него особая миссия - забрать с собой в царство истины всех тех, кто ещё способен прозреть, у кого мозги ещё не до конца атрофировались от бесконечного потока лживой пропаганды.
"Дебил, Земля - это планета в виде шара, а у тебя вместо мозгов каша. Сразу видно как ты учился в школе!"
Ну вот, первый комментарий уже подоспел. Написанный рабом с промытыми мозгами и закрытым от истины сердцем. Но Серега не в обиде на глупого комментатора, он ведь знает, что восприимчивость к правде такой же дар как и дар предвидения и прочие дары. Он не для всех. Чтобы пелена лжи спала с глаз раба, он должен перестать быть таковым, что невозможно, если он раб по сути и с рождения.
Серёга грустно вздохнул и смельчаку, отважившемуся на наглый коментик, он тут же отвесил словесную пощечину:
«А ты всегда веришь тому, что пишут в пропагандистских ученибках? Тебе промыли голову, а ты и рад. Нет ещё ни одного настоящего доказательства того, что Земля круглая, кроме нескольких фотографий-фальшивок!»
«Как это нет?! А куча фоток с орбитальных станций? А спутниковые снимки? А снимок Земли с Луны?»
Серёга хмыкнул. Фото легко подделать. Видео? Голливуд. Анимация. Нет никаких доказательств тому, что Земля круглая, но разве рабу это что-то говорит?
«Преждк чем весь этот бред писать про спутники, загугли «снимки НАСА - ложь». Или зайди на сайт «плоская-земля.ком». Выучи сначала матчасть, а потом уж спорь!»
Раб по ту сторону соцсети заржал. Серёга физически ощутил вибрации от чужого смеха, несмотря на его отдаленность. Ему уже не в первый раз приходилось сталкиваться со скепсисом и упрямым желанием собеседника держаться за общепринятую ложь. Вот и сейчас он ощутил сомнение и насмешку, и интуитивно втянул шею в плечи как от неизбежного удара.
«Ну хорошо, умник! Объясни мне тогда, раз Земля плоская, а что же тогда по твоему Луна, Солнце и звёзды? Это такие перемещающиеся по колпаку маленькие фонарики?»
«Это хорошо, что ты признаешь, что я умный. Чувствуешь свое место, глупыш! Потому что только тупой может думать, что Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот. Если бы мы крутились вокруг Солнца, оно было бы постоянно в одной точке на небе, чего мы не наблюдаем. Потому что Солнце на самом деле перемещается по нашему небу с восточной части небесного колпака на западную и наоборот... Но для того, чтобы это осознать, нужны мозги. »
В дверь маленькой комнатки постучались:
«Сереженька, чай будешь? С твоим любимым печеньем, я как раз самое свежее купила!»
«Иду, мама, иду. Поставь чайник, а я тут пока с одним умником разберусь»
Мама открыла дверь в комнатушку и поморщилась.
«Ты бы окно открыл, сын. Воздух спертый, прям вообще дышать нечем.»
Серёга ласково выпроводил маму из личного пространства:
«Ты иди, мама, я сейчас, совсем немного ещё. Я тут снова ликбезом занимаюсь.»
Мама с пониманием в усталых серых глазах покинула комнату, и Серега снова обратил свой пристальный придирчивый взор на экран. Его скептичный глуповатый визави конечно же настрочил вполне ожидаемый ответ:
«То есть тебе даже не приходит в голову, что Земля крутится вокруг своей оси и это создаёт иллюзию перемещения Солнца по небу? Хотя да, о чем это я.» И ржущий, скалящий зубы смайлик. Ну естественно! Когда заканчиваются аргументы, начинаются издёвки и насмешки.
«Удивительно как ты все ещё на стуле держишься, при такой-то скорости, яйцеголовый шаролюб. Земля тогда вращалась бы так быстро, что ты бы давно истерся в порошок. Но ты живой, вон, тупые коменты строчишь! Признай, правду слышать неприятно, да?»
Уже давно остыл чай на кухне, заботливо выставленный в красивой фарфоровой чашке рядом с горкой любимого сережкиного печенья. Дневной свет сменился вечерними сумерками и ночной тьмой. Улеглись спать все в этой части маленького земного шарика, кроме Сереги и его противников, сцепившихся с ним в словесной битве. Но спустя пару часов спал уже и Серёга.
Обстановку в его комнате теперь освещал старый детский светильник, купленный мамой когда ему было ещё пять лет, в виде машинки с разноцветными колесами. Машинка стояла на полке возле компьютерного стола и подсвечивала висящую над полкой фотографию в разноцветной рамочке.
На фото можно было разглядеть пять фигур одноклассников с черными волосами и прилизанными косыми челками, распластанными по прыщеватым лбам над густо обведенными черным карандашом глазами. Подростки смотрели исподлобья на этот мир, а их губы сложились в грустные скептичные улыбки.
В центре группы стоял Толик, или Толяныч, как его фамильярно назвали кореша. Высокий и плечистый Толик был прекрасен как Аполлон. Его черные волосы украшали разноцветные пряди, а из левой брови и нижней губы торчал пирсинг.
Возле Толяна стояли его левая и правая рука Стасик и Владик, явно косившие под своего альфу, а с левого края группы, в самом конце иерархии сиротливо прижавшись к Стасику, находился счастливый обладатель этой комнаты.
Над групповом фото висело ещё одно, похожее на него, но с некоторыми отличиями. На нем уже были не подростки, а молодые парни, и с черным цветом волос они уже все распрощались. Стасик к тому моменту уже покинул группу, и его место занял Леха-натуропат. Толяныч здесь великолепен: его длинные густые волосы зачесаны назад а в ухе торчит огромный тоннель. Модная штука растянула мочку толяниного уха так, что ему бы в пору позавидовал любой африканский абориген. Но Толяныча такой ущерб, причиненный его холеному телу, кажется, не беспокоит. Он знает что он крут и смотрит с самоуверенной полуулыбкой на зрителя в упор.
Леха-натуропат уже закончил школу. Он на пару лет старше всех этих одиннадцатиклассников и может позволить себе самые дерзкие вещи. На его голове красуется хвостик, сложенный в маленькую дульку, а на груди лежит густая окладистая борода. Леха бороду свои очень любит, и расчесывает ее и усы каждый день по десять раз. И у него всегда с собой баночка с гелем на случай, если борода всё-таки запутается. У Лехи в правом ухе красуется такой же огромный тоннель как и у Толяныча, и можно даже предположить, что Толяныч слямзил идею у Лехи а не наоборот. Ещё два кореша на фото имеют тоже длинные волосы и по туннелю в ухе и ничем не выделяются из толпы. В крайнем левом углу картины ежится щуплая худосочная фигурка Сереги. И он единственный кто стоит без пучка на голове и без тоннеля, хотя его волосы уже спускаются почти до плеч, а в верхней части уха виднеется маленький блестящий пирсинг. «Сережка для Сережки», - подшучивают над ним кореша и смеются над его запоздалым следованием моде.
Так и было, Серёга никогда не успевал за всеми остальными, потому что мама запрещала, да и денег дома почти никогда не было. Он получил добро от нее на отращивание волос и на пирсинг, но тоннели мама встретила в штыки. Нет! Она не позволит своему сыну изуродовать себя! Это что же такое?! В эту дырищу можно целый сук просунуть, а если вынуть кольцо, то мочка уха повиснет безжизненной растянувшейся тряпочкой вдоль шеи. Ты дурак, мой сын?!
Маме было не понять, что тоннель сделал бы его крутым. Незаметный хлипкий Серёга набрал бы вес в сообществе, появись в его ухе эта модная штука Он приблизился бы на шажок к божеству в виде аполлоноподобного Толяныча, на него стали бы обращать внимание девушки. Но мама была категорична. Нет! И денег не дам на процедуру, даже не проси!
Затем последовали окончание школы и поступление в третьесортный вуз для проформы. На втором курсе Серёга устроился на подработку и наконец скопил денег на модную процедуру. Вечером, когда он пришел домой, мама посмотрела на его правое ухо и всплеснула руками: ну и дурость! Ты же, сын, сам себе сделал хуже да ещё и за немалые деньги. Ты же сам через год-другой побежишь зашивать этот злосчастный тоннель и на твоём ухе на всю жизнь поселится огромный некрасивый шрам.
И ради кого и ради чего ты это сделал? «Ради себя!» - горделиво ответил сын. «Ради себя, потому что я всегда хотел этот тоннель и теперь он часть моей личности! Я так самовыражаюсь, мама! Что здесь непонятного?»
Мама действительно не понимала, что выражал этот нелепый тоннель на ухе ее сына. Неформалом он никогда не был. Все модные веяния он подхватывал в школе от одноклассников и никогда не додумывался ни до чего сам, а тут вдруг тоннель!
«Ничего, сын! Когда ты закончишь институт и поймёшь, что тебе нужно устраиваться в офис на работу, ты сам побежишь как миленький зашивать этот дурацкий тоннель!»
«Нет, не побегу! Я всегда хотел этот тоннель и теперь наконец не стесняюсь самого себя! Я тот кто я есть и плевать хотел на мнение общества и на работодателей! Вот увидишь!»
Много лет уже прошло с момента того спора. Серёга успел уже сменить несколько офисов и пережить несколько несчастных влюбленностей. Его компашка из корешей распалась, а Толяныч уехал в Италию делать карьеру топ-модели и исчез из соцсетей. Его правая и левая рука уже обзавелись семьями и обрели некую бытовую стабильность. И только Серега все ещё живет в своей маленькой комнатушке с машинкой со светящимися разноцветными колёсиками и старой полкой возле компьютерного стола.
Сейчас он слегка посапывает, уютно свернувшись калачиком в своей постели и видит какой-то явно очень приятный сон. Его веки быстро дёргаются и иногда он порывисто вздыхает и причмокивает, как будто пьет молоко из детской бутылки. Тогда его уши начинают шевелилиться в такт причмокиванию, и на мочке правого уха становится заметен длинный аккуратный белесый шрам.
Урод
«Не трогай меня, мне больно!» Петя вжимается в стенку в попытке хоть как-то противостоять неизбежному. Ему бы убежать, но некуда. Дурацкая входная дверь в квартиру открывается изнутри только на ключ, а ключ находится как раз у обидчика в нагрудном кармане клетчатой байковой рубашки. Обидчик, Ваня, – старший брат Пети. И намерения у него сейчас совсем недобрые, если судить по сжатым кулакам и злобно–радостному выражению лица.
Ваня наносит удар по голове Пети и ещё один, в живот, тот пытается достать его в ответ ногой в пах. Ему это удается и на лице старшего братца появляется гримаса удивления и боли. Оно становится багровым от злобы, и Ваня обрушивает на тело Пети целый ураган ударов. Тот приседает и закрывает голову руками, чтобы хоть как-то защитить лицо и живот, и брат лупит его по всему телу без разбора, куда может дотянутся его рука и нога. Наконец Петя, получает последний удар по коленям и видит как мучитель уходит из квартиры, заперев за собой дверь.
Он знает: через пару часов старший брат вернётся домой с какой–нибудь шоколадкой в кармане скажет –На, держи! – и продолжит жить рядом с ним в одной комнате как ни в чем не бывало.
Это воспоминание из детства потом часто преследовало Петра Алексеевича, даже когда он стал владельцем одного и самых крупных ресторанов в городе, почетным гражданином и уважаемым семьянином.
Наверное потому оно было таким болезненным, что, будучи взрослым человеком, он не мог понять, за что его так бил время от времени старший брат.
В детстве все было гораздо проще и понятней. «Ты – урод, понял?» – приговаривал Иван, – «ты меня перед друзьями позоришь. Вечно путаешься под ногами со своими игрушками, просьбами, а надо мной потом ребята смеются. Урод!»
И Петя искренне верил в то, что он урод. Он подходил к зеркалу и пытался рассмотреть, что же в нем такого уродливого, за что его можно даже бить.
Но отражение не выдавало ему ничего для хоть какого-то внятного анализа внешности. Петя видел живот-руки-ноги-лицо, все как у других людей, но определить степень своей некрасивости он не мог.
Тогда он обращался к родителям, и мама уверяла, что он самый красивый мальчик на свете, ее мальчик, а ее мальчик не может быть некрасивым. И она пыталась обнять и поцеловать его в макушку. «Мамаааа!» – возмущённо вскрикивал Петя и высвобождался из ее цепкий объятий.
Отец на вопрос сына покровительственно трепал его по голове и говорил с ухмылкой что-то наподобие «мужчина должен быть не красивее обезьяны». Иногда он мог отвесить ещё и лёгкий подзатыльник, мол, все норм, парень, чего ты!
Петя не обижался конечно, он понимал, что папа это делает любя. Но вопрос с внешностью оставался неразрешенным, как и с насилием над ним. Мама на жалобы Петра кокетливо взмахивала руками и восклицала: «Ребята, ну хватит драться! Неужели вы, родные братья, не можете договориться полюбовно и не устраивать тут не пойми что!» Отец даже и этого не делал. Он был уверен в том, что решать свои вопросы с помощью кулаков –это нормальная мужская практика и полезный навык для выживания в дикой социальной среде.
Папа совсем не хотел учитывать большую разницу в возрасте между братьями, критически важный момент, отделяющий благородную борьбу двух условно равных от простого избивания слабого сильным. Между братьями была разница в пять лет, старший брат начал распускать руки когда младшему было всего восемь лет.
Петя со временем привык к побоям. Он знал,что брат не сможет долго вымещать на нем свою злобу, что он скоро вернётся к нему с шоколадкой или очередным киндером, купленным на ценные карманные деньги, притихший и как будто обмякший, протянет ему презент, и жизнь в комнате снова пойдет своим ходом.
Но вот к «уроду» привыкнуть Петя так и не смог. И Петр Алексеевич также не смог.
Когда Ивану исполнилось пятнадцать лет, он перестал бить младшего брата и даже перестал называть его уродом. Но было уже поздно. «Урод» был тем самым волшебным ластиком, который в восемь лет вытер изображение Петра из зеркал и сколько тот потом ни старался нарисовать свой новый образ, у него так ничего и не получилось.
«Урод» забрал у Петра лицо и запустил свою искажающую реальность паршивую лапу во многие аспекты его бытия. Петя рос тихим и забитым мальчиком, без друзей и ярко выраженных хобби. Он не гонял в футбол с мальчишками во дворе и не посещал спортивную секцию, не выделялся на уроках и даже не пытался понравиться учителям, чтобы улучшить свои оценки. Школу он закончил с посредственным результатом и поступил в экономический вуз не «по велению сердца», а по указке родителей. С девушками у него тоже дела не клеились. Они быстро догадывались, что у это вполне симпатичного и тихого парня на самом деле нет никакой уверенности в своих силах и аккуратно исчезали из его жизни.
После каждой неудачи, или просто под плохое настроение Петр подходил к зеркалу, стучался лбом о его холодную и мертвую поверхность и раздражённо проговаривал: «Ну же, урод, не будь тряпкой! Соберись!», но облегчения не получал и шел покупать себе очередную бутылку пива.
После института Петя устроился официантом в кафе и подсматривал за сидящими за столами людьми. Разнообразная и шумная социальная жизнь как будто обтекала его со всех сторон, а он стоял посреди этого потока уродливым и одиноким островом.
В должности официанта он проработал четыре года и даже не пытался улучшить свое положение или найти работу получше. Однажды Петр обслуживал одного из постоянных клиентов. Когда заказ уже стоял на столе, и он собирался уходить, клиент попросил его задержаться на несколько минут и присесть за стол. Петр повиновался и тот удивлённо вскинул бровь:
«Разве ты не знаешь что персоналу нельзя сидеть за одним столом с клиентами?»
«Извините», промямлил Урод, и сразу встал из-за стола со спущенным румянцем на щеках.
«А за что ты извиняешься, ведь я сам пригласил тебя сесть за стол, – улыбнулся гость, – у тебя было два приемлемых решения как выкрутиться из этой ситуации. Первое решение – спокойно отказаться от приглашения и сослаться на правила заведения, второе – проигнорировать правила и сесть за стол в качестве исключения из уважения к клиенту его просьбе. Ведь ты же знаешь кто я?»
Петр отрицательно покачал головой. Он думал о том, что прокололся, его уволят, и вся стабильная жизнь последних лет покатится под откос.
«Я владелец этого заведения, и все в нем работают на меня. Ладно, пойдем прогуляемся до кабинета твоего шефа.»
Клиент встал и оказалось что он очень маленького роста. Не просто невысокого, а почти на грани с той областью человеческого бытия, когда нормальная жизнь резко обрывается, и человек соскальзывает в темную и мучительную пропасть генетических патологий. Но владелец кафе казалось этого не замечал. Он шел спокойно и уверенно как человек, осознавший свою силу.
Петр последовал за человечком до кабинета руководителя. Затем он послушно сидел в чёрном кожаном кресле и слушал как тот просит бухгалтершу Людочку принести его личное дело. Через пять минут коротышка листал в папке , а Петя думал о том, что ему придется искать новое место.
«Тут на копии твоего диплома написано, что ты изучал экономику предприятия. Зачем же ты уже четыре года работаешь официантом, когда у тебя есть диплом? Почему ты не попытался устроиться экономистом или хотя бы менеджером продаж?»
Петр пожал плечами. Ему казалось, что его нигде без опыта работы не возьмут.
«Почему ты так уверен в том, что тебя нигде не возьмут?»
«Потому что я – урод», вырвалось из глубины души Петра. Как-то совсем нечаянно вырвалось, так что он и сам не ожидал, что произнесет подобное вслух.
Коротышка рассмеялся: «Урод?! Где ты видишь урода? А ну вставай, я тебе сейчас покажу какой ты урод!» Они вышли в фойе и встали напротив большого напольного зеркала в позолоченной раме. Петр сначала увидел своего визави, маленького, щуплого, с лысиной и крючковатым носом, затем он перевел взгляд на стоящего рядом с ним человека и впервые увидел себя.
«Ты видишь здесь в зеркале хоть одного урода? Я не вижу. Их здесь просто нет. Нет и точка.»
Затем коротышка рассказал Петру о своей жизни. О том, кок она была очень долго посвящена преодолению физических особенностей, саморазвитию и анализу. О том, как владелец кафе потратил свое ценное время на активное выстраивание своей линии жизни, через неверие и насмешки окружающих.
«Мне все давалось гораздо тяжелее чем другим. Учеба, дружба, работа, ведение бизнеса, – продолжил коротышка, – учителя в школе меня недолюбливали, одноклассники презирали, в институте я постоянно слышал насмешки в свою сторону. Я долго не мог найти свою первую работу, потому что ни один работодатель не хотел связываться со мной. Даже когда я поднялся и обзавелся своим первым кафе, мне было довольно тяжело найти партнёров, которые воспринимали бы меня всерьез. Мне пришлось выгрызать у этого мира свое место под солнцем, чтобы стать тем кто я стал. И я не урод. И никогда им не был.»
Затем владелец кафе подозвал Людочку и выдал ей какое-то распоряжение. Когда она ушла, он сказал: «Я тебе окажу большую услугу, хотя ты меня сейчас и не поймёшь. Ты уволен. Ты не будешь работать официантом. Бери свой диплом, вспоминай все, чему тебя обучали в твоём институте и дуй на биржу труда. А чтоб ты с голоду не помер, тебе выплатят наперед в полном объеме твое отпускное пособие и увольнительные.»
Через полчаса, забрав свои личные вещи из подсобки и попрощавшись с остальными работниками кафе, Петя-урод вышел в большую жизнь и стал тем кем стал. К тридцати восьми годам он уже сам владел небольшой сетью ресторанов в городе и уже давно не был Петей, а Петром Алексеевичем. Но время от времени, оставаясь наедине с самим собой, он вспоминал про урода внутри себя и тогда к нему приходило горькое осознание того, что тот никуда не делся. Он сидел все там же, забившись в дальний угол его души и ждал своего часа.
И когда этот час наступал, в минуты слабости или сомнений, Петр Алексеевич подходил к зеркалу, бился лбом о его холодную, мертвую поверхность и раздражённо вскрикивал: «Соберись, урод!»
Блогер-путешественник
— Дядя, а где это ты?
Саша Кисс задумчиво смотрел на свой пост в одной известной соцсети, на счётчики лайков и комментов и чувствовал разочарование. Нет, с постом было как раз все в порядке. На глянцевой и подозрительно гладкой и сочной фотографии красовался он, Саша Кисс, известный блогер-путешественник в обнимку с аборигеном из далекого Непала.
На днях Саша вернулся из путешествия в Гималаи в свой серый родной город, чтобы слегка отдохнуть от череды поездок по чужим странам. Ему это было очень нужно. Представьте, вы в магазине парфюмерии обнюхались разных духов и вот перед вами на полочке стоит залапанная баночка с выдохшимися кофейными зернами. И вы тянетесь к ней, родной, чтобы втянуть после замысловатой экзотики этот предсказуемый, знакомый запах и расслабиться.
Вот и Саша любил возвращаться на месяц-другой домой. Там он на контрасте ощущал полноту собственного бытия и подпитывался лёгкой снисходительной жалостью к свои бывшим одноклассникам, друзьям и знакомым, барахтавшимся в серенькой обыденности.
В последнем путешествии Саша совершил восхождение на Эверест, ну или почти совершил. На самом деле он добрался до базового лагеря у подножья горы, где все было организовано предприимчивыми шерпами не хуже трехзвездочного отеля. Там он неделю жил в палатке, но с личным поваром, и чувствовал себя частью смелой международной публики, готовой рискнуть жизнью и двадцатью тысячами баксов ради покорения суровой заснеженной вершины.
Саша болтался по лагерю, и делал фото для соцсетей, потому что он ехал в Гималаи с конкретным и четким намерением. Потому что Саша Кисс подвергал романтику дальних странствий быстрой и неукоснительной монетизации.
Саша был блогером средней раскрученности. Последние восемь лет своей жизни он потратил на то, чтобы его захудалый аккаунт с сотней подписчиков превратился в настоящий агрегат по извлечению дохода из разного контента. Все, что Саша видел, слышал и щупал, он перемалывал на фарш из баблоса и всеобщего внимания.
Он объездил все континенты. Ел манго в Бразилии и страдал от диареи в жаркой Индии, восхищался старыми замками Европы и деланно пугался на камеру при виде австралийского паука. Он побывал даже на Антарктиде и вживую увидел колонии королевских пингвинов. Саша Кисс жил на полную. Он находился в постоянном движении как неутомимый современный Одиссей, с той разницей, что в его версии не был кровожадных сирен и циклопов, а было сидение бизнес-класса и вечный могущественный лайк.
И вот Саша Кисс смотрел на свой пост, за три часа набравший пятьдесят тысяч лайков, и чувствовал какую-то странную пустоту внутри.
За три дня до этого он столкнулся у входа в супермаркет со своим давним институтским корешем Толяном и тот пригласил его к себе в гости, просто так, посидеть, поболтать о былых институтских годах. Саша плохо помнил Толяна, но со скуки согласился.
Как Саша и ожидал, жил Толян неинтересно. К тридцати пяти годам он оброс ипотечной квартирой, невзрачной женой, тремя детьми, младшему из которых было всего два года, старой облезлой собакой породы «дворняга», убитой дачей, стабильной но не перспективной работой и друганами из рыболовецкого товарищества, с которыми Толян любил зависать раз-два в месяц.
Толян суетился и по негласным законам гостеприимства пытался все время угодить гостю, чтобы тому было удобно, интересно и вкусно. Его жена Ирина приготовила плов и салат и поставила на стол разные закуски.
«Ты не возражаешь?» — Толян махнул рукой в сторону детей. Конечно Саша не возражал, и Ирина посадила детей за общий стол и села рядом с мужем.
Наверное какой-то злой волшебник не очень любил удачливых блогеров-путешественников и из зависти что-то подложил в сашин стакан с водкой. Или прошептал могущественное заклятие. Потому что чем дольше Саша Кисс сидел за общим семейным столом, тем грустнее ему становилось.
Толян, серый и неинтересный Толян, за десять лет своего существования оброс родней, социальными связями и имуществом как ветхозаветный патриарх. По сути у него было все для счастья и без всяких Гималаев. И пока он, известный блогер Саша Кисс мотался по свету, простой Толян занимался благим делом жизнеустроения. Сотни, тысячи толянов обогнали его в этой эстафете, а он, Александр Сиротенков, этого даже и не заметил.
И даже если он сейчас все начнет с нуля, найдет жену, купит дом, осядет и обустроится, уйдут годы, прежде чем он нагонит Толяна.
— Дядя, а где это ты?
Маленький двухлетный сын Толяна вмешивается в разговор взрослых, пока Саша хвастается своими путешествиями и свайпает фоточки одну за другой. Саша смотрит ему в глаза, грустно улыбается и по-отечески хлопает по плечу:
— Неважно.
Чашка кофе
Ультрасовременный агрегат стоял на обшарпанном кухонном столе и отдавал холодным стальным блеском. От него хорошо пахло свежесваренным кофе, как и от чашки под металлическим стилизованным краником.
В агрегате что-то щелкнуло, и последние капли жидкости упали в чашку. Вова добавил в нее сахар и задумчиво начал размешивать ее содержимое блестящей липкой ложкой.
По телевизору шел блок рекламы, и Вова воспользовался паузой чтобы приготовить себе очередную порцию элитного напитка. Кофе можно было по-настоящему гордиться, ведь это была не вонючая растворимая дрянь из пакетика, которой травят себя низкоранговые бичи, а настоящая арабика из недавно прожаренных и заботливо упакованных в круглые подушечки зёрен.
Вова отнес чашку с благородной коричневой жидкостью назад к телевизору. Реклама заканчивалась, и за нею шел блок новостей, а новости пропускать Вова не хотел.
Только малограмотное быдло не интересуется тем, что происходит в мире, а он не такой. Любой мало-мальски образованный и духовно развитый человек знает: новости очень важны для понимания разных глобальных процессов, от колебаний на фондовой бирже до войн в Африке и наводнений в Пакистане.
Вова просмотрел сегодня уже три новостных выпуска, этот будет четвертым. И для каждого из них он проделывал поход на кухню за очередной чашкой кофе. Плюс две чашки для детектива, ещё одна для шоу, где разные прохожие попадали в курьёзные ситуации на фоне закадрового смеха. Итого – семь чашек за восемь часов, включая эту, стоящую на небольшом придиваннном столике возле пепельницы с окурками.
За стеной послышались грохот и ругань. Опять соседи балуются. Вот не могут люди жить в любви и согласии! Зачем тогда женятся, ей-богу не понятно.
Когда Вова переехал в эту уютную двухкомнатную квартиру в современном таунхаусе, его не предупредили, что стены в нем сделаны из картона и что у него такие шумные и конфликтные соседи. Костян, здоровый амбал с волосатыми руками и Маринка, молодая, симпатичная, но уже замученная девушка, жили как раз за стенкой, на которой висел двадцатидюймовый экран телевизора. Когда они ссорились, стена дрожала вместе с экраном, и Вова в такие моменты очень злился.
Вот и сейчас шум из-за стены вторгался в его комнату наглым непрошеным гостем. Боже, как они надоели! Вова сел на продавленный диван и взял пульт. Ничего, сейчас он сделает звук погромче и попытается сконцентрироваться на новостях. Глоток из чашки, ещё один глоток... Кажется соседи успокоились и можно спокойно смотреть репортаж об очередном погроме в Париже.
Чего не хватает этим эмигрантским чертям в Европе? Непонятно. Приехали на чужую землю и права качают. Мало их дубинками бьют что ли? Травматом их надо, травматом! Будь его воля – он бы вообще заменил резиновые пули на настоящие и тогда эти тараканы у него бы поплясали!
Из-за стены снова раздался грохот, и раздражённый Вова некрасиво выругался. Затем он сделал пару глотков из чашки, выключил звук телевизора, подошёл к стене и прислушался.
Волосатый Костян обзывал жену самыми некрасивыми выражениями и обвинял в том, что она плохо убирает в квартире и не следит за Никитой, своим пятилетним сыном. Марина упрекала мужа в неуважении к себе и сыну и грозилась собрать вещи и уйти из дома.
«Ну и уходи, шлюха! Давай, бегом за чемоданом и катись на все четыре стороны. Только кому ты будешь нужна с прицепом, дура!»
Вова аж поморщился от отвращения. Какое мерзкий тип этот Костян! Наглый, грубый, и воняет от него постоянно водярой. Зачем Маринка вышла за него – непонятно. Хотя нет, как раз-таки понятно, хотела отца своему «прицепу» наверное. Иначе такая как она никогда бы не позарилась на Костяна, будь у него даже во владении дворец, а не двушечка на окраине города.
Голоса за стеной усилились и и вслед за руганью послышался громкий хлопок, насчёт происхождения которого у Вовы не было никаких сомнений. Ещё хлопок и ещё один. Маринка жалобно завыла и видно повалилась на пол. Звуки ударов и вытье не прекращались, и Вова решил наконец принять ванну.
Он пошел в ванную комнату, захватив с собой чашку с кофе. Не пропадать же добру!Вова никогда не жалел денег на хороший, качественный кофе и покупал его не дешевле чем по 35 долларов за упаковку. Пить дешёвый кофе – себя не уважать, а уважать себя Вова хотел.
В теплой ванне хорошо было дремать и мечтать или вспоминать прошлое. Вова расслабленно лежал в ласковой воде и иногда протягивал руку к небольшой полочке за чашкой. Он отпивал по глотку уже давно остывшего кофе и думал. Знатные когда-то были деньки! Когда-то он был молод, учился в универе на экономиста и имел кучу баб. Отец снабжал его исправно деньгами во время затянувшегося студенчества, а затем и обеспечил его теплым местечком в своей фирме. И все было бы хорошо, если бы родитель скоропостижно не ушел в мир иной, оставив семью ни с чем, кроме долгов и вот этого дешёвого танхауса на городской окраине.
С фирмы Вову поперли, но к счастью он успел вовремя вложиться в биткойны и эфириум, и эта случайно удавшаяся инвестиция позволила ему жить относительно безбедно последние десять лет жизни.
Вова счастливо улыбнулся. Да, он парень не промах и твердо стоит на ногах. И на кофе может не экономить.
Вова выпил остаток коричневатой жижи и решил, что пора заканчивать с ванной. Он встал и почувствовал как капли стекают вниз и оставляют на его теле свои влажные следы.
Через минуту он вышел к дивану и посмотрел на настенные часы: он провел в ванной целые пятьдесят минут. Вова не удивился, дело для него было вполне обычное.
За стеной продолжалась семейная драма. Костян громко рычал на свою жену, и, прислушавшись, Вова услышал сплошной мат. Женский голос был очень тихим и как будто жалостливым, как будто Маринка о чем-то умоляла или просила. Затем послышались ещё удары, и у Вовы появилось острое желание пройти на кухню к агрегату.
Футуристический дизайн кофемашины очень радовал глаз и намекал на премиальность продукта. Вова достал чистую чашку из шкафа, подставил ее под краник, плеснул воды в резервуар, положил под с кофе внутрь специального отсека и нажал на кнопку...
Спустя три чашки кто-то постучался к Вове в дверь:
«Полиция, откройте, опрос свидетелей!»
Вова открыл дверь и почувствовал тупую, неясную тревогу. Со слов полицейского агрессивный сосед избил свою жену до неузнаваемости, запер в квартире и поехал забирать в нетрезвом состоянии пасынка из детсада. Жертва пыталась выбраться из квартиры и призывала соседей помочь ей выйти оттуда или позвонить в полицию, потому что Костян отобрал у нее и ключи, и телефон.
Но никто не откликнулся на ее крики, поэтому она доползла до окна и из-за решетки начала обращаться к прохожим. Наконец кто-то обратил на нее внимание и вызвал полицию. Не слышали ли Вы какой-то шум из-за стены, словесную перепалку например?
Вова отрицательно покачал головой. Нет, все было тихо, и он ничего не слышал. Полицейский внимательно посмотрел ему в глаза, покачал головой и вышел.
Вова постоял в прихожей, тяжело вздохнул и пошел на кухню за чашкой кофе.
Голодные дети Африки
Возле миссии ООН неподалеку от Могадишо было шумно. Худые и низкорослые женщины в пестрых никабах столпились перед дверьми в ожидании своей порции гуманитарной помощи. Рядом с ними стояли их дети: такие же худые, с проступающими скулами на истощенных темно-шоколадных лицах. Самые маленькие из них выглядывали, как кенгурята, из пестрых платков, повязанных на материнских животах.
В стране который год царил голод, вызванный войной и небывалой засухой, и люди специально откочевывали поближе к миссии, в надежде прокормиться хоть какое-то время за счёт гуманитарной помощи.
Еды на всех не хватало, и руководством миссии было принято непростое решение уменьшить объем помощи на каждого. Меньше воды, меньше зерна, меньше хлеба. Люди роптали, но терпели, потому что меньше хлеба – это все же лучше чем голодная смерть, к тому же возле миссии было относительно безопасно и бойцы из воюющих кланов обходили ее стороной.
Молодой парень по имени Жора работал в миссии уже второй год и считался среди местных своим. Почти каждый день он стоял на раздаче гуманитарки и заглядывал в голодные глаза женщин, детей, стариков.
Вот уже два года он бок о бок жил с человеческим горем и за это время успел изрядно закалиться. Его трудно было уже чем-то удивить, ему казалось, он уже увидел все.
Однажды за очередной порцией хлеба к нему пришла одна молодая негритянка с сыном. Ребенок семи лет еле-еле волочил свою левую ногу, и выглядела эта нога очень неважно, распухшая, с гангренозной синевой. У мальчика был жар, и он явно нуждался во врачах.
Когда женщина подошла к Жоре за своей порцией еды, он сказал ей об этом. Он произнес на ломаном сомалийском: «ваш сын болен, почему вы не отвели его ко врачу сразу как заметили рану на ноге?» Женщина начала уверять его в том, что ещё вчера сын был абсолютно здоров, а беда с ногой произошла только сегодня. И она уверена, что все пройдет к вечеру!
Жора знал, что женщина лжет, и он знал, что к врачу она его добровольно не поведет. Потому что так было здесь заведено, на этой пустынной, жаркой и сухой земле.
Жора посмотрел на остальных детей этой женщины. Трое мал мала, и последнему нет и года. Жора вызвал ещё одного работника миссии и тот почти принудительно отвёл женщину с детьми в медблок.
И таких случаев набралось за два года уже достаточно. Жора старался не впадать в ненужную жалость, но и черстветь душой, несмотря на закалку, он тоже не хотел. В нем сидел какой-то решительный сознательный отказ вовлекаться в область зла, становиться его союзником или молчаливым и равнодушным наблюдателем. Он старался сохранять в себе искру служения людям, не терять веру в добро и справедливость. Иначе все было не нужно, все было тогда зря.
Но сегодня он чувствовал себя так, как будто кто-то выбил у него табуретку из под ног и оставил барахтаться в смертельной петле.
Сегодня Жора получил известие, что его единственный родственник, родной дед, который его вырастил и заменил ему родителей, умер в своей квартире от инфаркта. Он пролежал там две недели, пока соседи не почувствовали трупный запах и не сообщили в полицию.
Сколько себя Жора помнил, дедушка Леша всегда был рядом с ним. Когда родители Жоры погибли в аварии, ему было всего четыре года, и дедушка стал его единственным опекуном.
Он провел Жору сквозь восемнадцать лет его жизни, кормил, поил, помогал с домашкой в школе, утешал как мог, когда Жоре было плохо и радовался, когда Жора добивался в чем-то успеха.
И вот его внук-сын раздавал еду голодным детям Африки, а он лежал в квартире на полу, распухший, с лопнувшим животом, и никому до него не было никакого дела. Ни одной души рядом не было с ним, когда он умирал. Может он даже звал на помощь или безуспешно пытался добраться до телефона, ловя от удушья воздух, как рыба, выброшенная на берег.
Жора об этом уже никогда не узнает, потому что его не было рядом.
И эта мысль не давала ему покоя, жалила как ядовитая гадюка целый день. Жора знал: ответственность начинается с ближайшего окружения и забота о близких в приоритете.
Он ведь знал, что дедушка его довольно тяжело болен? – Знал. Знал, все понимал и тем не менее оставил, выбрав другой предмет для заботы.
С математической точки зрения его выбор был правильным: один больной дед против сотен детей с грустными блестящими глазами, один инфарктник против множества голодных, но, если посмотреть на ситуацию под другим углом, то... Не произошло бы никакой трагедии в жарком Сомали, если бы Жора потратил пару лет своей драгоценной жизни на больного родственника. А место, которое занимал Жора в миссии, просто отдали бы кому-нибудь другому. Незаменимых нет, а совесть каждому дана в единственном экземпляре.
Жора доработал до конца смены и вышел на улицу. Пустынный пейзаж с многочисленными палатками беженцев заливали красные лучи уходящего к горизонту солнца. Поток горячего воздуха, поднимавшегося от песка, заставлял дрожать все предметы. Волнообразно искажались усталые фигурки женщин и детей и листва на редких пальмах.
Жора был в своих мыслях не в жаркой Африке, а далеко среди серых многоэтажек северного города, там, где почти всегда идут дожди. Там, где у людей на лицах можно прочитать неприветливую отчужденность и равнодушие.
И вот он, уже тринадцатилетний мальчик, поднимается по ступенькам на четвертый этаж родной пятиэтажки, открывает дверь, а дедушка Леша уже там, поджидает его с готовым ужином. Сегодня выходной, и Жора почти весь день провёл на улице с мальчишками во дворе. И вот он радостно уплетает макароны с яйцом и думает о том, что сейчас ему будет позволено порубиться с пацанами в Майнкрафт.
Дедушка включает старый телевизор. Он хочет посмотреть блок новостей на восемь часов и узнать что происходит в мире, но канал почему-то слетел, и на деда смотрит пустой белый портал в никуда. Тогда он протягивает пульт Жоре: мол, найди нужный! Жора нажимает на кнопки и соскакивает на канал с документалкой. Он видит на экране маленького ребенка с распухшим животом и очень худыми руками и ногами и блестящими черными глазами на истощенном лице.
Репортёр проходит мимо выбеленных мазанок с дырами вместо окон и рядами женщин с худыми детьми и бодрым голосом рассказывает о том, что в этом году в регионе ожидается ещё больше детских смертей от голода. По приблизительным оценкам сто тысяч!
Какая-то международная организация занимается подсчётом потенциальных жертв, делает прогнозы, и эти прогнозы звучат как чудовищный план. Репортер подходит к голодному ребенку, и оператор показывает его лицо круглым планом. Жора всматривается в глаза ребенка и видит в них равнодушие обречённого. Как будто ему самому уже все равно, получит ли он сегодня что-то на ужин или нет.
Жора смотрит передачу как заворожённый, но тут дедушка возвращается с кухни, выхватывает из его рук пульт и переключает канал.
«Зачем ты смотришь такие вещи!» –дед фактически кричит – «Какое тебе дело до голодных детей Африки! Ты не можешь помочь всем, это невозможно, да и не нужно. Эти африканцы размножаются как тараканы среди кухонных отходов. У них там бабы рожают по десять детей, и если один - два умрут, они ещё пятерых родят, им это гораздо проще, чем заботиться о тех, кто у них уже есть. Тупые, неразвитые люди, что с них взять!»
Жора не узнает дела. Он как будто прозревает, как будто впервые видит ненависть, злобу, презрение, эгоизм и все в одном человеке... Любимом человеке.
Дед продолжает: «Да, невозможно помогать всем! Ты не спасёшь всех сирых и убогих, поэтому ты должен думать прежде всего о себе и своих близких. Вот когда у тебя появится семья вот о них и думай! А об этих пацанятях пускай государство заботится. А ещё лучше – мировое правительство со своими шавками из ООН. А то расплодили специально нищету в Африке и хотят, чтобы кто-то другой брал за них ответственность. Нетушки!»
Надо же. А ведь Жора почти забыл об этом разговоре многолетней давности.
В самом деле, думать надо прежде всего о себе и о том, что является именно для тебя важным. Например желание помочь голодающим детям Африки.
Жоре стало от этой мысли даже как-то легче, и он быстрее зашагал домой.
И ещё кое-что:
Перед тем как покинуть деда и уехать в Африку он узнал, что у того была первая семья. Женщина с ребенком, его сыном, которых он оставил в ранней молодости и о которых забыл. Сын,уже взрослый пятидесятилетний мужчина, даже встретился с ним и рассказал ему эту историю...
Когда Жора дошел до общежития, ему уже было почти не больно. Огромная ноша ответственности за деда лопнула как воздушный шарик, и вместо нее в его душе осталась лишь пустота.
Сейчас он отдохнёт в своей комнате а завтра... завтра его ждут голодные дети Африки.
Романтик
Сережа, щуплый интеллигент-филолог, сидел на заднем сидении старого и пыльного автобуса, ехавшего из милионника в родную для Серёжи глухомань. В автобусе сильно воняло бензином, или солярой и ещё бог знает чем, о чем Сережа не знал, ибо гуманитарию необязательно вникать в классификацию горюче-смазочных материалов, если он и дальше собирается кататься на вонючих автобусах.
Сережа пытался сосредоточиться на своих мыслях, но постоянное мелкое дребезжание вторгалось в его сознание и не давало спокойно мыслить. А ещё эта полуржавая железяка время от времени испытывала конвульсии на рытвинах и кочках. Но не это так сильно раздражало Серегу и оскорбляло его художественное нутро. С монотонным скрежетом железа можно было как раз свыкнуться, как необходимым злом, в обмен на лица родителей и вид родного дома.
Было ещё нечто, что заставляло тихого интеллигента мысленно проклинать автобус и себя за то, что он вообще в него сел, а главное – ни о чем не подозревающего водителя. Нет, не подумайте ничего плохого о водителе! Водитель как раз был великий терпеливец и гуманист, и автобус вел он аккуратно. Но был у него один маленький изъян, вернее даже не изъян, а невинное но раздражающее хобби: водила очень любил слушать шансон.
И сейчас Сережа, морщась, слушал душевную историю о том, как лирический герой шансонного произведения делит камеру с блатными и мечтает о свободе, где каждый будет друг другу как минимум не враг, не то что здесь, где каждый ходит с заточкой:
«Эх свобода, эх свобода,
Век тебя мне не видаааать,
И ходит где-то там моя зазноооба,
Моего сыночка мааать!» –
надсадно пел с характерной хрипотцой мужской голос.
И Сережа с врождённой интеллигентской брезгливостью представлял себе урку с петушачьими повадками и вонючую душную камеру с бегающими по постельному белью вшами.
А в это время водитель Василий мечтал наяву. И там, в мечтах, на сцене чужой жизни, он был больше не Василий, папин сын, которому этот драндулет, а вместе с ним и нелюбимое дело, достались по наследству. Там, в своем собственном кино он был брутальным и благородным мускулистым Робином Гудом, попавшим за решетку по ложному обвинению местного (лорда) чинуша. И вот он, ладный, мускулистый и весь в красивых наколках с куполами на груди отбирает цигарки у зарвавшегося блатняка и раздает их нуждающимся.
И его уважают все, и даже надзиратели приглашают его иногда в свою коптерку угостить чем-нибудь покрепче чифиря, но Василий знает:
«Ты, начальник, мне не заливай,
Про теплую работу в медсанчасти,
Своих в обиду я не дам,
Я - зэк, но я принципиальный!»
«Твою ж мать!» – руганулся про себя интеллигентик на заднем сидении. Пошлый текст, помноженный на бездарное исполнение вызвали у него приступ эстетической тошноты. Может потому, что Серёжа был мнимым романтиком и не видел свет глазами настоящего ценителя асоциальной жизни. И пока Серёжа мысленно бился в эстетических конвульсиях, Василий на автомате крутил баранку, обмотанную старым растрескавшимся дерматином, и в его голове чередой проносились самые яркие в его жизни образы:
Тайга. Три человека стоят на возвышенности, смотрят вдаль, и среди них он, Василий, теперь – беглый зэк.
«Я свободу ни на что не променяю,
И лучше смерть от пули ментовской,
Чем жизнь в бараке за решеткой,
Ведь там погибнет парень молодой...»
Василий смотрит на бескрайние леса и полоску реки, уходящую за горизонт, и чувствует, как волосы прорастают сквозь лысину на его бритой голове. Но он в этот момент думает не о зудящей лысине и не искусанной комарами шее, и даже не о том, что заканчивается скупой запас еды на троих. Он думает о НЕЙ, своей зазнобе. Заждалась она его наверняка, истомилась, поди! А может, и не ждёт уже. А он все равно нарвет сирени и постучится в ее дверь.
Сережа на заднем сидении еле сдерживался чтобы не заорать. Шансон - настоящая пытка для любого неромантика, а если у человека ещё присутствует и образовательный балласт, то тут только зажать уши, поджать свой трусливый интеллигентский хвост и...терпеть. Вот Серёжа и терпел как мог.
А в это время в сердце Василия разыгрывалась настоящая драма:
«К тебе я шел с самого Магадана,
Питался лишь одной корой,
об одной тебе я думал непрестанно,
И вот ты стала су...й ментовской...»
Василий так разволновался, что даже не услышал, как бабуля с клетчатой сумкой попросила остановить автобус у подгнившего деревянного козырька сельской остановки.
Ему было не до бабули. Его любовь, его женщина, не дождалась его и вышла замуж за мента. И вот он, Василий, стоит на пороге ее дома с наломанными ветками сирени и видит как его родной сынок подбегает к чужому мужику и называет его «папой».
Кровь в глаза, нож, удар...
«Да, я сяду, сяду на пожизненный,
Но ты останешься со мной,
Ведь сын у нас, нам Богом посланный,
Связал навеки нас с тобой!»
Тут Серёжа не выдерживает и взрывается как перегретый филологический котел. А когда филологический котел взрывается, то в стороны как правило летят осколки обсценной лексики, или, выражаясь языком народных масс, трехэтажный мат.
«Водитель, е...твою мать, как меня уже ... твой ср...й шансон!!! Засунь его себе в задницу! Почему ты без разрешения пассажиров ...шь нам всем тут мозги своим вонючим шансоном?! Какого...?!»
Все пассажиры в ужасе притихли, а Василий втянул голову в плечи. Он был культурным и тихим человеком и не любил скандалистов. Он включил радио, нашел частоту «ретро ФМ», и в лицо Сережи мощным аудиопотоком ударил «Модерн Токинг».
О любви
В семь часов вечера в офисе на десятом этаже никого нет, кроме двух застывших мужских фигур. Вмонтированная в потолок неоновая лампа бросает холодный свет на их измученные, уставшие лица. Одному из них лет тридцать. Он расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке и откидывается назад, на спинку офисного стула. Хороший пиджак, ухоженные ногти и запах дорогого одеколона должны делать его более убедительным но второй в комнате выглядит неуверенным.
Молодой парень лет двадцати теребит в руках смартфон и слегка раскачивается на стуле в стороны, как в трансе. Тридцатилетний продолжает:
"Люди вообще склонны усложнять простые вещи. Честно, я сам таким был. Когда мне было семнадцать, я был влюблен в свою соседку по коммуналке. Да-да, я жил тогда в коммуналке! Мои родители были пролетариями в энном поколении, и жили в одной и той же комнате на протяжении шестидесяти лет. Потому что в моей семье никто ничего не усложнял. Мы ютились на двадцати квадратах, я, родители и дед, и были довольны тем что имели. Отец постоянно приходил после работы домой бухой и сразу ложился спать, так что я его почти не видел, и можно сказать, что в моем воспитании он не участвовал. Мать была слишком занята домашними делами и работой, а дедушка стал маразматиком когда мне было уже тринадцать. Я был абсолютно дворовым мальчиком, пил, курил и неизвестно что бы со мной случилось, если бы не она."
Тридцатилетний взволнованно прошёлся по комнате, заложив за спину руки. На его красивое лицо легла мягкая улыбка:
"Она и ее мать жили в комнате напротив, и мы с нею часто встречались на кухне. Не помню, в какой момент симпатия к красивой и умной девочке из комнаты напротив переросла во что-то серьезное, но когда мне было лет семнадцать, мы уже ходили везде держась за руки и стоили много планов на будущее. Вернее, строила их она, а я как и прежде болтался по улицам с дворовой компанией.
Я до сих пор помню этот день. 17 апреля 2011 года. Гришка Сазонов, упорытыш из третьего подъезда, притащил с собой бутылку с самопалом, утверждая, что это дерьмо он самолично купил в ларьке. Мы раздавили бутыль на четверых на заднем дворе и я попал на пару суток в реанимацию. От метилового отравления мало кто спасается, и двое из нас четырех так и остались жмурами в белых больничных халатах с разрезами на жопе..."
Тридцатилетний с маникюром сделал несколько маршей от стола к полкам с офисными папками и обратно. Он сам не заметил как перешёл с литературного на дворовой язык, видно, он полностью находился под властью воспоминаний.
"Но я спасся. Вернее меня спасла любовь, как она мне любила говорить. Она была моим маленьким ангелом, и благодаря ей я вознёсся сначала из больничной палаты, а потом и из вонючей подворотни к нормальной жизни. Когда я окончательно поправился, она дала мне пощечину и сказала, что не хочет такой жизни, с алкашом из коммунальной квартиры, и уж если ей и суждено прожить в коммуналке, то хотя бы без алкаша.
Я и сам не хотел больше бухать и взялся за себя капитально. Итоговые экзамены в школе я сдал плохо. Поэтому я пошел в экономический техникум и три года учился на бухгалтера. Я подрабатывал сначала курьером,а затем младшим кассиром, и наконец стал получать свои, честно заработанные деньги. Их не было достаточно для съёма отдельного жилья, поэтому она также пошла на работу, переведясь на заочное педина. Своей карьерой она особо не интересовалась и делала все возможное для того, чтобы я мог свободно учиться. В свободное от учебы и работы время она заботилась об уюте в нашей съемной квартире и готовила мне вкусную домашнюю еду."
Тридцатилетний снова смолк. Теперь он стоял у окна и рассматривал ночной город, и отблеск от городских огней накладывался на его отражение в стекле.
"Когда я закончил техникум и нашел первую настоящую работу, мы были счастливы. Я помню, как я повел ее впервые в ресторан, и там, после бокала вина мы строили планы на будущее. Их у нее было столько, что хватило бы на несколько моих жизней! Потом мы ели какой-то дрянной жидкий десерт под шоколадным соусом и она улыбалась своей фирменной улыбкой, а в уголках губ у нее был этот дурацкий соус и я вытирал его салфеткой под ее счастливый смех...
Женился я через полгода на дочери шефа и получил свое повышение до менеджера отдела.
Вот так все просто. Ты можешь возразить, что любовь все решает. Чушь! Все решает бабло. Бабло - это ещё тот акселератор. Если бы я остался с нею, то был бы просто "перспективным молодым специалистом", вот как ты сейчас. А ты отказываешься подписать этот договор..."
Через пятнадцать минут тридцатилетний вышел из здания. Он прошел под аркой внутрь двора, достал сигарету и закурил. Идти домой ему не хотелось. Он думал о том, что история о предательстве снова сработала как надо и ещё один нехочуха подписал откатный договор на поставку очередного лакокрасочно-отделочного дерьма плюс расходы на монтаж чего-то там.
Каким-то непонятным ему образом история об отступничестве вот так предсказуемо влияла на молоденьких менеджеров и почти гарантированно вела их к грехопадению. Хотя... традиция у человечества в этом плане очень даже богатая.
Тридцатилетний усмехнулся. Затем поспешил в скромную съёмную двушку на окраине города, к жене и детям.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге