Состояния

Братец

Ласковый ветер треплет волосы, плещутся волны. Тима сидел на берегу, рисовал пальцем на песке разные закорючки. Море выносит пену и тину, и свежую рыбу. Дает дары, слизывая следы на песке. И каждый день он приходит обратно и рисует новые.

Вдалеке клубятся облака, грозовой фронт заходится клинками молний. Солнце над островом высоко. Ленно и безмятежно катается по куполу неба.

Морю нравятся истории, которые рисует Тима. Тихими водами оно ласкается у берегов. Радостно встречает его каждое утро. Приносит ракушки и разноцветные гладкие камни.

По ночам из-под воды выныривает луна. Широкая, светлолицая, изрытая кратерами. Своим светом заливает остров. Затмевает звезды. Все вокруг становится мягче.

Тогда он возвращается на пляж, садится на корточки у самой воды и по долгу сидит там, смотря на лунную дорожку, проложенную светом по тихим черным водам. На вид ему не больше пяти.

В конце концов луна уходит, на прощанье море выносит ему лунную рыбу. Её чешуя блестит также. Холодным светом. Далеким и неосязаемым.

На острове есть утес, поросший густым лесом, серые камни, болотце и одна хижина. В хижине живет огонь. Огонь говорит, что знает всё.

— Как такое может быть? — спрашивает его Тима.

Он говорит, что был везде и всегда. Пока Тима разделывает рыбу, тот продолжает говорить, заходясь дымом, танцуя под сводами маленькой хижины. В котелке закипает вода от его разговоров.

Тима слушает, помешивая овощи, подкармливая огонь костьми и требухой. Бросает в котелок душистые травы с утеса.

Огонь довольный трещит. Говорит о том, что был там, когда Тима впервые кормил его, когда впервые собрал в ладони, впервые метнул в тигра.

— Ты очень повзрослел с тех пор, братишка. — сказал Огонь.

— Братишка?

Огонь кивнул, вдыхая ароматы трав. Начал предаваться воспоминаниям.

— Я был там, когда ты увидел свет, я был там, когда ты ушел на запад. Я видел твои первые шаги и первые слова. Я помню все истории, которые ты рассказывал мне…

— Наверно, это был не я, — смутился Тима, греясь в жаре его слов, — То был кто-то другой…

— Ты пока не знаешь себя, — улыбнулся Огонь, — Я не различаю лиц, но и во мне ты сейчас видишь только пламя. Ты так возмужал, стал сильным и крепким, радуюсь, глядя на тебя… Ты как река разлившаяся по миру, что несет мою лодку. Идешь вперед перемешивая народы и языки, творя, как не смог бы я сам...

Тим смущенно посмотрел на свои белесые ручки. Тонкие и маленькие как тростинки.

— Ты что-то путаешь, братец. Я, кажется, даже чихнуть не успел… Я так хрупок и мал, как травинка в поле…

— Э, не… — Огонь дымом потрепал Тиму по голове. — Так убери у меня поленья, и от меня ничего не останется, но вдохни в меня жизнь, поставь меха, и я расплавлю горы, испарю моря и океаны. Разве травинка печется о себе, зная, что засохнет за лето? Она становится полем и идет дальше.

Суп был готов. Тима налила себе полную миску. Посолил. Порезал хлеб, горбушку отдал братцу. Тот покраснел от удовольствия.

— Когда-нибудь, мы уйдем с этого острова по лунной дороге, — сказал Огонь. — Когда ты будешь готов и дождешься тех, кого ждешь. У нас будет много времени поговорить о том и о сем...

— Покажи мне их. Маму и Папу. — попросил Тима, мешая ложкой суп.

Дым расступился, пламя раздулось шаром в печи. Окрасилось разными цветами, затопив хижину мягким светом. Луна уже давно ушла с небосвода. Солнце опаздывало, и не спешило подниматься. Плескалось в тишине спокойное море.

Хижина

Мы оставили машину далеко позади. Дальше пройти можно было только пешком. Тропинка, петляя взбиралась все выше и выше. Стоял ясный день, солнце в зените. Над нами бескрайняя синь и кружат орлы.

Шли уже довольно долго, по долине гулял ветер, норовя сбить меня с ног. Все это время я думал о том, чтобы не отстать и не потеряться. Постоянно прикидывая в голове путь до стоянки.

Ветер тут был холодный и свирепый. Обжигал лицо, прижимал редкие травинки к земле. В какой-то момент мы вышли на площадку, с которой открывался вид на казалось бескрайнюю долину, что лежала внизу. Во все стороны растекались по ней многочисленные ручьи цвета лазури.

Митя, наш провожатый, остановился, что-то рассказывал про это место, но ветер унес большинство его слов прочь и развеял по просторам. Для себя я отметил, лишь то, что здесь стало еще холоднее.

Тропинка двигалась вдоль подошвы горы, забирая левее, так, что по правую сторону от нас теперь была долина.

Перед тем какой пойти дальше, Митя собрал нас всех и показал на пик, который как стена отгораживал долину. Именно у его подножья во все стороны устремлялись ручьи.

— Это Хижина, там спят ветра! — прокричал он, показывая на одну из вершин.

Она действительно была похожа на срубленную хижину.

— Что-то не похоже! — прокричал парень в розовой шапке из нашей группы.

— А когда они будут спать?! — прокричал кто-то еще из-за моей спины.

Все рассмеялись.

— Увидите! — отчеканил Митя и жестом показал нам следовать за ним.

И мы вновь двинулись по тропинке, которая забиралась все выше и выше по склону. Пока мы шли, ветры делали с нами всё что угодно. И подгоняли, и прижимали к склону и пытались спихнуть вниз. Били, то по лицу, отчего перехватывало дыхание, то в спину пытаясь опрокинуть нас на камни. То уносили вещи, или кружили вокруг веселясь.

Холодные и колючие.

Я уже мысленно сто раз пожалел, что не остался в машине. Хотя у меня была такая возможность.

Так продолжалось до тех пор, пока мы не оказались в ущелье, куда вела нас тропинка. Тут же стало тихо и тепло.

— А это стойло. Здесь ветер перестает быть ветром. — послышался голос Мити откуда-то спереди. — Давайте скорее.

Когда мы нашли его, то обомлели. Где-то сверху прямо над нами был водопад. Вода срывалась вниз и тут же, словно по волшебству разбивалась на множество дрожащих капель. Они медленно спускались, похожие больше на тополиный пух или хлопья снега. Блестели россыпью искр в лучах полуденного солнца. Как мыльные пузыри они неспешно разлетались по ущелью и не достигнув до земли и десяти метров срывались вниз.

— Здесь как-то странно сталкиваются воздушные массы. — пояснил Митя, — Что ветра встают. Они как бы есть, но как бы их уже нет.

Отсюда Хижину было видно еще лучше. Она блестела в лучах солнца. И с такого ракурса вершина, действительно была похожа на дом. Сруб из крепких каменных бревен, с припорошенной снегом крышей.

Удивительное место, ветер остановился, но не перестал быть ветром. Остановился у границы, перешагнул её, а потом вернулся обратно, надев на себя одежду холодного воздуха и силы ревущего потока.

Прогадал

Стояло морозное ноябрьское утро. Сонные машины выбираются из дворов, крадутся по узким улочкам. Солнце лениво перекатывалось на горизонте и не спешило подниматься и начинать день.

Дима впервые за долгое время вернулся в родной город N. Он встал еще затемно, долго сидел в машине рассматривая пустоту перед собой, зябко ежился, пытаясь согреться. Ехал будто в тумане, пока течение дороги не вынесло его прямо на знакомые улицы.

Весь это время по радио обсуждали стояние флотилий на Тихом океане. Что-то говорили про разрядку.

Машину бросил в переулке. С какой-то теплой ностальгией отметил, что на стенах дома ещё остались его неуклюжие граффити. Попутчик – так переводился его тэг. Эта мысль вдруг отдалась в нём невыразимой горечью, развеяв все теплые чувства.

Утро стало пронзительно холодным, а город вокруг поразительно пустым и далеким. Он тут же поспешил убраться подальше, в твердой решимости закончить дела и до заката убраться отсюда.

Подходя к дому, в котором жили родители, у подъезда он наткнулся на Юру. Тот курил, руки пряча в карманах дубленки. Розовощекий, здоровый, он с шапкой, надвинутой на глаза стоял и смотрел вдаль. Туда, где столбом поднимался в небо пар котельной.

Когда подходил, Дима думал о том, что странно видеть его здесь. Юра жил на другом конце города и редко появлялся тут. Все школьные годы они расходились после гулянок в разные стороны, где-то в центре города. И если бы не интернет, то, наверное, никогда бы и не стали друзьями. Попросту бы не встретились.

Они сразу узнали друг друга. Крепко пожали руки.

— Туда ли ты забрел? — с улыбкой до ушей спросил Дима.

Юра только молча кивнул в сторону второго этажа. От улыбки не осталось и следа. В той квартире с матерью жил их общий друг Лёня.

— Ему всё-таки удалось. — сухо сказал Дима.

— Ага…

— С третьего раза?

— Угу. — Юра принялся растирать руки. — В прошлый раз, только радужку поранил, сейчас умудрился….

Они постояли молча какое-то время. Каждый думая о своем. Юра о том, что не хочет ехать на базу. Дима о том, как ему прошмыгнуть мимо второго этажа и не встретить маму Лёни или его самого.

— Чем? — спросил Дима.

— Карандашом.

Юра достал сигарету из пачки и зажал ее между пальцами так, чтобы торчал только фильтр. Как маленькое жало.

— Упорный малый…

— Угу. Этого не отнять. Орал жутко…

Они вновь замолчали.

— А теперь как? Всё на мать?

Юра тяжело кивнул, убирая сигарету обратно в пачку.

— Он всегда таким был. — пожал он плечами.

— Это да… А теперь что?

— Часами сидит в углу.

— А причина? Всё свою шизу рассказывает?

— Да. Говорит, всё что нужно уже увидел.

— Мда. Я никогда не вникал…

Юра посмотрел на Диму с пониманием. Затем закурил. Тяжело вздохнул. Было видно, что он уже ни один раз пересказывал эту историю. Так, что даже сам уже начал видеть в ней смысл.

— Из того, что я понял в рассказах Лёни, падение Трои – это ключевой событие…

Дима попытался вспомнить, но ничего кроме туманных образов на ум не приходило.

— Что, в рамках древнего мира, была какая-то большая и длинная война. Когда он как бы развалился, достигнув высшей точки развития, потому что дальше расти было некуда. И события Илиады, это скорее всего упакованные в один сюжет различные войны, сопровождавшие конец того мира. Которые происходили в течение нескольких веков. И падение Трои – это как бы конец, того мира и начало нового. Такой большой слом. А само произведение легло как бы в основу культуры нового мира…

Тут Юра остановился, перевел взгляд на окна второго этажа. Будто бы ища подсказку или ожидая подтверждения своему изложению. Удовлетворившись, он вновь посмотрел на Диму и затянулся.

— И как я понял, сейчас мы проходим аналогичный период… Соответственно, когда упадет современный Илион, то всё произошедшее за последние несколько веков, можно будет собрать в одном произведении… Понимаешь?

Дима не понял ни слова.

— А зрение тут причем? — спросил он.

— Чтобы не отвлекало. — поморщился Юра. — Вроде как остаться на едине с нужными событиями, их рассмотреть и написать новый миф…

— Современный Илион, получается, пал?

Не сговариваясь, они посмотрели по сторонам.

Вокруг всё так же начиналось и не могло начаться морозное ноябрьское утро. Небо было прозрачным, ясным и чистым. По углам двора ютились хрущевки. Красные гроздья рябины и конь из шин за оградкой бордюра в мерзлой земле.

Дима вспомнил, что слышал с утра по радио, пока ехал в машине.

— На тихом океане сцепились не на шутку. Но сегодня вроде как разошлись.

— Не досмотрел, получается? — прищурился Юра, выкидывая бычок в урну.

— Получается, что так.

Клуб очень усталых и богатых

В кабинете повисло тягостное молчание. Под потолком вился горький дым. Окна были занавешены плотно. Сквозь них едва пробивался дневной свет. Мистер Груша перебирал папки, Мистер Апельсин стоял у одного из окон, поглядывая наружу. Там на лужайке перед домом, недалеко от террасы резвились дети. Звуки озорного веселья нехотя проникали внутрь кабинета. Мистер Клубника развалился в кресле во главе стола. Отгородившись от остальных стеной сложенных друг на друга папок. Он, вытянув ноги, курил утопая в кресле, лениво наблюдая за тем, как вьется дым в лучах света.

Мистер Апельсин единственный был одет в черную атласную мантию в пол с тяжелым капюшоном, скрывающим лицо. Так что наружу торчал, только гладко выбритый подбородок.

Мистер Лимон сидел напротив Мистера Груши и сложа руки на столе потягивал бренди. Рядом с ним Мистер Киви аккуратно складывал в ровный квадрат такую же мантию как у Мистера Апельсина. Он старательно равнял каждую сторону и разглаживал складки, чем раздражал остальных.

— Цветы жизни. — Сухо сказал Мистер Апельсин. — Все бы отдал, чтобы быть там.

Никто не ответил.

Мистер Груша отложил очередную папку, поправил очки и задумчиво сказал:

— Подытожим: кризис, война, кризис, голод, хаос, замещение населения – падение культуры, тупик науки. В остальном всякая ерунда.

— Выхода нет? — спросил Мистер Лимон.

Тот покачал головой. На что Мистер Лимон хмыкнул.

— Меня уже порядком это достало. Сколько мы провели совещаний? Клянусь, если я еще раз надену мантию, или услышу еще одно идиотское прозвище, я кого-нибудь убью.

— Тридцать четыре. — сухо сказал Мистер Киви, вновь ровняя квадрат мантии.

— Везде одно и тоже. Где хоть одно решение? — на этих словах Мистер Лимон допил бренди и звучно поставил стакан на стол.

— Чего такой кислый? — ответил Мистер Апельсин, не отрываясь от окна. — Без этой работы ты был бы слеп и глух.

Из-за папок со смешком поднялось облако дыма.

— Нарываешься, мальчик. — огрызнулся Мистер Лимон.

— Сними уже мантию, Нимрод. — сказал Мистер Груша, водружая очередную папку наверх стопки.

Мистер Груша был высокий, сухощавый. С длинным острым лицом, завитыми усами и глубокими морщинами.

Нимрод отошел от окна. Встал перед остальными. Провел с наслаждением руками по ткани мантии, откинув капюшон с лица. Так, чтобы все обратили внимание. Под мантией, судя по всему, он был голышом.

— Вынужден отказать. — сказал он, усаживаясь в кресло по другую сторону стола. — Я только ее получил. Хоть какая-то радость должна быть в этих собраниях?

— Раз выхода нет. — Мистер Лимон хлопнул по столу и налил себе еще бренди. — Предлагаю поступить дедовским способом. Отпустить все лет на двести, пока все не устаканится и дальше будет видно.

— Да, это может сработать. — сказал Мистер Киви.

Он, наконец, был доволен проделанной работой. Аккуратно отложил черный атласный квадрат в сторону и закурил.

— Чтобы через двести лет что-то сработало, нужно чтобы кто-то сейчас, что-то придумал. — устало сказал Мистер Клубника из-за груды папок. — Кризис развития перетряхнет всё и вся.

— Так что отсидеться не получится. — сказал Мистер Апельсин.

— Мальчик, сколько раз я уже слышал такое. — рассмеялся Мистер Лимон, поглядывая на соседа.

— Но сейчас все иначе. — сказал Мистер Клубника. — Единственный способ управлять кризисом – его форсировать. В противном случае, через двести лет тут будут собираться совсем другие люди…

На этих словах Мистер Клубника встал, и с удовольствием потянулся. На нем был синего цвета костюм, рубашка без воротника. Волосы зачесаны назад, на лице двухдневная щетина.

Он подошел к окну, зажав сигарету в зубах.

Дети на траве с упоением гоняли мяч. Мистер Клубника сокрушенно вздохнул и повернулся к остальным.

— Не проблема, Ваал… — сказал Мистер Груша — Уйдем в более перспективные активы, перестроим свою зону безопасности. Восточная Европа, Австралия, Северная Америка…

— Как раз в этом и проблема, отец. Всё о чем здесь написано… — Мистер Клубника обвел пальцем папки с докладами. — Говорит о том, что мы попали в чан, который будет перегреваться...

Продолжая мысль, он пошел вдоль стола, пытаясь размяться. За спинами Мистера Лимона и Мистера Киви.

— Проект с ИИ решал три задачи. Управление производством, которое можно было бы сосредоточить в распределенной сети и сделать автоматизированным. Управление пространством жизни, где все бы были объединены общим полем контроля, и преодоление барьера познания куда сейчас уперлась наука – он открыл бы нам космос…

На этих словах он дошел до мистера Апельсина и пристально на него посмотрел.

— Тогда бы мы получили организованные платформы, где энергией людей можно управлять цельно, сконцентрированное производство и открытый космос. Задачка тогда, решается красиво. Бездонные рынки сбыта и экстенсивный рост на сотни лет.

— Но мы нигде не успеваем. – сказал Мистер Апельсин.

Они с Нимродом были примерно одного возраста.

— Именно. — сказал Мистер Клубника – Нимрод, ты в этой мантии похож на сатаниста.

Тот развел руки и покачал головой. Мистер Клубника потрогал его за плечо, изучая ткань.

— Отличная ткань. А какой пошив…

Мистер Апельсин удовлетворённо кивнул. Ваал прошел к окну на другом конце комнаты, где раньше стоял Нимрод.

— Искин в итоге — всего лишь дутый пузырь….

— Значит дедовским способом. — сказал Мистер Киви.

— Это бегство ничего не даст. — парировал Мистер Апельсин. — Будем стоять и смотреть как ширится хаос…

— Не стоит забывать, каких усилий нам стоило то, что сейчас у нас есть. — заметил Мистер Груша.

Мистер Клубника сделал затяжку. За окном веселье было в самом разгаре. Детям вынесли торт. Он покачал головой и повернулся к остальным.

— А с другой стороны, ответ может быть в области эсхатологии. Нашим предкам не удалось объединить мир в единое целое под знаменами с разными символами… Но если, имея ресурс в избытке, пока он у нас есть, начнем разыгрывать библейскую историю – апокалипсис и всё такое… Там же где-то описан страшный конец, правильно?

Мистер Лимон непонимающе покачал головой.

— Ускорим процесс. Приблизим последние времена. — Мистер Клубника пристально посмотрел на него.

— И это я еще сатанист. — заметил Мистер Апельсин.

— А что мы теряем? Либо в недрах массы, на которую мы будем оказывать давление, родится новая эсхатология. Способная объединить большие массы людей в единое целое, так как у них будет одна и та же обращенность к смерти. И мы получим, ту же самую единую структуру и новое социально пространство, либо…

— Будет второе пришествие. — вставил Мистер Апельсин, улыбаясь. — И мы очень сильно получим по жопе.

— Во втором случае объясниться будет проще. — сказал Мистер Киви.

Мистер Клубника кивнул.

— Нам же останется действовать как предложил отец… Мистер Груша. — Ваал не удержался от смешка, чтобы вернуть старику его же затею. — И отслеживать ростки новой эсхатологии, чтобы в нужным момент её возглавить.

Мистер Лимон непонимающе смотрел на него из-под косматых бровей.

— Как когда с Лютером. — подсказал ему, видя его замешательство, Мистер Киви.

— Как с Лютером. — тут же повторил Лимон. — Так бы сразу и сказал.

Легкость

Высокие окна, деревянные рамы с пожухлой белой краской. Все в язвах почерневшего от сырости и времени дерева. Звонкие хрупкие стекла в них держатся на штапиках-тростинках. Порыв ветра, неосторожный хлопок двери и даже тяжелый шаг по лестнице заставляет их звонко дрожать.

Гулкая, громоздкая и бесконечно уставшая от себя конструкция. Хранящие между своих прозрачных створок паутину с пылью и трупики мух.

Митра ковырял ногтем засохшую краску на подоконнике и смотрел на то, как блестят лужи в свете редких фонарей. Ветер притаился, и лес, подступивший вплотную к дому, замер.

Лида сидела позади него в мягком кресле, ноги подобрав под себя. Завернувшись в белую простынь, она молча листала новости в окружении торшеров.

Велюровые абажуры, тонкие черные ножки, кисточки и желтый теплый свет.

Следы на полу из разбросанных вещей вели к разобранной кровати по центру комнаты. Митра проводил их взглядом, смакуя каждый шаг. Как легко и приятно ему удавалось снять их с неё.

Запах этого события еще оставался в комнате. Он отпечатался на простынях и подушках, неохотно испаряясь. Митра отошел от окна, и попытался как можно четче запечатлеть комнату в своей памяти.

Велюровые шторы, балдахин и изголовье кровати пошлого плешиво-багряного цвета. В золотой окантовке, украшенные кисточками. Изъявленный потертостями дощатый пол, потолок в трещинах и рытвинах. Потухший глянец мебели.

Митра поморщился и прекратил. Снял перчатку, провел рукой по шторам зачем-то. Будто бы хотел убедиться в увиденном. На ощупь они оказались как вязкая наэлектризованная пластмасса. Отшатнувшись, он прошелся по комнате и сел на край кровати, рукой поглаживая отвороты шерстяного пальто.

Лида не обращала на него никакого внимания.

— Мы встретимся? — спросил Митра

— Не знаю. Я пока не хочу.

Он смотрел на нее с края кровати. Все мысли испарились. Митра улыбнулся про себя, неуклюже осмотрелся. Всё дело было в ракурсе. Теперь комната отпечаталась в его памяти штампом на бумаге. Багряной печатью со строгостью линий.

— У тебя есть кто-то? — спросил он.

Слова не смогли преодолеть расстояние от кровати до кресла. Рассыпались в воздухе невнятным бормотанием.

— Конечно нет.

— Почему так? — неожиданно для себя обронил он.

Этот вопрос, усиленный эхом, тяжелый и гулкий, непохожий на остальные слова, вернулся из пропасти между ними, в которую упал.

Она положила телефон на колени, экраном вниз.

— Не знаю. Что-то ушло. Душно как-то стало. — сказала Лида. — Мы видимся здесь уже три месяца…

— Испарилось. — констатировал Митра. — Будто мы нашли нечто новое, новое пространство, а потом заняли его сами… Вытеснили это нечто собой.

На это Лида пожала плечами и вернулась к телефону.

— Может. — сказала она.

— Это новое, раз уже мы говорим об этом. Зачем оно тебе? Мне важно понять. То, что дает свежесть, в противоположность духоте, которую ты испытываешь сейчас. Если я правильно понял…

— Почему тебе важно понять?

— Тогда я буду знать, что могу с этим сделать.

— Я чувствую себя настоящей. Преисполненной. В тот самый миг. Дышится легко. А потом это уходит. Так всегда случается…

Все это время он смотрел на неё и думал о том, что она похожа на древнюю богиню. В свете огней, в ниспадающей тоге, медными волосами и белой, почти прозрачной кожей. Такая близкая и бесконечно далекая.

— Мне за тобой не угнаться. — сказал он.

Лида удивленно вскинула брови. Митра ждал этого.

— То, что может быть лишь во многих. То, что лишено ограниченности и выраженности. То, что существует до тебя и до меня. Нечто, эта свежесть, о которой ты говоришь, разлита, между нами, фундаментальной стихией. Оно притягивает нас и создает нас как пару. Но следом, на сцену неизгладимо вступаем мы сами. Ты и я. И оно уходит. Оставляя нас на едине с собой и друг с другом. И вот оказывается, что в этой ловушке сказать нам нечего. Ни себе, ни друг другу.

— Ты населяешь тени монстрами, а потом их пугаешься. — пространно сказала Лида, вернувшись к телефону.

— А что потом? — спросил он. — Ты ищешь этот миг. Идешь за ним по пятам. И так далеко ушла, что мне за тобой не угнаться. Я к этому. Раз, другой, третий, а дальше? Что дальше?

Лида метнула в него злобный взгляд. Став в мгновение грозовой тучей.

— У меня интересная жизнь. У меня есть средства, и я ни от кого не завишу. А когда мне надоест, и я захочу заняться чем-то еще, то также легко выйду замуж и буду целыми днями нянчиться с детьми. Вот, что дальше.

— Нет. Я не об этом. — Митру разозлило то, что из сказанного она не поняла, ни слова. — Ты идешь за этим мигом. Где индивидуальность стирается, где всегда легкость и новизна, нечто фундаментально и имманентное миру. Чистое обладание, чистая страсть… Что потом? Появляешься ты, появляется другой и все это исчезает. Что потом?

— Не за тебя. — с пренебрежением сказала Лида. — Ты слишком гордый. Настолько, что гордишься своей гордостью. Трусы, не успев надеть, уже надеваешь пальто.

— Ну а разве это не подло? Так жить?

— С женой может обсудишь?

Митра заткнулся.

— Я не это имел в виду. — мягко сказал он.

Он смотрел на нее и думал о том, что видит на самом деле. Что перед ним? Это бегство за фантомами? Попытка убежать? Вечный поиск момента в событии, в котором можно спрятаться от мира, от его противоречий и полноты. Или это попытка ухватиться за нечто неподвластное себе, слиться с ним, продраться к фундаменту. Выбрав одну единственную тропу. Это болезненность или полнота свободы?

Что бы это ни было. Оно ушло отсюда. Жизнь ушла, стены облезли и посерели.

Митра рассеяно осмотрел комнату. Ему стало жарко и душно. Он снял шарф и перчатки.

— Про пальто смешно. — сказал он, улыбнувшись.

Лида смягчилась.

— Может пойдем поедим? Эти разговоры меня утомляют.

Митра мотнул головой.

— Мне нужно идти.

Затем встал. Посмотрел на неё и спросил.

— Ты бы правда за меня не вышла?

— Не знаю. Не думаю, что я бы смогла тебя вынести. — Лида посмотрела на него таким взглядом, от которого он начал млеть. — Может я сама тебя найду. Вдруг мне захочется ещё…

Он сглотнул, жадно разглядывая её. Подошел ближе к двери, в надежде укрепить свою решимость уйти. Все это казалось сном.

— Не нужно. Лучше, когда-нибудь потом. Когда у тебя уже будут дети и муж. Пообещай мне, что напишешь мне о том, что тебе снится по ночам. Влечет ли тебя этот зов или нет.

Лида рассмеялась, покачав головой. Митра поцеловал ее на прощание и ушел. Дверь тихонько прикрыв за собой. Пока он спускался по лестнице, с каждым тяжелым его шагом дребезжали жалобно, будто плакали в рамах окон, хрупкие стекла.

Зашумели кроны в набегающем ветре. Рябью зашлись лужи.

Начался дождь.