Соседский пес

Глава 1

Звонок в дверь звучал непривычно требовательно и громко.

Отчего-то испугавшись, Вера Петровна наскоро сунула ноги в шлепанцы и, застегивая на ходу халат, поспешила в прихожую. Помедлив всего минуту, обреченно повернула ключ в замке. Замок щелкнул, дверь, подгоняемая извне нетерпеливой рукой, рывком распахнулась. На пороге стояла Клава, соседка по этажу. Глаза ее возбужденно блестели, волосы, обычно аккуратно уложенные в сложную замысловатую прическу, были небрежно откинуты на спину. Полузастегнутый атласный халат с красными драконами бесстыдно распахнулся, открывая чужому взору шелковое, дорогое белье уже далеко не молодой женщины, не желающей этого признавать. Судя по возбужденному виду, Клаве сейчас было абсолютно наплевать, как она выглядит.

— Вера Петровна! Вера Петровна! Вы слышали?

— Господи, что случилось, Клава? — Вера Петровна, хоть и почувствовала некоторое волнение, которое невольно передалось ей от не в меру возбужденной соседки, все же про себя осудила ту за распущенность и несдержанность в выражении своих чувств.

— Кузнецова убили!!! — Клава, блестя глазами, чуть не схватила Веру Петровну за рукав, но та успела уклониться.

— Какого еще Кузнецова? — обреченно спросила Вера Петровна, понимая, что теперь она быстро от Клавы не отделается.

— Соседа вашего, из шестой квартиры. Пошел вчера с собакой своей гулять, ну с этим своим велосипедом горбатым, а его убили. В парке нашем, хулиганы, наверное. Нашли сегодня, полиция вон приехала, ходят по квартирам, спрашивают, кто да что. А я ведь поцапалась с ним вчера. Вы, наверно, слышали? — с тревогой заглядывала она в глаза Вере Петровне.

— Ничего я не слышала, — Вера Петровна начинала терять терпение, но по ее спокойному лицу этого заметить было нельзя. Уж что-что, а владеть своим лицом она умела. Профессионально, можно сказать. Вера Петровна вот уже тридцать лет работала в школе, преподавала математику и физику в старших классах. Там без этого навыка было бы трудно выжить.

— Ах, ну да, вы не слышали! Это и не удивительно, — с издевкой произнесла Клава.

Вера Петровна прислонилась к стене, она еле сдерживала раздражение. Какое ей дело до Кузнецова? И до Клавы? И кто с кем и почему «поцапался»? Она всегда держалась отстраненно от соседей и не участвовала в достаточно активной «общественной» жизни дома, в котором прожила не много, ни мало около двадцати лет. Ей были неинтересны их склоки и сплетни, она считала себя выше этого и относилась к своим соседям свысока, с чувством превосходства. Они это чувствовали и не любили за это, за спиной называя «ученой дурой». Своей холодностью и отстраненностью она в принципе добилась того, чего хотела — ее оставили в покое, совсем одну. Все общение с соседями ограничивалось весьма сухими приветствиями при встрече. Это ее вполне устраивало. Вот только Клава, то ли не чувствовала ее высокомерия, то ли ей было все равно, но она с упорством продолжала «общаться» с неразговорчивой соседкой.

— Ой, ну что же теперь со мной будет? — Клава готова была разрыдаться.

Выпученные глаза начали краснеть, толстоватый нос угрожающе зашмыгал и вот сейчас Вера Петровна не на шутку испугалась. Не хватало еще, что бы эта дура здесь разнюнилась, тогда придется ее утешать, это уже было чересчур для нее.

— Да что вам будет, Клава? Вы-то тут причем? Возьмите себя в руки. — подчеркнуто спокойно ответила она.

— Я же вчера кричала на весь подъезд, что убью и его и его паршивого пса! Все же слышали, весь дом! Этот поганый пес Муську мою вчера порешил во дворе. Хватанул за шею и как тряхнет, паразит, и нет Муськи.

— Успокойтесь, пожалуйста, Клава. Неужели вы думаете, что в полиции решат, что вы за какую-то кошку человека убьете. Это же смешно, в конце концов.

Вера Петровна раздражалась все больше.

«Кошку порешил? Тоже мне горе», — подумала она.

А Клава, как будто не слышала раздражения в голосе Веры Петровна и с надеждой вглядывалась в ее лицо, как будто именно от этой соседки зависела ее судьба. И не отыскав на строго отрешенном лице долгожданной поддержки, она как-то вдруг поникла, лицо некрасиво сморщилось и, всхлипнув, Клава вдруг припала на плечо к Вере Петровне и громко в голос разрыдалась. Вера Петровна почувствовала себя неловко в подобной ситуации. Не зная, как успокоить соседку, она неловко приобняла ее за плечи.

Чувство неловкости от этой невольной близости не проходило и, не имея сил больше этого выносить, Вера Петровна попыталась мягко отстранить от себя рыдающую Клаву. Но та, оттолкнув ее руки, вновь приникла к плечу, громко завывая.

Что-то в том, как ты выражала свое непонятное ей горе, претило Вере Петровне, вызывало чуть ли не чувство гадливости.

Клава, живя одна, после двух бурных, коротких браков, вела довольно распущенный образ жизни. Вереница мужчин прошла через ее одинокую спальню. И не один из них не задержался надолго. Клава начала потихоньку попивать, пребывая в полной уверенности, что никто не догадывается об ее пристрастии, хотя все соседи уже давно шушукались за ее спиной, то жалея, то всячески понося одинокую женщину. Вот и сейчас, в столь ранний час, от Клавы исходил достаточно ощутимый запах портвейна.

Вера Петровна, держась в стороне и от Клавы, и от всех остальных соседок, почему-то вызывала у той прилив доверия, хотя никогда ее в этом не поощряла. Все чаще и чаще под разными предлогами Клава забегала к ней на минутку и частенько задерживалась на две, а то и на все полчаса. Вера Петровна из вежливости выслушивала говорливую соседку и облегченно вздыхала, закрывая за той дверь. Каждый раз она надеялась, что Клава больше не придет, но та приходила снова и снова, не замечая вежливой отстраненности.

Вот и сейчас, рыдая на сухом плече Веры Петровны, Клава ждала слов поддержки. А та не могла заставить себя выдавить даже слова. Молчать больше было неловко, и Вера Петровна, запинаясь, пробормотала:

— Клавочка, ну что вы, успокойтесь.

Ей хотелось ударить соседку, настолько неприятна была эта вынужденная близость.

Похлопав успокаивающе Клаву по плечу, она решительно отошла и, облегченно вздохнув, села на диван. Та, утратив опору, поникла еще больше и, закрыв руками залитое слезами лицо, так и стояла, ссутулившись, рыдая в ладони. Глядя на нее, Вера Петровна вдруг почувствовала жалость Налив стакан воды, она протянула его Клаве.

— Ну, выпейте, станет легче.

Та, всхлипывая и вытирая по-детски глаза кулаком, взяла, наконец, стакан, и жадно глотая, залпом осушила его.

Этот детский жест, лишенный взрослого притворства и желания выглядеть хорошо, неожиданно тронул Веру Петровну, напомнив сына. Не того сильного, жилистого и грубоватого мужчину, каким он был сейчас, а маленького, уязвимого мальчика, которого она, наверно, недостаточно часто жалела, стараясь вырастить из него сильного мужчину.

Как часто, будучи малышом, он вот так же смахивал слезы кулаком, стоя перед принципиальной и строгой матерью, не желающей потакать ему ни в чем, все еще надеясь на то, что его пожалеют и приласкают. Позже он разучился плакать и перестал ждать от нее ласки. Он вырос сильным, таким, каким она и хотела его видеть, но все же теперь Вера Петровна все чаще с тоской думала о том, что упустила что-то в его воспитании, не научив его сочувствию и любви.

Выучившись на геолога, он постоянно пропадал в экспедициях. Матери писал редко и в этих скупых, обрубленных строчках она не могла найти опору своему одиночеству и тоске, которые все чаще и чаще наведывались к ней. В тайне она мечтала о внуке. Ей хотелось, чтобы в ее жизни появилось, наконец, существо, которому можно отдать всю нерастраченную нежность ее сердца, которую она тщательно всегда скрывала от всех, даже от собственного сына.

Ей всегда хотелось быть и, главное, казаться сильной, неуязвимой, и это ей удавалось. Во всяком случае, никто не мог похвастаться, что когда-нибудь видел, как она плачет. Вырастив сына и выпустив его в жизнь, она осталась одна. Годы, одиночество, надвигающаяся старость делали свое дело. И частенько, в бессонные ночи, вспоминая свою юность, мужа, умершего так рано и, наконец, своего сына, она все чаще засыпала в слезах. И не было никого рядом, кому она смогла бы доверить свою боль. А внук или внучка могли бы стать объектом ее любви и заботы, уж сейчас она бы не стала скрывать от них свою любовь. Но сын, мотаясь по экспедициям, так до сих пор и не женился. И ее мечты так и оставались мечтами, лишь добавляя еще больше боли.

Клавин голос вырвал ее из прошлого:

— Ой, извините, Вера Петровна, что-то я совсем расстроилась. И вас взбулгачила. Простите меня, нервы что-то ни к черту в последнее время. Пойду я, разузнаю, что да как.

С облегчением закрыв за ней дверь, Вера Петровна пошла на кухню и налила себе стакан чая.

— Вот бедоносец-то…

Усевшись за маленький угловой кухонный столик, Вера Петровна попыталась осмыслить новость, которую принесла ей Клава.

Кузнецов жил в соседней квартире, на той же лестничной площадке, что и она. Это, наверное, был единственный человек в их доме, который не вызывал у нее раздражения. Средних лет, моложавый, он всегда вежливо пропускал ее вперед, если они сталкивались в дверях подъезда, а однажды даже помог донести до квартиры тяжелую сумку с продуктами. Кузнецов был молчалив и никогда не досаждал пустыми разговорами. И почти всегда рядом с ним был белый, огромный пес. Высоченный, с узкой, длинной головой, он был очень красив.

Когда она встречала их на улице, легкость, с которой передвигалась эта собака, и грациозный поворот головы невольно восхищал ее, она была очень чувствительна к прекрасному, что бы это ни было: красота заката, человека или животного. При всей своей красоте этот пес был такой худой, что Вере Петровне иногда хотелось спросить у хозяина, почему он так плохо его кормит. Но так как она принципиально не вступала в контакты с соседями, то не спрашивала, да и какое ей собственно дело.

Жили они тихо, ни шума, ни лая она никогда не слышала из квартиры соседа, хотя живущий выше этажом маленький, лохматый песик частенько изводил ее звонким, заливистым лаем. Тишина же, царящая в квартире Кузнецова и его собаки, импонировала и вызывала невольное уважение к псу. Она не помнила, чтобы хоть кто-нибудь приходил к соседу, вероятно, тот был таким же одиночкой, как и она. Да, пожалуй, ей было жаль его. Приличный был человек, не навязчивый.

Помыв стакан, Вера Петровна начала собирать проверенные тетради в сумку, завтра у нее был первый урок в девятом классе, самом боевом и строптивом.

А когда к ней пришли из милиции и стали задавать вопросы по поводу соседа, она с чистой совестью отвечала, что ничего не слышала, не видела, не знает. И это была правда. Сколько ее не сверлил глазами молоденький оперуполномоченный, смутить ее ему не удалось и, в конце концов, он убрался восвояси ни с чем.

Управившись со немудреными домашними делами, Вера Петровна решила немного почитать перед сном. Взяв книгу, она забралась на диван и прислушалась. Ей показалось, что за дверью она слышит какой-то странный звук. Тонкий и высокий, он доносился из-за входной двери. Вот затих на минуту, а потом снова послышался.

— Странно, что это? — Вера Петровна встала с дивана и на цыпочках пробралась в коридор. Подойдя к двери, заглянула в глазок.

Возле квартиры убитого Кузнецова стоял его огромный пес. Уткнувшись носом в дверь квартиры, в которой он когда-то жил, именно он и издавал этот странный, тревожный звук.

Вера Петровна покинула коридор и прикрыла за собой дверь комнаты, чтобы неприятный звук не мешал.

Она снова взялась за чтение, но сосредоточиться на книге не могла. Звук, доносившийся из-за двери, становился все громче. Пес скулил, просился домой, а его не пускали, потому что некому было пустить. Квартира была пуста.

Вера Петровна снова подошла к дверному глазку. Пес лежал возле соседской квартиры, положив голову на лапы, и тихо поскуливал.

Вероятно, он услышал ее острожные движения и поднял голову. Вере Петровне показалось, что он уставился ей прямо в глаза.

Отпрянув от глазка, Вера Петровна, как маленькая девочка, застигнутая за кражей конфет из буфета, кинулась назад в комнату.

«Мне-то что», — сказала она сама себе и стала застилать постель, завтра рано вставать, надо было ложиться.

Умывшись и почистив зубы, Вера Петровна забралась под одеяло и закрыла глаза, но сон не шел. Пес молчал, во всяком случае, его скулежа она больше не слышала. Ворочаясь с боку на бок, Вера Петровна безуспешно пыталась заснуть. Промучавшись всю ночь, она провалилась в сон только под утро и чуть не проспала на работу.

Разбуженная резким сигналом будильника, она подскочила с кровати и, наспех глотнув кофе, выскочила из квартиры. Пса на площадке не было.

«Ну и, слава богу!» — мелькнуло у нее в голове, и тут же забыв про собаку, она помчалась в школу.

День выдался нелегкий. Опять ей нахамил этот несносный Воробьев. Девятиклассник, с которым у нее давно тянулся бесконечный, затяжной конфликт. После уроков ее вызвал директор и сообщил, что поступила жалоба от родителей одного из учеников, что якобы она не справедлива к их сыну и намеренно занижает оценки. Он не назвал фамилию ученика, но она и сама поняла, о ком идет речь. Все тот же Воробьев. Она и вправду недолюбливала этого худощавого, белобрысого мальчика с дерзкими глазами и упрямым ртом. Слишком он был самоуверен с ее точки зрения и не имел никакого уважения к авторитетам. Вечно препирался с ней на уроках, пытаясь доказать, что она некомпетентна в своем предмете. Мальчик и вправду был очень умен, этого она не могла отрицать, но его дерзость и неуправляемость были недопустимы. А то, что она ставит ему оценки, которые он, видите ли, считает заниженными, так это ее работа, в конце концов.

Упрямо поджав губы, она вышла из кабинета директора, кипя от возмущения, и отправилась домой.

Поднявшись по лестнице, Вера Петровна обнаружила возле квартиры соседа все того же белого пса.

Свернувшись кольцом на голом, холодном кафеле, он лежал возле двери своего бывшего дома.

Вера Петровна, на цыпочках и не дыша, проскользнула мимо него, Быстро открыв дверь, благо замок на этот раз сработал безупречно, заперлась в квартире и с облегчением перевела дух. Пес даже не поднял головы.

Вечером, прежде чем выйти на лестницу с мусорным ведром, Вера Петровна заглянула в глазок. Пес был там.

— Вот черт! — выругалась она и решила, что мусор можно будет вынести и завтра, еще терпит.

Дело в том, что Вера Петровна панически боялась собак. И хотя этот пес порой восхищал еевнешней красотой и изяществом, доверия он у нее не вызывал. В детстве, когда ей было лет десять, ее цапнул на улице маленький, тщедушный песик только за то, что она протянула к нему руку, чтобы погладить. Мать, строгая и помешанная на стерильности, не задумываясь ни минуту, отвезла ее в больницу, где работала хирургом. И маленькой Вере пришлось пройти полный курс уколов от бешенства и столбняка. А это было ни много, ни мало сорок уколов в живот. Как она тогда это выдержала, сейчас ей было трудно даже представить. Но после этого она близко не подходила не только к собакам, но и к кошкам, хомякам и прочим так называемым «домашним животным». Так же она наотрез отказывала сыну, который будучи ребенком, довольно часто просил разрешения завести собаку или хотя бы кошку.

«Нет!», — один единственный ответ, который он слышал на свои просьбы, а иногда и мольбы. Нет и все.

Перед тем, как лечь, она снова подкралась к двери и заглянула в глазок. Пес был там.

Глава 2

Утром, отправляясь на работу, Вере Петровне все же пришлось выйти из квартиры, хотя пес так и лежал на своем посту. Тихо повернув ключ и не сводя глаз с собаки, она на цыпочках прокралась мимо него. Он никак не отреагировал.

Эта ситуация уже начинала ее раздражать. Что же это получается? Она уже не может спокойно выйти или зайти в собственную квартиру?

«Если вечером он снова будет здесь, надо позвонить в полицию или куда там надо сообщать по поводу беспризорных собак», — подумала она.

Вечером, поднимаясь по лестнице, Вера Петровна успокаивала себя тем, что, наверное, собаки уже не будет на лестничной площадке, надо же ему что-то есть, пить, не будет же он там лежать вечно.

Но дойдя до своего этажа, она увидела, что пес так и не покинул свой пост.

Он лежал, вытянувшись во весь свой гигантский рост, и занимал почти все площадку. Казалось, он дремал. Услышав приближающиеся шаги, пес резко вскинул голову. Вероятно, он надеялся увидеть своего хозяина. Но это всего на всего была она, женщина, живущая по соседству. Убедившись, что это не его ожидаемый хозяин, он снова положил голову, но глаза не закрыл.

Пес был большой, а площадка очень маленькой. Вере Петровне пришлось остановиться. Собака лежала вроде бы спокойно, не проявляя признаков агрессии, но перешагнуть через нее она не решалась.

Вера Петровна стояла на дрожащих от страха ногах перед огромным псом, перегородившем ей дорогу в собственную квартиру, и пыталась убедить себя, что бояться его совсем не нужно.

Она ведь была с ним «знакома». Все-таки они жили ни один год по соседству и периодически встречались в подъезде или на улице. Ни разу этот огромный пес не проявил к ней признаков агрессии. Но тут же она вспомнила, что до нее все же иногда доносились слухи через ту же Клаву о его кровожадности и злобе по отношению к другим животным. Она вспомнила и про Клавину Муську, а также истории с другими кошками.

Еще ей вспомнился тот случай, которому она сама была свидетелем, когда этот с виду спокойный и уравновешенный пес буквально за секунду превратился в безжалостного убийцу. Зазевавшийся Кузнецов не сумел его тогда удержать, и он вмиг расправился с тем самым песиком, который не давал ей покоя беспрерывным лаем. Сорвавшись с поводка, он молнией подлетел к маленькому пустолайке и, схватив сверху за шею, тряхнул пару раз. Песик умолк навсегда. Его хозяйка подняла тогда страшный крик, и бедный Кузнецов заплатил ей какие-то деньги, как рассказывала Клава, которая всегда была в курсе всех местных событий.

Веру Петровну тогда потрясла скорость и ярость этой собаки. Конечно, ей было немного жаль хозяйку погибшего песика, которая убивалась так, как будто это была не маленькая, противная собачка, а близкий человек. Этого Вера Петровна понять не могла. Но в глубине души она даже порадовалась такому исходу, уж больно тот был шумным.

Вспомнились и истории про постоянные драки с другими собаками, которые затевал этот белоснежный красавец.

Эти воспоминания, всплывшие в памяти, смелости Вере Петровне отнюдь не придавали. Она так и стояла на ступеньке, не решаясь шагнуть ни вперед, ни назад.

Пес то ли почувствовал ее страх, то ли просто заинтересовался, что она так долго тут стоит, и снова поднял голову, в упор посмотрев ей в глаза.

Вера Петровна, лишь на миг заглянув в черные, чуть продолговатые глаза, почувствовала вдруг такую тоску, такую боль, что у нее перехватило дыхание. Она застыла, оцепенев, не в силах оторвать взгляд — такая черная, страшная бездна отчаянья открылась ей в душе этой собаки.

Она вспомнила СВОИ горе и боль, когда совсем молодым погиб ее муж. Она вспомнила СВОЮ бездну отчаянья и невыносимой тоски, в которую погрузилась надолго и, если бы не годовалый сын, кто знает, смогла бы она с этим справится. Мужа она любила до умопомрачения, он был всем в ее жизни. И когда она его потеряла, то пережила эту потерю с большим трудом. А пережив, навсегда захлопнула душу, не позволяя себе любить кого-нибудь, даже сына. Конечно, она заботилась о нем и сделала все, что бы он стал образованным, самостоятельным человеком, но любить его в полной мере не позволяла себе никогда. Второй такой потери она бы не смогла пережить.

И вот сейчас увидев в глазах такую же тоску, которая убила когда-то давно ее собственную душу, Вера Петровна зажмурила крепко до боли глаза, что бы не видеть, не чувствовать, не знать, но было поздно.

— Нет, не хочу, не смей! — в голос закричала она, боясь хотя бы мимолетно соприкоснуться с этим снова. Сжав кулаки до такой степени, что ногти впились в ладони, зажмурив до боли глаза, она стала глубоко дышать, вдох-выдох, вдох-выдох, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

Почувствовав себя немного лучше, она, наконец, осмелилась открыть глаза и увидела, что пес исчез. Его не было на площадке, он ушел.

Вера Петровна трясущимися руками отперла замок и, захлопнув дверь, сползла по стене на пол, потому что дойти до стула у нее не было сил.

Немного успокоившись, она выпила двойную порцию снотворного и легла спать, надеясь на то, что утром проснется и все будет как раньше, спокойно и размеренно.

Провалившись в тяжелый, как смерть, сон, Вера Петровна утром проснулась с чудовищной головной болью. Голова трещала так, что казалась, она сейчас треснет как перезревшая тыква.

Постанывая, она добрела до ванны и приняла контрастный душ, это немного помогло, но голова все еще болела. Сварив крепкий кофе, она присела за стол на своей крохотной кухне и, прихлебывая маленькими глотками ароматный напиток, тупо ждала, когда уйдет боль. Кофе помог и, почувствовав себя значительно лучше, Вера Петровна привела себя в порядок и подошла к входной двери. Немного помешкав, она дрожащей рукой отодвинула крышечку с глазка. Собаки не было. Облегченно вздохнув, она вышла из квартиры, заперла дверь и чуть ли ни бегом кинулась вниз по лестнице. Больше всего она сейчас боялась встречи с этим несчастным псом, а точнее с его болью и тоской, которые открылись ей вчера.

Кое как она провела она пять уроков, чувствуя себя так, как будто ее избили. На провокации своего постоянного оппонента Воробьева, она сегодня не реагировала, не было ни сил, ни желания с ним спорить. Не встречая привычного отпора, он тоже сник и притих. В классе сегодня царила гнетущая обстановка и источником этого была она.

Еле дождавшись звонка с последнего урока, Вера Петровна покинула стены родной школы, но домой не пошла. Доехав на метро до Крестовского острова, она долго бродила по аллеям тенистого парка. Устав она скинула туфли с опухших ног и, подстелив брошенную кем-то газету, долго сидела на газоне возле тихого канала, наблюдая за стайкой утят, снующих по водной глади. Проголодавшись, она зашла в кафе тут же в парке и заказала шашлык с зеленью и бокал вина. Давно она так не пировала. Потягивая не спеша терпкий напиток, она наслаждалась свежим шашлыком. Он оказался очень вкусным, мягким и ароматным. Побродив потом еще по парку и чувствуя невероятную усталость, она была вынуждена все же отправиться домой. Подходя к дому, увидела впереди Клаву, свою назойливую соседку. Убедившись, что та тоже направляется домой в один с ней подъезд, Вера Петровна ускорила шаг и вошла туда вместе с ней.

Клава, как обычно, начала безостановочно болтать, рассказывая свои «важные» новости. Вера Петровна, рассеянно кивала головой и с тревогой ожидала встречи с собакой. Вот они прошли один лестничный пролет, другой, и вот сейчас за поворотом будет лежать он. Вера Петровна сделала глубокий вдох, последний шаг и... На площадке никого не было.

Она не смогла скрыть своего облегчения перед Клавой и, услышав облегченный вздох, та повернулась и пристально посмотрела ей в глаза.

— Вера Петровна, вы что? С вами все в порядке? — с любопытством и озабоченностью спросила она.

— Все нормально, Клава, все хорошо. — голос немного ее подвел, он дрогнул, что окончательно убедило Клаву, что ее железобетонная соседка тоже имеет вполне человеческие эмоции. Любопытство ее разгорелось.

Видя, что Вера Петровна не собирается откровенничать, Клава решила сама сделать заход.

— Вы слышали, Вера Петровна? Собаку Кузнецова забрал сегодня какой-то родственник и потащил ее с собой на похороны. Представляете? Припереть собаку на кладбище! Вообще, люди с головой не дружат! Так этот пес уходить оттуда не захотел. Тот его за поводок тянет, а он, стервец такой, вывернулся из ошейника и деру. Тот гонялся за ним по кладбищу, гонялся, ну разве ж его поймаешь? Так, говорят, и уехал ни с чем.

— Оставил собаку на кладбище? — наверно, впервые за все время знакомства с Клавой Вера Петровна поддерживала разговор.

Клава воодушевилась. Остановившись и, чуть ли не прижимая Веру Петровну к стене раскормленным, потным телом, она с пылом затараторила:

— А что ему оставалось делать? Он его подзывает, а тот стоит, набычившись, и исподлобья смотрит. Мужик только шаг к нему сделает, а тот был таков. Главное, далеко не уходит, стервец, кружит рядом, а в руки не дается. Часа полтора дядька за ним гонялся, колбаской приманивал, а потом чертыхнулся, рукой махнул и ушел. Тем более ждали его на поминки. Народу то мало было, говорят. Не очень-то он общительный был, Кузнецов-то этот, прям как вы... — Клавка осеклась и замолкла. — Ой, Верочка Петровна, простите мой язык. Сама болтаю, иногда не знаю, что.

Клава заискивающе заглядывала в глаза Вере Петровне, но та даже не заметила ее неловкости. У нее перед глазами стояла картина: съежившийся белый пес среди кладбищенских памятников с лютой тоской в глазах и почему-то, толстый, потный мужик с куском колбасы в жирных пальцах. Картина была отвратительной и, честно говоря, Вера Петровна не смогла бы объяснить, почему этот человек, скорей всего, добрый и отзывчивый, в ее воображении предстал в таком отталкивающем виде. Он этого явно не заслуживал.

— Вера Петровна! Вера Петровна! — вернул ее в действительность пронзительный Клавкин голос. — С вами все хорошо?

— Да, да, не волнуйся, Клава, все хорошо!

И Вера Петровна решительно направилась к своей двери.

— Ой, я так испугалась, вы так побледнели, и взгляд такой стал, какой-то странный! — Клава догнала ее и опять попыталась заглянуть в лицо.

— Все нормально, не волнуйся, просто голова немного закружилась. Пойду, прилягу.

Вера Петровна юркнула в квартиру и уже почти закрыла дверь, но вдруг резко ее распахнула, высунулась в дверной проем чуть ли не наполовину и крикнула в спину поднимающейся вверх по лестнице Клаве:

— Клава, Клава!

Та обернулась и с молчаливым вопросом удивленно посмотрела на нее.

Вера Петровна смутилась и, помешкав, все же спросила:

— А на каком кладбище Кузнецова похоронили?

— Да на нашем, на Красненьком, — недоумением ответила Клава. — А вам зачем?

Но ответом ей был звук щелкнувшего замка закрываемой двери.

Клава пожала плечами.

Спрятавшись в своей квартире, Вера Петровна, не раздеваясь, рухнула в кресло.

Броня, которая защищала ее от боли столько лет, рухнула, и не было сил этому сопротивляться. Снова перед глазами встала картина на кладбище: одинокая, страдающая собака и мужик с колбасой.

Воспоминания снова нахлынули на нее, те воспоминания, которые уже давно были под строжайшим запретом. Но плотина прорвалась, и остановить это она уже не могла. Вера Петровна вспомнила, как после похорон мужа часами проводила на кладбище, не в силах оставить его там одного. Забыв обо всем, даже о своем маленьком сыне, она истуканом сидела возле свежей могилы, истекая слезами и отчаяньем. Ее уводили, она возвращалась. Сколько времени это продолжалось, она не могла бы тогда сказать, потому что потеряла счет времени. Любимого человека больше не было, как не было и целого мира. Осталась только она и ее страшная боль.

И сейчас она понимала этого пса, что потерял целый мир.

Долго еще она сидела в полной темноте и, в конце концов, не заметила, как заснула. Проснувшись утром покрутила головой, пытаясь размять затекшую шею. Поднявшись с кресла, отправилась на кухню варить кофе.

Немного взбодрившись, Вера Петровна начала было собираться на работу, но вдруг вспомнила, что сегодня выходной. Это ее совсем не обрадовало, перспектива весь день оставаться один на один со своими мыслями совсем не прельщала.

Решив, что лучше всего будет занять себя физической работой, она решила сделать генеральную уборку.

Но то ли потому что она себя плохо чувствовала, то ли еще по какой причине, дело не шло на лад — все валилось из рук. Доставая посуду из серванта, она умудрилась разбить сразу две чашки из немецкого, еще маминого сервиза. Потом опрокинула таз с водой и, поскользнувшись, чуть не разбила себе голову.

«Нет, хватит с меня» — решила она и, убрав за собой ею же учиненный разгром, начала собираться на улицу.

«Пойду, пройдусь, развеюсь», — объясняла она сама себе.

Надо сказать, что погода в этот день явно была не для прогулок. Небо затянуло серыми тучами, моросил мелкий, питерский дождь.

Но Вера Петровна, невзирая на погоду, отправилась на прогулку. Ноги сами несли ее в сторону Красненького кладбища.

Мелкий дождь все моросил и моросил, и Вера Петровна, съежившись под тонким плащом, не спеша двигалась по дорожкам обители мертвых.

Читая надписи на надгробиях и рассматривая лица, она погрузилась в мрачные мысли. Снова вспомнились ей те дни, когда она несла свой бессменный пост возле свежей могилы мужа. Но сейчас, уносясь воспоминаниями в то страшное время, она не чувствовала той режущей боли, как это было раньше.

Вера Петровна искала новые могилы, свежие захоронения. И нашла. Нашла пса.

Вытянув длинную морду, он лежал возле холмика с деревянным крестом и несколькими небольшими венками. Глаза его были закрыты, а все тело сотрясалось от мелкой дрожи. Ей показалось, что он стал еще худее, чем был. Ребра выпирали из-под тонкой кожи, и обычно пушистая и обильная шерсть сейчас была мокрой и не могла скрыть эту худобу.

Веру Петровну неожиданно захлестнула волна жалости и сострадания к его неизбывному горю. Ее вечный, панический страх перед собаками куда-то пропал, она седьмым чувством понимала, что этого пса ей бояться не стоит.

Присев на скамейку невдалеке и не смея тревожить, она молча смотрела не него. Ей очень хотелось облегчить это горе, но она знала по собственному опыту, что от горя спастись нельзя, его можно только пережить, пройти до конца этот тягостный путь и помочь в этом не сможет никто. Поэтому она просто сидела рядом и молчала.

Пес лежал, не двигаясь. Можно было подумать, что он спит, но по еле заметному движению глаз под тонкими веками было ясно, что это не так. Время от времени он тяжело, судорожно вздыхал, как это делают дети после обильного, длительного плача.

Вера Петровна не выдержала и встала. Подойдя к нему ближе, сказала:

— Послушай!

Но пес не хотел ее слушать. Он напрягся, дрожь тела усилилась, а глаза зажмурились еще сильнее.

«Оставь меня, уходи!» — говорил весь его вид.

Она ушла.

На следующий день, который тоже был выходным, она снова пошла на кладбище. Уже почти подойдя к могиле Кузнецова, услышала мужские возбужденные голоса, потом крики, а потом и грозное, утробное рычание. Вера Петровна прибавила шаг, а потом побежала и застала такую картину.

Двое мужчин, вероятно могильщиков, стояли с лопатами наперевес, а против них, взъерошив загривок, готовый к прыжку пес Кузнецова. Мужчины были разозлены и настроены очень решительно, но и пес тоже.

Глава 3

— Постойте, пожалуйста, постойте! — крикнула Вера Петровна и, спотыкаясь, побежала к месту действия.

— Не лезьте, дамочка, а то и вам достанется! — сплюнул на землю один из них, тот, который был меньше ростом.

— Не трогайте его! Тут лежит его хозяин!

— Он уже третий день здесь ошивается, — опуская лопату, почти что миролюбиво ответил второй. — Нам могилу надо рыть, а он не подпускает.

— Он горюет, у него больше никого нет, — Вера Петровна умоляюще смотрела на могильщиков.

Они опустили лопаты. Пес тоже умолк и занял свой пост рядом с могилой.

— Посмотрите на него, горюет он, а нам-то что делать? — спросил высокий. — Уведите его отсюда, а не то... — он многозначительно приподняд допату и нехорошо ухмыльнулся.

— Как же я его уведу? — растерялась Вера Петровна. — Я даже не знаю, как его зовут.

— А чего тогда лезешь? — снова озлобился невысокий.

— Подождите, подождите, сейчас я что-нибудь придумаю.

Вера Петровна лихорадочно пыталась сообразить, что же делать. Но мысли скакали беспорядочно и ничего путного в голову не приходило. Могильщики отошли немного в сторону и, закурив, присели на скамейку.

— Извините, у вас веревки не найдется? — обратилась она к ним.

— Веревки? — ухмыльнулся маленький.

— Есть вроде, сейчас дамочка, — высокий нагнулся и выудил из=под ска мейки небольшой рюкзачок. Порывшись, достал скрученную в моток веревку.

— Пойдет? — спросил он, протягивая ее.

—Не знаю, — искренне ответила Вера Петровна.

Взяв веревку, она начала ее разматывать и, завязав на одном конце петлю, сделала шаг к собаке и остановилась. Что теперь делать она даже не представляла. Как надеть веревку на пса и увести его отсюда, а главное, что с ним делать дальше? Эти вопросы крутились у нее в голове, доводя почти до паники.

«Спокойно, — сказала она сама себе, — не все сразу, будем решать вопросы постепенно. Для начала его нужно забрать отсюда».

Еще год назад ей даже в страшном сне не могло присниться, что она будет даже задумываться над такими вопросами. Что с ней сделал этот пес?

Смешки могильщиков за ее спиной вернули к реальности. Решившись и сжимая в руках веревку, она двинулась по направлению к собаке. Имея постоянную привычку анализировать свои чувства, она с удивлением отметила про себя, что сейчас испытывает все что угодно, но страха перед этой собакой у нее не было.

Сделав несколько шагов, она опять остановилась. Пес поднял голову. К своему облегчению она не увидела сейчас в его глазах той тоски, которая плескалась в них в ту их встречу, возле ее квартиры. Сейчас он просто оценивал ситуацию, в его глазах она увидела осмысленность и настороженность. Это ее приободрило. Могильщики с любопытством за ними наблюдали.

Вера Петровна несмело улыбнулась собаке и, преодолев последний метр, присела возле нее. Пес не поворачивал к ней головы и ждал. Она чувствовала в нем напряжение, страх, но угрозы в отношении себя там не было.

— Послушай, — начала она, — я понимаю, как тебе сейчас плохо, я знаю, как тебе больно и страшно, я знаю, что ты совсем один. Я все знаю. Но тебе нельзя здесь больше оставаться, пойдем со мной, надо уходить.

Пес, казалось, понимал ее. Он выслушал ее, не шевельнувшись, но ей показалось, что напряжение в нем чуть ослабло.

Когда она начала неловко одевать ему петлю из веревки на шею, он не сопротивлялся.

— Вот хорошо. Пойдем.

Она встала, сделала шаг в сторону и остановилась, ожидая, когда пес встанет, но он не двигался.

— Пойдем. Ну, пойдем, я не обижу тебя.

В ее голосе послышались слезы. Пес поднял голову и внимательно посмотрел женщине в глаза. Боль, тоска, обреченность — вот, что она увидела.

Ее собственные глаза наполнились слезами, Веру Петровну вновь захлестнула волна сострадания к несчастной собаке.

«Пойдем», — молила она его глазами.

«Хорошо», — наконец ответил он и встал.

Медленно они направились к выходу. Могильщики молча провожали их глазами. Высокий предательски зашмыгал носом.

Не спеша, как два старика, они добрались, наконец, до дома.

Пес послушно шел за Верой Петровной.

Идя рядом с собакой, она уже не спрашивала себя, что будет делать с этим псом. После их «разговора», после той общности душ, которую она почувствовала не только на кладбище, а еще раньше в подъезде, этот вопрос отпал сам собой. Они шли ДОМОЙ.

Дойдя до дома и поднявшись по лестнице, Вера Петровна остановилась, чтобы достать ключи. Открыв дверь и сделав шаг, она почувствовала, что веревка в ее руке слегка натянулась. Оглянувшись, она увидела, что пес остановился и явно не собирался идти дальше. Распахнув настежь дверь, Вера Петровна сказала:

— Теперь ты будешь жить здесь. Заходи.

Пес упрямо стоял и явно был с ней не согласен.

— Ты не можешь жить на лестнице. Тебе придется зайти ко мне в дом.

Она ждала, он не двигался.

Вера Петровна чувствовала растерянность. Она не умела обращаться с собаками и не знала, как заставить его зайти в квартиру. Не тянуть же его силком? Да и вряд ли бы она с этим справилась. Несмотря на свою худобу, пес был явно сильней нее.

— Хорошо, — со вздохом сказала она. — Давай посидим.

Вера Петровна принесла стул из кухни, поставила его возле двери и села. Пес улегся на пол.

Время шло. Иногда мимо проходили соседи и, удивленно озираясь, здоровались и проходили мимо. Кое-кто улыбался и совсем не сочувственно. Вера Петровна начала нервничать, она чувствовала себя глупо и, хотя всегда гордилась тем, что ей нет дела до того, что о ней думают соседи, все же понимала, что со стороны выглядит довольно нелепо.

Но выхода из этой ситуации она пока не видела.

«Только Клавы мне сейчас не хватало», — подумала она и тут же, как бы отзываясь на ее призыв, возникла Клава собственной персоной.

Поднимаясь по лестнице и увидев Веру Петровну, сидящую на стуле возле двери, она заблестела глазами, набрала побольше воздуха и затарахтела:

— Верочка Петровна, здравствуйте! А я подымаюсь, думала к вам зайти, а вы вот где. Как чувствуете себя? А то в прошлый раз вы что-то так побледнели, так побледнели!

Тут она заметила собаку.

— Гляньте-ка, пес вернулся! Ждали его тут, можно подумать. Разлегся как будто так и надо. Чего разлегся? Шел бы отседа, нечего тебе теперь тут делать, живодер!

И она опять переключилась на Веру Петровну.

— Ой, а что вы тут сидите-то? Ключ потеряли? — но увидев, что дверь в квартиру Веры Петровна чуть приоткрыта, тут же выдвинула новую версию:

— Ждете кого?

Заметив в руках у Веры Петровны веревку, она проследила глазами ее длину и обнаружила, что другой конец обвязан вокруг шеи собаки.

— Тю… — присвистнула она от удивления. — А чо это вы его держите?

Клава раскраснелась, глаза ее возбуждено блестели, взгляд метался с собаки на Веру Петровну, с Веры Петровны опять на собаку.

Пес, потревоженный ее резким, высоким голосом, поднял, голову и внимательно посмотрел на Клаву. Создавалось впечатление, что он ее не только слушает, но и понимает все, что она говорит. Во взгляде его, как показалось Вере Петровне, промелькнуло высокомерие. И, несмотря на то, что она была расстроена болтовней Клавы, про себя она улыбнулась.

«Да, мы с тобой одной крови», — промелькнуло у нее в голове.

Вероятно, сочтя, что Клава не стоит его внимания, пес опять положил голову на лапы и прикрыл глаза. Весь его вид говорил, что ему абсолютно неинтересна эта женщина и то, что она говорит.

«Завидую, что ты можешь себе это позволить»,— мелькнуло опять в голове Веры Петровны.

Тем временем Клава не унималась. Почувствовав, что происходит что-то интересное, она воодушевилась еще больше. Казалось, она сейчас выскочит из своего платья от любопытства.

— Вера Петровна, вы его с кладбища, что ли привели? А зачем? Что вы тут с ним сидите? Вы его себе что ли возьмете? — вопросы из нее посыпались, как из рога изобилия.

— Клава! Ну что вы, в самом деле? Вам то что? — подала, накеонец голос Вера Петровна. — Да, я его привела, с кладбища! Да, сижу с ним здесь, потому что в квартиру он заходить не хочет, а хочет лежать здесь, возле своей! И никакой он не живодер!!! — голос Веры Петровны поднимался все выше, она уже кричала и Клава, испуганно хлопая настежь открытыми глазами, даже отступила на шаг назад. Никогда прежде она не слышала, чтобы Вера Петровна поднимала голос. Та всегда была выдержана и спокойна, а тут...

Пес, услышав крик Веры Петровны, резко вскочил на ноги, сделал шаг и, просунув нос в щель полуоткрытой двери ее квартиры, протиснулся внутрь.

Вера Петровна осеклась и умолкла. Растерянно посмотрев на Клаву, она пробормотала:

— Извини, Клава… — и, подхватив стул, заскочила в квартиру вслед за собакой.

«Вот же, зараза!» — Вера Петровна все еще не могла успокоится.

Пес, опустив голову, стоял в коридоре. Затем лег тут же у двери.

— Ладно, лежи. Тут можно.

Скинув туфли, Вера Петровна поставила чайник и пошла в комнату переодеваться. Заваривая себе чай, она подумала, что собаку нужно тоже чем-то то покормить. Но чем? Этот вопрос поставил ее в тупик.

Открыв холодильник, Вера Петровна задумчиво изучала его содержимое. Изобилием пищи это хранилище вряд ли могло похвастаться. Половина селедки с заветренными колечками лука, кусочек сливочного масла на щербатом блюдце, пара огурцов, полупустая баночка со сметаной, тарелка с остатками вчерашних блинов. Вот и все запасы, которые урча, хранил большой белый холодильник.

— М-да, не густо. Что ж тебе дать-то?

Вера Петровна и вправду была озадачена. Чем кормить пса? У нее никогда не было собак, а этот еще такой здоровый. Роясь внутри холодильника, она не могла понять, чтобы ему предложить. Отодвинув банку со сметаной, в самой глубине полки она обнаружила заветревшийся небольшой кусок докторской колбасы, завернутый в бумагу.

— Вот это, наверно, подойдет,— обрадовалась она.

Вытащив колбасу, она взяла нож и отрезала маленький кусочек. Подойдя к собаке, Вера Петровна предложила ему угощение.

Брезгливо, как ей показалось, пес обнюхал протянутую колбасу, но осторожно прихватил за краешек передними зубами и деликатно потянул на себя. Не спеша пережевал, проглотил и, подняв брови, наклонил голову и выжидательное посмотрел на женщину.

— Ишь ты, аристократ, — хмыкнула она и, отрезав следующий кружок, протянула ему.

Так же деликатно взяв второй кусок, а затем и третий, и четвертый, пес не спеша проглотил всю колбасу.

— Ну, раз ты ешь, это уже хорошо!— обрадовалась Вера Петровна. — Завтра надо будет купить тебе чего-нибудь, а теперь давай спать. Ты, я так понимаю, будешь спать здесь?

Пес положил голову на скрещенные лапы и закрыл глаза.

— Ясно, — со вздохом сказала Вера Петровна и пошла в ванную комнату умываться.

Выйдя и взглянув еще раз на собаку, Вера Петровна расстелила диван и легла. Ноги гудели, но на душе, несмотря на такой суматошный и нервный день было легко. Теперь она была не одна.

Утром, проснувшись от звонка будильника и собираясь на работу, Вера Петровна напряженно думала, что же ей делать с псом. Оставить его на весь день одного в квартире ей почему-то было боязно. Выпустить на улицу? Тоже не вариант. И тут ей в голову пришла одна идея.

Положив в карман второй комплект ключей от квартиры, она выскочила на лестницу и, поднявшись на два этаж выше, остановилась в недоумении. На площадке было две квартиры. В которой из них живет Клава? Подойдя к коричневой, оббитой драным кое-где дерматином, Вера Петровна приложила ухо к двери. За дверью царила полная тишина. За второй дверью слышалось шлепанье босых ног и женское то ли мычание, то ли пение. Набравшись смелости, Вера Петровна нажала на звонок, но он молчал, потому что был давно сломан.

«Точно, Клавина квартира», — усмехнулась про себя Вера Петровна.

Постучав деликатно пальцем в дверь, она прислушалась. Ее явно не услышали. Она постучала погромче. Еще громче. Еще. Взглянув на часы и, понимая, что уже почти опаздывает на работу, забарабанила кулаком в дверь со всей силы.

В квартире что-то загремело, послышалось мужское чертыханье, женский переливчатый смех и, щелкнув, дверь распахнулась. На пороге стоял высокий, небритый мужчина в одних трусах. Его грудь, плечи, ноги и достаточно округлый живот были покрыты густой шерстью. Волосы на голове неряшливо взъерошены, а от самого него исходил явственный запах перегара.

Вера Петровна в испуге отшатнулась.

— Чего долбитесь с утра пораньше? Вам кого? — хриплым то ли со сна, то ли с похмелья голосом спросил мужчина.

— Извините, может я ошиблась квартирой, а Клава здесь живет? — пролепетала Вера Петровна.

— Клавка, к тебе! — крикнул мужик и, почесывая пятерней волосы на груди, развернулся и скрылся за дверью с нарисованным писающим мальчиком.

Вера Петровна невольно скривилась. В коридор выскочила Клава в своем любимом халате с драконами, такая же растрепанная, как и ее гость.

— Вера Петровна? Вы?— удивилась она.— Проходите.

— Нет, Клавочка, спасибо. Извини меня, пожалуйста, что я на тебя вчера накричала. Нервы все, нервы… — заискивающе рассыпалась в извинениях Вера Петровна.

— Да ладно, я уже забыла, — озадаченно пробормотала Клава.—Бывает.

— Я хотела тебя попросить об одолжении.

Вера Петровна, чувствуя ужасную неловкость, была готова расплакаться.

— А что надо? — оживилась Клава, глаза ее лихорадочно заблестели.

Из туалета в сопровождении рева спускаемой воды, вышел Клавин ухажер и громко рыгнул. Все так же почесывая волосатую грудь, он приостановился и с угрюмым интересом уставился на Веру Петровну.

—Понимаешь. Клавочка... — Вера Петровна осеклась.

— Петь, ну че встал, иди, щас я… — обернувшись, замурлыкала Клава.

Мужчина глумливо усмехнулся и ушел в комнату, но дверь за собой не закрыл.

Вера Петровна, запинаясь, продолжила:

— Мне на работу надо бежать…

Вытащив из кармана ключи, она протянула их Клаве, но связка выскользнула из дрожавшей руки и с бряцаньем упали на пол. Клава сделала было инстинктивное движение, чтобы поднять их, но передумала.

Вера Петровна, чувствуя себя униженной от этого полужеста, наклонилась и сама подняла ключи. От неловкости, она уже была готова провалиться сквозь землю. Клава с недобрым удовлетворением смотрела на нее.

— Клава, ты можешь присмотреть за собакой, пока я буду на работе? — собравшись с духом и разозлясь на себя, выговорила, наконец, Вера Петровна.

— Что? За собакой? За какой собакой? — посыпались вопросы. — А, за Кузнецовской? — то ли спросила, то ли сама себе ответила Клава. — Она у вас что ли теперь будет жить?

— Клава, я сама пока ничего не знаю. Пока она у меня, — Вера Петровна уже окончательно теряла терпение. — Так ты присмотришь за ним или нет? — почти крича, Вера Петровна решительно протянула Клаве ключи.

— Ну, хорошо, хорошо, не волнуйтесь, присмотрю, — сжалилась Клава, — а что надо делать-то?

— Не знаю, загляните ко мне хотя бы разок, проверьте как он. А я к пяти приду.

Обрадовавшись, что Клава все же согласилась присмотреть за собакой, Вера Петровна уже спешила вниз по лестнице, спасаясь бегством.

— Не волнуйтесь, присмотрю. — крикнула ей вслед Клава и захлопнула дверь.

Вернувшись в квартиру, Вера Петровна была готова сгореть от стыда. Она давно не чувствовала себя такой жалкой.

— Все из-за тебя! Из-за тебя! — в сердцах обратилась она к псу, который спокойно лежал в ее прихожей и не ведал, как ей пришлось ломать себя ради него.

Он поднял голову и с такой неспешной величавостью повернул ее к ней, что Вера Петровна, не договорив, замолчала. Его взгляд, как ей показалось, осуждал ее.

«Это не собака, это то ли ангел, то ли дьявол».

Злость куда-то пропала и, вздохнув, она накинула плащ. Выходя, сказала:

— Я пошла. Будь молодцом. Скоро приду. Жди.

Он проводил ее взглядом, она закрыла дверь.

Глава 4

Еле дождавшись конца рабочего дня Вера Петровна заскочила по дороге в магазин купить мясной обрези для пса. Почти бегом она поднялась по лестнице и, сражаясь с заевшим как назло замков, все больше паниковала, предчувствуя недоброе. Открыв, наконец, дверь, убедилась в том, о чем уже почему-то знала. Собаки в квартире не было.

Вера Петровна обошла все закоулки своего небольшого жилища, заглянула за все двери, собаки не было.

«Я так и знала, так и знала», — повторяла она про себя снова и снова.

Потом, подойдя к зеркалу, поправила волосы, одернула пиджак и твердой поступью поднялась к Клавиной квартире.

Постучала — тишина. Постучала еще громче — никаких признаков жизни. Разозлившись, забарабанила в дверь обоими кулаками.

— Клава, открой немедленно! — исступленно кричала она.

Щелкнул замок соседней квартиры. Из-за двери выглянула тщедушная старушка, которую Вера Петровна частенько встречала у подъезда в обществе таких же бабушек.

— Что вы кричите? — прошамкала она. — Нету Клавки, уехала она со своим хахалем.

— Как уехала? Куда уехала? — Вера Петровна обернулась и, увидев выражение ее лица, старушка опасливо прикрыла дверь.

— Откуда я знаю — куда? Вечно она мотыляется с хахалями своими. А вам-то зачем Клавка нужна? — поинтересовалась она.

— Я ей оставила ключи от квартиры, что бы она за собакой присмотрела. А теперь ни собаки, ни Клавки, ни ключей! — Вера Петровна совсем растерялась.

— А у вас есть собака? — удивилась старушка. — Вот не знала… Видя, что Вера Петровна готова расплакаться и угрозы для нее вроде бы не представляет, пожилая женщина приоткрыла дверь чуть шире. С нескрываемым любопытством смотрела она на Веру Петровну, ожидая ответа.

— Да, наверное…была... — Вера Петровна лихорадочно пыталась сообразить, что же делать. Где искать собаку, Клаву?

— Как это — «наверное»? — не поняла старушка.

— Не важно…

Вера Петровна, поглощенная своими мыслями, вяло махнула рукой и стала спускаться по лестнице.

Сев в кресло, она старалась успокоиться и привести в порядок мысли. Она решила сейчас не думать о причинах Клавиного поступка, сейчас было важнее понять, где может быть собака. Первое что пришло в голову — поехать на кладбище. Может пес, сбежав, опять вернулся к своему хозяину.

Вера Петровна, глянув на часы, поспешила на кладбище. Дойдя до могилы Кузнецова, убедилась, что пса там нет. Это ее не удивило, она откуда-то знала, что его здесь не будет.

На выходе с кладбища располагалась контора. Зайдя туда, Вера Петровна застала высокого могильщика. Тот сказал, что собаки сегодня не видел. Вера Петровна записала ему свой телефон и слезно попросила позвонить, если пес появится здесь. Высокий обещал.

Вернувшись домой около девяти часов вечера, Вера Петровна просидела в кресле до глубокой ночи. Она вспоминала, как унижалась перед Клавой и как та бессердечно поступила с ней. Вспомнила она и гнусную ухмылку клавкиного хахаля и как глупо она себя чувствовала, сидя в подъезде с веревкой в руках, как усмехались соседи, глядя не нее. А могильщик? С какой жалостью он на нее смотрел! Да, кто он такой? Необразованный мужлан! А старушка? Этот божий одуванчик? В ее глазах тоже мелькнуло жалостливое выражение. Боже, какой стыд! Какой жалкой и уязвимой она себя чувствовала. Она стала всеобщим посмешищем. И во всем виноват этот пес. Зачем он ей нужен? Пропал и хорошо. Она не будет о нем думать, ей должна думать о себе. Надо взять себя в руки. Все, с нее хватит!

С такими мыслями она и заснула.

Утром, услышав робкий звонок, Вера Петровна сделала непроницаемое, строгое лицо и открыла дверь. У пороге стояла старушка, соседка Клавы.

Улыбка, которая начала было проявляться на чисто вымытом, морщинистом личике пожилой женщины, при взгляде в лицо Вере Петровне, застыла уродливой, испуганной маской.

— Простите, я вчера совсем забыла отдать вам ключи. Клавка же перед отъездом занесла, попросила вам передать.

Она несмело протянула связку. Удивившись и обрадовавшись тому, что ключи от ее квартиры вернулись, Вера Петровна ни одним мускулом этого не показала. Ее лицо оставалось таким же холодным и подчеркнуто вежливым.

— Благодарю, — сухо сказала она и стала закрывать дверь, давая понять, что разговор закончен.

—Э… я хотела... — начала было говорить старушка, но дверь перед нею закрылась.

— М-да, бедолага… — прошамкала пожилая женщина и, покачав жалостливо головой в беленьком платочке, осторожно стала спускаться по лестнице.

Сегодня на уроке Вера Петровна никому не давала спуску. Особенно досталось Воробьеву. Сегодня она не была настроена прощать его выходки. Когда мальчик начал спорить по поводу того, что доказанная им теорема верна, хотя к решению он пришел другим путем, она влепила ему двойку. Сама, почему-то расстроившись, она первой вышла из класса стоило лишь прозвенеть звонку.

Подходя к подъезду, Вера Петровна поймала себя на том, что озирается в поисках пса. Одернув себя, глядя только строго вперед, она твердой поступью промаршировала по лестнице к своей квартире. Закрыв дверь, первое, что она сделала — это плотно задвинула шторы. Ни под каким видом она не выглянет в окно как, впрочем, и в дверной глазок. Все, она допустила глупость, дала волю чувствам — хватит, пора браться за ум.

А пса не было ни в окрестностях дома, ни в подъезде, пес пропал.

Прошла неделя. Собака не появлялась. Вера Петровна отчаянно боролась с любыми попытками сознания задаться вопросом: а где все же собака? Она старалась занять себя по максимуму, что бы ни оставалось ни времени, ни сил предаваться «пустым» мыслям. Записалась на семинар, от которого отбивалась уже года два и сейчас все свободное время усиленно к нему готовилась. Ложилась спать уже тогда, когда глаза резало от усталости. Только положив голову на подушку, она тут же проваливалась в тяжелый сон. Утром, вскочив по звонку будильника, бежала на работу, с работы — домой, за книги, за свою статью.

Вернулась Клава. С ней они столкнулись на лестнице. Увидев соседку, Вера Петровна почувствовала болезненный укол обиды, но тут же обуздала эмоции и, сделав неприступное лицо, прошла было мимо, но Клава ее окликнула:

— Вера Петровна! — голос звучал неуверенно и слабо.

Та приостановилась было на секунду, но, вздернув подбородок, двинулась дальше.

— Вера Петровна, как поживает ваша собака? — Клавин голос догнал ее уже за поворотом.

Вере Петровне показалось, что ее ударили в спину. Она остановилась как вкопанная, потом развернулась как солдат строго на сто восемьдесят градусов и, чуть не чеканя шаг, спустилась на несколько ступеней ниже. Сощурив серые глаза, зашипела:

— Это ты меня спрашиваешь, где собака? Ты?

Ее опять обуяли эмоции, она готова была порвать Клаву на маленькие кусочки. Все разумные доводы по поводу спокойствия и выдержанности сейчас не работали, она была просто в ярости от наглости этой распущенной, лживой мерзавки. Перед глазами стоял насмешливый, издевательский взгляд Клавы, когда она, склонившись перед ней, поднимала свои упавшие ключи.

Клава смотрела на нее снизу вверх как испуганный цыпленок на коршуна. Накрашенные губы тряслись, она напоминала испуганного ребенка.

Вера Петровна обмякла, злость испарилась. Поникнув плечами, она начала разворачиваться, чтобы уйти, но Клава схватила ее за рукав.

— Вера Петровна, простите меня, я не виновата. Петька вывел его на улицу, чтобы он сделал свои дела, а он удрал. Петька его звал, звал, а тот убег. Ну, я подумала, ничего страшного, побегает и вернется. Нам ехать надо было, я ключи Васильевне отдала, она ведь вам вернула? Я ничего у вас не трогала, правда, правда. А вы на кладбище ходили? Может он опять там прохлаждается?

Вера Петровна, выслушав ее, отцепила клавкины пальцы от своего плаща и молча стала подниматься по лестнице. Раздевшись, сразу же села за стол и не без усилий, но все, же включилась в свою статью и понемногу, забывшись, занялась корректурой.

Отвлек ее звонок в дверь.

«Боже, ну кто там еще!» — с досадой подумала она.

Заглянув в глазок, увидела, что возле двери стоит незнакомая женщина. Открыв замок и чуть приоткрыв дверь, Вера Петровна с молчаливым вопросом посмотрела той в глаза.

— Здравствуйте, вы — Вера Петровна? — спросила довольно приятным голосом женщина. Она была среднего возраста, плотная, с короткой стрижкой и ясными, ярко синими глазами.

— Да, слушаю вас.

Вера Петровна была рада, что это не Клава или кто-нибудь из соседей.

— Вы позволите? Я на минутку, — мило улыбнувшись, женщина, показала глазами вглубь квартиры. — Извините, что набиваюсь, но на лестнице разговаривать неудобно.

— Да, извините, конечно, — Вера Петровна распахнула дверь шире, пропуская гостью в квартиру. — Проходите в комнату.

Женщина прошла в комнату и, присев на кресло, с улыбкой посмотрела на Веру Петровну. Та не могла не признать, что улыбка была обаятельной.

— Я вас слушаю, — снова повторила она.

— Меня зовут Анна, Анна Андреева.

Вера Петровна выжидательно кивнула, как бы говоря: «Очень приятно, но что дальше?»

— Я к вам вот по какому вопросу. В квартире напротив вас жил Олег Кузнецов.

Услышав фамилию соседа, Вера Петровна внутренне напряглась, и эта женщина ей уже не казалась такой уж и симпатичной.

— Да, конечно, знаю, — послышался сухой ответ. Вера Петровна ждала, что еще скажет эта женщина.

— Ну вот, такая ужасная трагедия! Кто бы мог подумать, какой был хороший человек! — женщина смотрела на Веру Петровну, явно ожидая, что та выразит свое согласие.

Но Вера Петровна, поджав губы, молчала.

— Хм, — немного растерялась гостья, — я собственно к вам пришла по поводу его собаки, Берендея. Мне сказали, что вы... Ну, как бы это сказать, опекали его, что ли...

Женщина пытливо заглядывала в лицо Вере Петровне, но то была непроницаемо.

— Опекала? Странно… — Вера Петровна начинала раздражаться —«Опять этот пес!», — Я не понимаю, что вы от меня хотите.

— Хорошо, объясню, — синеглазая поерзала на кресле и продолжила: — Берендей — мой щенок! — заявила она с горделивой улыбкой и так посмотрела на Веру Петровну, как будто ждала, что та сейчас захлопает в ладоши от этого радостного известия.

Та не поняла. Вероятно, по выражению ее лица гостья догадалась об этом и залилась переливчатым смехом. Отсмеявшись, продолжила:

— Берендей — щенок от моей суки. Лучший в помете! Чемпион России, и, между прочим, — она опять хвастливо улыбнулась, — у него полевой диплом первой степени, да, да. Это сейчас такая редкость! Теперь понимаете? — спросила она с улыбкой, все еще смеясь глазами.

Вера Петровна все равно не понимала, почему она должна радоваться этой новости.

Женщина, потускнев лицом, откашлялась и продолжила:

— Ладно, перейду к сути, — деловито заговорила она. — Я только вчера узнала о том, что случилось с Олегом. В отъезде была. Я знаю, что Олег жил один, вот и приехала, чтобы узнать, что с Берендеем, и хотела его забрать. Стала расспрашивать соседей, они мне и сказали, что Рюша вроде жил у вас, а потом куда-то пропал.

«Рюша? — Вера Петровна была поражена, — кто бы мог подумать!"

Она была крайне удивлена такой смешной и даже нелепой кличкой величественного красавца.

— Вы меня слышите? — женщина привстала с кресла.

— Да, да, теперь поняла. Я не могу сказать, что он прямо «жил» у меня, был-то всего одну ночь, а потом убежал. Больше я его не видела.

Вера Петровна говорила быстро, опустив взгляд на колени. Ей хотелось, чтобы эта жизнерадостная женщина побыстрей ушла.

— Я ничего о нем не знаю, — уже более твердым голосом произнесла она, вставая и давая понять, что аудиенция закончена.

Синеглазая женщина тут же поднялась с кресла. Если бы Вера Петровна взглянула сейчас ей в глаза, то увидела бы, что они потемнели и взгляд их был печален.

— Хорошо, поняла, ухожу.

Нежданная гостья направилась к выходу, но вдруг приостановилась и полезла в сумку. Выудив маленький блокнотик и ручку, она быстро записала номер телефона и протянула Вере Петровне.

— Очень прошу вас, если Рюша объявится позвоните мне. Я очень за него волнуюсь. До свиданья, — уже выходя, сказала она и почти бегом стала спускаться по лестнице. Рыжие завитки короткой прически весело прыгали, переливаясь золотом на солнце.

Вера Петровна бесшумно прикрыла дверь.

На душе у нее было пусто. Она не чувствовала ни злости, ни радости, а только усталость, смертельную усталость.

«Господи, как вы все мне надоели, оставьте меня, наконец, в покое!»

А в это время Берендей работал. Работа его заключалась в том, чтобы вместе с Собачником и еще двумя грязными, неухоженными псами сидеть на перроне пригородной станции, вызывать жалость и тем самым, зарабатывать себе право на жизнь.

Если бы Вера Петровна увидела его сейчас, то скорей всего не узнала бы. Он еще больше похудел, хребет и ребра отчетливо проступали через тонкую кожу. Когда-то длинная, струящаяся псовина, грубо обкромсанная тупыми ножницами, стала серой, грязной и торчала уродливыми клочьями. Одно ухо было порвано и покрыто отвратительной коростой засохшей крови. Вид его был ужасен.

Глава 5

Когда Клава закрыла дверь за Верой Петровной, взгляд чуть заплывших серых глаз был задумчив и плутоват.

— Петька! А, Петька! — она ринулась в комнату. — Во, дела-то! Верка-то совсем на этом псе помешалась! Кто бы мог подумать!

— А тебе-то что? — сграбастал ее Петька и повалил на кровать, но Клавка вырвалась.

— Нет, хватит, давай собираться. Мы же обещали Ксюхе, что к двенадцати подъедем, а уже время-то сколько. Мне собраться надо, причепуриться, ехать нам с тобой еще часа полтора, вот еще пса вывести надо, — Клавка металась по комнате, подбирая разбросанные вещи. — Петь, может сходишь с ним, а я пока быстренько в душ? — она пощекотала его под жирным подбородком. — Ну, Петь!

Петр потянулся и встал с кровати.

— Ладно, пойду пивка глотну, давай ключи.

Он накинул рубашку, и заглянув в зеркало, пригладил пятерней взлохмаченные волосы.

— Давай ключи-то, егоза.

Клавка подскочила к нему, сунула в руку ключи, чмокнула в щеку и, развернув за плечи, тихонько подтолкнула к двери.

— Квартира-то, какая?

— Пятая! — крикнула она и закрыла дверь.

Петр спустился по лестнице и, подойдя к пятой квартире, прислушался. Там царила полная тишина. Повозившись немного с заедающим замком он, наконец, справился с ним и немного приоткрыл дверь. Она во что-то уперлась и дальше не открывалась. Просунув голову, Петр увидел, что открыть дверь мешает собака, лежащая на полу.

— Эй, братан, ну-ка встань! — миролюбиво сказал Петр. Голова начинала трещать, вчера он явно перебрал.

Пес поднял голову, но не встал.

Петр нажал посильней на дверь все же Петр заставил собаку подняться. Зайдя в темный коридор, осторожно прикрыл дверь.

— Здорово, паря, — обратился он к собаке.

Тот, не обращая на него внимания, снова улегся на полу.

— Гулять щас пойдем, погоди немного.

Петр сделал пару шагов и заглянул в комнату. Зашел, огляделся. Подошел к письменному столу, выдвинул ящик. Закрыл. Направился к платяному шкафу, распахнул дверцы, оценивающе посмотрел на висящую одежду, подвигал туда-сюда вешалки, хмыкнул, закрыл.

Вышел в коридор, взял конец веревки и дернул:

— Ну, пошли, что ли, страдалец.

Пес не двигался. Петр дернул сильнее:

— Пойдем, я говорю!

Пес встал, они вышли во двор, потом на улицу. Дошли до ларька, Петр взял себе две банки пива и, чуть отойдя, сел на скамейку. Открыл банку, залпом выпил и тут же открыл вторую. Теперь уже не спеша, он прихлебывал пиво, разглядывая проходивших мимо женщин. Головная боль вроде бы начала проходить. Пес лежал рядом.

Глава 6

— Петька, ты что ли? Здорово, братан!

Высокий, накачанный мужчина в узких джинсах подсел к нему на скамейку.

— Оба, Вован, здорово! — Петька обрадовался, встретив старого дружка.

— Как дела, брат? - Вован щурился узкими глазами, его тонкие губы растянулись, обнажая желтые прокуренные зубы.

— Да, ничего, нормалек, ты как? Давно тебя не видел, где пропадал?

— Да так, в местах не столь отдаленных, — Вован нехорошо улыбнулся и сплюнул прямо Петру под ноги.

— Ах да, я что - то слышал, — протянул Петр.

Он хотел еще что-то спросить, но Вован его перебил:

— А я вижу, ты остепенился, женился, поди, детей наплодил!

Вован хлопнул Петра по коленке и опять растянул тонкие губы в подобии улыбки.

— Я то? Да, брось! — заржал Петр. — Чего это я себя ограничивать буду. Прибился вот сейчас к одной. Баба вроде неплохая, а надоест другую найду, вон их сколько ходит-то.

— Ясно, а то я гляжу собака у тебя. Чин чинарем сидишь, со своей собакой, — Вован ухмыльнулся.

— Да… это баба попросила прогуляться. Да и собака то не ее, соседская.

— Интересный пес. Тощий-то чего такой?

— А хрен его знает. Говорят, порода такая — борзыя. Точнее, оборзевший пес, — Петр опять развеселился.

— Соседская? — Вован пожевал губами, глаза еще больше прищурились. — Слушай, брат, продай его мне, а? — Вован, не снимая улыбки с лица, сверлил Петра узкими глазами.

— Чего это вдруг? Тебе-то он зачем? — удивился Петр.

Перевернув банку, он вылил остатки пива себе в рот, сжал ее со скрежетом в кулаке и бросил в стоявшую рчдлм урну.

— Понравился! — Вован подмигнул и, сплюнув, опять натянул на лицо подобие улыбки.

Петр ухмыльнулся;

— Скажешь тоже, понравился! Чего я не помню, как ты кошек казнил?

— Тю, вспомнил! Это когда было-то? В детстве. А теперь-то я добрый стал. — Вован опять хмыкнул. — Давай, чо ты. Скажешь бабе своей, что сбежал пес. С какой тебя спрос? Ночью все простит, а? — Вован подмигнул Петру, тот глумливо заржал.

— А сколько дашь?

— Тыщу.

— Ты чо. смеешься? — Петр, сделал вид, что хочет встать и уйти.

— Ладно, две. Две тысячи и не рубля больше, — Вован схватил приятеля за рукав и, потянув, заставил снова сесть.

— Ладно, давай две с полтиной и по рукам, — Петр протянул распущенную ладонь.

— Ладно, по рукам.

Вован полез в задний карман джинсов и, достав толстую пачку грязных, мятых десятирублевок, начал отсчитывать оговоренную сумму.

— Ты чо их, на паперти собирал? — заржал Петр.

—Типа того, — промычал, поморщившись, Вован. — Не мешай, собьюсь.

Отсчитав две с половиной тысячи, Вован протянул их Петру, а другой рукой взялся за веревку.

Петр медлил, сомневаясь, и веревку не отпускал.

— Ну, чо ты? Уговор был? Был. Бери деньги и вали, — Вован уже не улыбался, взгляд узких, черных глаз резал, как бритва.

Петр почему-то струхнул, выпустил веревку и, сунув деньги в карман, поднялся со скамейки.

— Ладно, братан, бывай!

Пожав друг другу руки, они разошлись. Петр отправился к Клавке, на ходу придумывая достоверную историю, а Вован, посвистывая, двинулся в сторону вокзала. За ним плелся пес.

Вован сел на электричку и через час вышел на станции, ведя за собой Берендея. Пройдя по краю поселка, зашел в заброшенный старый хлев.

Навстречу выскочил тщедушный, чумазый парнишка лет десяти.

— Привет, Костян, ты сегодня дежурный? — Вован походя сбил с его головы замызганную, с полуоторванным козырьком кепку и с размаху упал на старый диван-развалюху, добытый с ближайшей свалки. Для улучшения внешнего вида старый трудяга был прикрыт не менее грязной мешковиной.

— Дай-ка воды, быстро, — скомандовал Вован

Парнишка подскочил к нему со щербатой кружкой, наполненной до краев водой, но тот выбил ее ногой из рук. Упав, кружка разбилась, вода, расплескавшись, облила мальчика с головы до ног.

— Так, с тебя сто рублей, пацан. Запиши. Ты какую кружку Хозяину подаешь, урод?

Мальчишка, всхлипывая, достал из-за дивана полулитровую бутылку минеральной воды и протянул Вовану.

Тот вскрыв бутылку, опрокинул ее в себя и швырнул пустую тару на пол.

— Че за муслр, шкет? — заорал он, — а ну, убрал!

Мальчик кинулся к бутылке, споткнулся, тут же вскочил, подхватил и положил в коробку, где лежало с десяток таких же пустых бутылок.

— Так, Собачник вернулся? — закуривая, спросил его Вован.

— Не знаю, Хозяин.

Костян потупился и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Что значит, не знаешь? Ты дежурный! Значит должен знать. — Вован, сплюнул и продолжил беседу: — так вернулся старик или нет?

— Я не видел его, Хозяин, честное слово, не видел, — мальчик чуть не плакал.

— Опять покрываешь старого дармоеда? — зло сощурился Вован, — Ладно, не боись, я сегодня добрый, — и заорл во всю глотку:

— Собачник, выходи! Костян тебя заложил.

Подмигнув мальчишке, Вован довольно развалился на застонавшем диване. Из дальнего темного угла выполз, кряхтя, старик в лохмотьях.

— Опа! Вот и Собачник! А ты говорил: "не знаю, не знаю", Вован опять сел и, дотянувшись, дал затрещину мальчику. У того выступили слезы на глазах.

— Ну что, Собачник, отпуск себе устроил? Почему не на работе? — Вован прищурившись и с отвращением посмотрел на старика.

— Приболел я, хозяин, сердце прихватило. — заныл старик, голова его тряслась, и из красных опухших глаз текли слезы.

— Не можешь работать убирайся! Я тебя не держу! Толку от тебя все равно стало мало.

Старик задрожал всем телом и бухнулся на колени. Хватая Вована за ноги, запричитал:

— Не гони, Христом богом прошу, куда я пойду!

Сотрясаясь в слезах, старик ползал на коленях перед Вованом. Тот, брезгливо оттолкнув его ногой и рявкнул:

— Заткнись, старая падла, хватит ныть. Я забочусь о вас всех, а вы неблагодарные лентяи, все б вам дрыхнуть да жрать! Вот посмотри, кого я тебе привел!— дернув веревку, он заставил подняться Берендея.

Мальчишка, восхищенно глядя на собаку, застыл, открыв рот. старик, подслеповато прищурившись, разглядывал собаку.

— Борзая? Где вы ее взяли, Хозяин?

— Для тебя стараюсь, дармоед! — Вован довольно прищелкнул языком, оглядывая Берендея

— Это ж породистая собака, хозяйская, куда я с ней пойду? Меня —менты загребут, видно же, что ворованная, — запричитал старик.

— Не ворованная, дурак, а купленная. Целых десять кусков за нее отдал. Костян, запиши на счет Собачника.

Мальчик, сочувственно зыркнув на старика, достал замусоленную тетрадку и огрызком карандаша что-то в ней записал.

Старик опять затрясся:

— Хозяин, пощади, я ж таких денег ввек не заработаю.

— Будешь стараться — заработаешь.

Вован отвернулся от старика и начал задумчиво разглядывать Берендея.

— Да, старик, тут ты прав, слишком по-домашнему выглядит эта псина. — Вован прищурился, сплюнул в сторону собаки и сказал.- Костян, тащи ножницы.

Взяв ножницы из рук мальчика, Вован начал выстригать нарочито неровно, клочками,псовину. Изредка он отходил в сторону и, оценив свою работу, как скульптор, выстригал то там клок, то там. Наконец, он остался доволен результатом

— Ну, посмотри, какой красавец, — сказал он Собачнику, любуясь обезображенной борзой. — Осталось его в грязи извалять и готово. Хорош работник! Костян, давай, займись. Устал я, посплю малек. А ты, Собачник, завтра берешь его к своим шавкам и вперед! И без трех кусков не возвращайся.

Так началась рабочая жизнь Берендея.

Каждый день, невзирая на погоду, старик, кряхтя и охая, поднимался со своего вонючего ложа и плелся на станцию, таща с собой на веревках Берендея и еще двух собак. Две другие собаки были беспородные и так же стары, как их хозяин. Придя на станцию, старик садился всегда на одно и то же место и, поставив жестяную банку для мелочи, принимался за дело. Его работа заключалась в том, чтобы жалостливо клянчить деньги у прохожих на прокорм себя и своих "бедных" собачек. Время от времени, старик доставал выклянченные деньги, пересчитывал трясущимися руками и иногда, сложив несколько бумажек, мелко-мелко их скручивал и прятал в лохмотьях, но чаще, вернувшись к Хозяину, он отдавал все деньги ему.

Вован редко бывал доволен их заработками. Если он был в хорошем расположении духа, то просто обзывал их "дармоедами" и прогонял с глаз долой, но если был не в духе, то старику доставались оплеухи, а двум старым собакам пинки. Берендея он с некоторых пор не трогал, после того, как тот, отведав пинка, кинулся на Вована, ощерив пасть. Вован выхватил тогда из кармана свою финку и если бы не резвость Берендея, его история закончилась бы уже тогда. После этого случая Вован обходил борзую стороной, а у пса на вечную память осталось порванное ухо.

Берендей еще больше похудел, кормился он, в основном, на помойках и свалках. Собачник с ним совсем не общался, другие нищие вообще не обращали внимания, Вован косился зло и только мальчик иногда, улучив момент, присаживался рядом и гладил его, нашептывая что-то на ухо. Можно сказать, что они подружились. Вован не поощрял их дружбы и, если заставал мальчика рядом с собакой, тому доставались увесистые оплеухи и затрещины.

Так прошло три месяца. Наступил ноябрь и все чаще им приходилось брести на работу и обратно под холодным проливным дождем.

Старик явно слабел, его донимал изматывающий кашель. С каждым днем ему все трудней и трудней было подняться. Но Вован следил за своими работниками и. если старик не вставал, пинками поднимал его и выгонял на улицу. И вот однажды, сев на свое обычное место на станции, старик, посидев полдня, вдруг захрипел и завалился набок. Так он лежал до позднего вечера, пока продавщица из ларька напротив все же, забеспокоившись его столь длительной неподвижностью, не вызвала скорую. Приехавший врач, только взглянув на старика, вернулся в машину и, вызвав труповозку, уехал. Бригада, приехавшая часа через три, засунула Собачника в черный пластиковый мешок и увезла. Собаки остались одни, привязанные к ограде на пустынной пригородной станции.

Утром прибежал Костян. Догадавшись, что случилось, глотая слезы, он отвязал Берендея, обнял за шею и шепнул:

— Беги домой, беги.

Оттолкнув его от себя, он взял других собак и пошел со станции. Берендей смотрел ему вслед, и хотел было двинуться за ним, но мальчик, оглянувшись, поднял камень, кинув его рядом с собакой, и крикнул:

— Не ходи за мной, беги отсюда, беги домой!

Берендей остался на перроне один.

В течение этих трех месяцев жизнь Веры Петровны потихоньку вошла в прежнюю колею. Поездка на семинар оказалась очень удачной. Ее выступление было воспринято очень хорошо и статью напечатали в годовом педагогическом альманахе.

В школе дела тоже шли прекрасно. Воробьева родители перевели в физико-математическую школу и теперь на уроках Вере Петровне никто не досаждал.

История с собакой почти забылась и лишь иногда, выходя из своей квартире, перед глазами Веры Петровны вдруг вставал образ Берендея, лежащего возле соседской двери. Он поднимал голову и, как ей казалось, с укоризной на нее смотрел. Но она прогоняла это видение и, с течением времени оно возвращалось к ней все реже и реже. Жизнь потихоньку налаживалась.

Пару раз к ней наведывалась синеглазая женщина с вопросом нет ли новостей о Берендее. Сказать ей было нечего, и когда та пришла в третий раз, Вера Петровна, увидев ее заблаговременно из окна, не стала открывать. Затаившись в своей квартире, она ждала, когда та уйдет.

Клава, слава богу, теперь оставила ее в покое. Поначалу она с присущей ей непосредственностью пыталась то и дело заговаривать с Верой Петровной, встречаясь с ней на лестнице, но та только сухо здоровалась и, не слушая, проходила мимо. В конце концов, Клава оставила попытки наладить с ней отношения, и теперь они только здоровались. Заходить к Вере Петровне Клава уже не решалась.

И вот однажды вечером резкий звонок в дверь подкинул Веру Петровну с кресла, на котором она уютно устроившись с ногами. Накрывшись пушистым пледом, она сидела и читала свое любимое "Воскресенье" Толстого.

"Господи, что опять случилось!"

Никто уже давно не нажимал звонок ее двери, и тяжелое предчувствие закралось в душу Вере Петровне. Приоткрыв дверь, она увидела Клаву. Не обращая внимания на подчеркнуто отчужденное лицо хозяйки Клава, радостно блестя глазами, выпалила:

— Вера Петровна! Пес вернулся!

Она смотрела на нее с таким радостным возбуждением и, вероятно, ждала, что та, услышав такое известие, сейчас же подорвется и помчится сломя голову вместе с ней к собаке или хотя бы засыплет ее разными вопросами, улыбнется, обрадуется, наконец. Клавке очень хотелось стереть с лица Веры Петровны эту маску отчуждения и просто порадовать ее.

Но Вера Петровна, вздрогнув, тут, же взяла себя в руки;

— Спасибо, Клава. Я позвоню его хозяйке, — и стала закрывать дверь.

— Какой хозяйке? Вера Петровна!

Клава чуть не расплакалась от обиды, но дверь уже закрылась.

"Змеюка поганая, стерва, сволочь!" — ругалась про себя Клава, поднимаясь по лестнице. Она ели сдерживала слезы от обиды. Ведь она так хотела порадовать свою соседку. Всего-то на всего. Она чувствовала себя виноватой после пропажи собаки и. ей так хотелось искупить свою вину.

Закрыв перед носом Клавы дверь, Вера Петровна, почувствовав, что сердце неистово заколотилось. Она присела, что бы успокоится.

"Опять этот пес, опять этот пес!" — в панике метались ее мысли. Стоило ей только услышать про него, как долго и тщательно выстроенная спасительная стена, снова готова была рухнуть.

"Что же делать? Господи, что же делать?"

Подойдя к глазку и заглянув на лестничную площадку, Вера Петровна никого не увидела. Тогда она подошла к окну и, выглянув из-за шторы, увидела его на газоне напротив своего окна. Он лежал, свернувшись, на мокром, раскисшем газоне и, казалось, дремал. И вдруг, как будто почувствовав ее взгляд, поднял голову и посмотрел, как ей показалось, прямо в глаза.

Она, испугавшись, отшатнулась от окна и, прижавшись спиной к стене, замерла, затаив дыхание.

"Боже мой!"

Вера Петровна была в панике. Находясь в полном смятение, она заметалась по комнате. Подскочив к письменному стола, выдвинула ящик и стала лихорадочно в нем рыться, ища бумажку с записанным телефоном синеглазой женщины. Найдя записку, она кинулась к телефону и стала лихорадочно набирать номер.

— Алло! Алло!— кричала она в трубку.

— Слушаю вас, — раздался на другом конце мужской бархатный баритон.

— Здравствуйте, могу я услышать...

Вера Петровна начала лихорадочно вспоминать, как же звали синеглазую женщину, но вспомнить не могла.

"Господи, как же ее зовут?".

— Алло! Вам кого? — спросил вежливый мужской голос.

— Анну, мне Анну! — вспомнила Вера Петровна.

— Вы не туда попали, — сказал мужчина и повесил трубку.

— Как не туда? — испуганно спросила Вера Петровна, но ответом для нее были длинные гудки.

"Так, возьми себя в руки. — сказала она себе. —Не паникуй".

Теперь уже не спеша и сверяя каждую цифру, она снова набрала номер, но трубку никто не брал. Сбросив вызов, она снова набрала тот же номер. Гудки, снова и снова

"Наверное, ее нет дома, надо будет позвонить позже". — успокаивала себя Вера Петровна.

Как тигр в клетке она стала мерить комнату шагами. Не прошло и пяти минут, как снова набрала номер Анны, но ответом ей по-прежнему были длинные гудки.

"Ну, где ее носит, когда она появится?"

Снова раздался звонок в дверь, но Вера Петровна затаилась, как раненый зверь, и открывать не стала.

За вечер она еще раз десять набирала заветный номер, но поговорить с Анной ей так и не удалось.

"Я схожу с ума, — подумала она, — надо успокоится".

Глава 7

Сев в кресло и включив торшер, Вера Петровна открыла книгу на заложенной странице, но читать не смогла. Она вдруг вспомнила сына, как будучи второклассником, он притащил домой щенка. Вспомнила, какой болью отозвались тогда его гневные слова: "Ты злая!!!", которые он бросил ей после того, как она, невзирая на его мольбы оставить щенка, отправила их восвояси. Его залитые слезами и болью, гневные глаза обвиняли и ненавидели ее.

На душе стало еще муторней.

Вера Петровна подошла к окну, и заглянула в щель между шторами. Пес лежал на том же месте. Голова его была опущена на лапы, казалось он спал и не видел ее. Вера Петровна, не отдавая себе отчете, стала жадно его разглядывать.

"Боже, какой худой, а грязный какой. Где же он был, что с ним случилось?"

Она все смотрела на него и смотрела и не могла оторваться. Вздрогнув, вернулась к действительности.

"Нет, я не могу, ты понимаешь не могу!" — как-бы извиняясь перед собакой, пробормотала она и плотно запахнула шторы.

Расстелив постель, легла, но сон не шел. Снова перед ней вставали то гневные глаза сына, то свернувшийся в клубок грязный пес. Эти образы преследовали и не давали уснуть.

Тем временем на улице пошел дождь. Сначала несмело и робко, но быстро набирая силу, он яростно хлестал в неплотно прикрытое окно, как будто хотел ворваться в ее жилище. Не выдержав напора, створка окна распахнулась, впустив его, наконец, в комнату. Дождь застучал по подоконнику, занавеска, раздуваемая ветром, затрепетала, забилась и, задев стоящий на подоконнике цветочный горшок, смахнула его на пол, превратив в черепки и осколки. Из разбитого кома земли бесстыдно торчали оголившиеся бледные корни сломанного цветка.

Вера Петровна вскочила с постели и кинулась закрывать окно. Занавеска, как взбесившаяся птица, хлестала ее по лицу своими огромными мокрыми крыльями. С трудом ее усмирив, Вера Петровна справилась, наконец, с окном и, заперев щеколду, не удержалась и посмотрела через стекло на собаку. Он был там, на том же месте и также смотрел на нее, не отрываясь, как и несколько часов назад. Создавалось впечатление, что все то время, что она боролась со своими чувствами и пыталась заснуть, он так и не опускал взгляда, ожидая ее. По тротуару ручьем лились струи воды, Деревья, сгибаясь под напором ветра и дождя, яростно кряхтели, как уставшие борцы. А он, этот пес так и лежал на мокром газоне под проливным дождем и чего-то от нее ждал.

— Вот черт! — выругалась вполголоса Вера Петровна. — Что тебе от меня надо?

Пес неотрывно смотрел ей прямо в глаза, так, по крайней мере, ей казалось. Выражения собачьих глаз она видеть, конечно, не могла, но сам факт, что Берендей не отрывал от нее глаз, раздражал и пугал ее.

Проверив еще раз оконную щеколду и, задвинув занавеску, Вера Петровна вернулась в постель. Шум дождя не стихал, а наоборот, усиливался.

Вера Петровна не могла найти удобного положения на своем одиноком ложе. Не выдержав, встала с кровати и босиком, на цыпочках направилась к окну. Не раздвигая штор, она в щелку, как вор, снова выглянула на улицу. За окном бушевала стихия, дождь лил сплошной стеной, осатаневший ветер рвал и ломал ветки деревьев, казалось, так он отводил свою душу,полную ярости . Пес упрямо лежал на том же месте.

— Вот, супостат, навязался на мою голову! — в сердцах бросила Вера Петровна и пошла одеваться.

Одев сапоги и старенькое пальтишко она открыла дверь и, спустившись по щербатой лестнице, выскочила во двор. Стоило ей покинуть теплый кров, как ветер, как будто обрадовавшись новой жертве, накинулся на нее с такой неистовостью, что Вера Петровна была вынуждена остановиться, что бы собраться с силами и двинуться дальше. Опустив голову и крепче запахнув пальто, она с трудом продвигалась вперед, преодолевая яростное сопротивление ветра. Дойдя до арки, она снова была вынуждена остановиться, сквозной проход утраивал силу ветра и сбивал с ног, засасывал в себя, как в черную дыру любого, попавшего в зону его досягаемости. Прижавшись к стене, Вера Петровна собралась с духом и, согнувшись почти вдвое, упрямо двинулась дальше. Вырвавшись, наконец, из плена опасного водоворота, она шагнула к газону, туда, где ждал ее пес. Увидев ее, он встал и, сделав пару шагов навстречу, остановился. Голова его была чуть полуопущена и он смотрел ей прямо в глаза исподлобья, неотрывно и не мигая.

— Пойдем домой,— обреченно вздохнув, Вера Петровна махнула рукой, приглашая его за собой.

Берендей двинулся за ней. Дорога назад оказалась гораздо легче, ветру как будто надоело досаждать ей или он нашел себе другую игрушку, во всяком случае, не встречая никакого сопротивления, они быстро достигли подъезда. Открыв дверь, Вера Петровна впустила собаку в дом.

Поднявшись по лестнице и еле справившись с заедающим замком, распахнула дверь. Берендей стоял на другом конце лестничной площадки и не торопился заходить.

— Ну что ты встал? Пойдем уж.

Он внимательно смотрел ей в глаза, как будто чего-то или проверял ее.

— Ну, как хочешь. — Вера Петровна зашла в квартиру.

Оставив дверь открытой, она прошла на кухню и поставила на плиту чайник, Прислушалась — ни звука. Присев на табуретку, женщина стала ждать. Наконец послышалось тихое цоканье когтей по паркету в прихожей — пес зашел все же в дом.

Вера Петровна вышла в коридор. Берендея в прихожей не было, только мокрые следы свидетельствовали о том, что он здесь все-таки был. Закрыв входную дверь, Вера Петровна пошла по следу и, зайдя в комнату, ахнула, увидев, что на ее тщательно заправленной, белоснежной постели нагло развалилась мокрая, грязная собака, которую она привела с улицы.

— Ах ты, наглец! — Вера Петровна задохнулась от возмущения. — А ну-ка слазь Это моя кровать.

Она подбежала к дивану, прихватив по дороге полотенце и, уже было замахнувшись на собаку, чтобы ее прогнать, остановилась.

Наглый пес, видя "вооруженную" жденщину, не только не соскочил испуганно с кровати, а чуть потянув шею, устроился еще удобнее. Он явно не собирался покидать ее постель и вел себя так, как будто это его законное место, а все эти крики и вопли относятся совсем не к нему. Создавалось впечатление, что он был уверен, что ему за это ничего не будет.

Такое странное поведение настолько удивило Веру Петровну, что злость ее сразу, почему то испарилась. Она стояла с полотенцем в руках, смотрела на мокрого, грязного нахала, который бессовестно развалился на ее белоснежном белье и, почувствовав всю комичность ситуации, расхохоталась. Она смеялась, сгибаясь пополам, не в силах остановиться. Слезы лились из глаз, и вместе с этим смехом и слезами выходили из ее души давно осевшие там боль, тоска и страх будущего. Давно уже она так не смеялась. Пес поднял голову и внимательно посмотрел на нее. В его глазах не было страха или удивления, казалось, он смотрел с пониманием, как будто, так и должно быть.

Отсмеявшись и с трудом успокоившись, Вера Петровна вытерла слезы ладонью и сказала с усмешкой:

— Ладно, Берендей, я на тебя не сержусь. Пойдем, я тебя помою.

Пес не спеша поднялся и, стоя на ее теперь уже грязной и мокрой постели, медленно потянулся всем своим длинным, худым телом. Лениво спрыгнув, величественной поступью направился в коридор.

Почти с восхищением проводив его глазами, Вера Петровна, покачала головой иотправилась за ним.

-—Ну и нахал! — только и сказала она

Зайдя в ванную комнату, Берендей легко и грациозно запрыгнул в ванну. Включив теплую воду, Вера Петровна долго отмывала его грязную свалявшуюся шерсть. Снова и снова она намыливала его и, смывая грязную пену, оглаживала истощенное тело. Берендей стоял, не шевелясь. И явно получал удовольствие и от теплой воды и от ласковых рук Веры Петровны.

Выключив воду и вытерев его большим полотенцем, она отвела собаку на кухню и накормила оставшейся гречневой кашей с мясом. Несмотря на то, что пес был явно сильно голоден, ел он не спеша, как бы смакуя. Это привело Веру Петровну в еще большее восхищение. Каогда с кашей было покончено, она кинула взгляд на настенные часы.

— Ну что ж, а теперь пора спать.

Зайдя в комнату и взглянув на свою изгвазданную постель, Вера Петровна вздохнула и пошла в кладовку. На верхней полке завязанный бечевкой лежал старый, детский матрас ее, когда то маленького сына.

— Хорошо, что не выбросила, — бормотала она про себя, пытаясь развязать веревку. Справившись, наконец, с упрямым узлом, она раскатала матрас в углу на полу.

— Иди, давай сюда спать.

Пес как будто ждал, когда его пригласят, и тут же развалился на матрасе.

— Молодец, -— удовлетворенно сказала Вера Петровна.

Включив торшер и, перестелив постель, она пошла в ванную комнату. Вернувшись, обнаружили пса на своей, застеленной свежим бельем постели.

— Нет, ну это наглость, ну-ка марш отсюда, это моя кровать. А ты будешь спать на матрасе. Понял?

Вера Петровна ни на шутку рассердилась. Было уже почти три часов ночи, а она еще глаз не сомкнула, да и вся эта возня с собакой утомила ее. Она просто валилась с ног. На удивление, Берендей послушно встал и отправился на матрас. Вероятно, он тоже устал, и спорить не стал.

Стряхнув одеяло и выключив торшер, Вера Петровна с облегчением вытянула гудевшие ноги и накрылась одеялом.

— Спокойно ночи, Рюша! — сказала она, улыбаясь, закрыла глаза и тут же провалилась в сон.

Пес тоже прикрыл глаза.

Проснувшись утром, Вера Петровна обнаружила его лежащим рядом с собой на постели. Устроившись головой на соседней подушке, он вытянул длинные ноги и удовлетворенно посапывал во сне.

— Вот, нахал! — с улыбкой, сдерживая зевоту, сказала Вера Петровна.

Несмотря на свою наглость, этот пес нравился ей. Своей независимостью что ли.

Умывшись и поставив чайник на плиту, Вера Петровна озадаченно всматривалась в глубину холодильника, пытаясь понять, чем ей накормить Берендея. Так ничего и не придумав, она села пить чай, решив, что надо сходить на рынок и купить мясной обрези.

Одеваясь, Вера Петровна увидела записку с телефоном Анны. Недовольно скрививившись, она решила, что позвонит той вечером, сейчас было некогда. Одевшись, она кликнула Берендея и в его сопровождении вышла на улицу.

С удовольствием вдохнув чистый после ночного дождя воздух, Вера Петровна отправилась на рынок. Берендей, выйдя из подъезда, проводил ее до угла и метнулся за серой кошкой. Мелькнув пушистым хвостом, о скрылся за углом и исчез.

"Может и к лучшему? Зачем он мне?" — подумала она, почувствовав укол беспокойства, когда он скрылся из вида.

Вздохнув, она отправилась своей дорогой. Придя на рынок и купив колбасы, картошки и немного зелени, она дошла до мясного ряда и задумалась брать ей обрезь для Берендея или нет. Решив, что все же надо немного взять на всякий случай, она выбрала неплохой кусочек и, сложив все в сумку, отправилась домой.

Подходя к подъезду, она, не отдавая себе отчета, искала глазами Берендея и, не увидев его ни на улице, ни во дворе, сильно расстроилась.

"Ну и ладно, ну и хорошо. " — уговаривала она себя.

Зайдя в квартиру и сварив легкий супчик, она пообедала и подошла к окну. Берендея не было.

"Ну и ладно, ну и хорошо", — твердила она снова и снова.

Ррешив не думать больше о собаке, Вера Петровна занялась домашними делами.

Пока она сновала по комнате с тряпкой в руке, пока гладила белье и поливала цветы, ее взгляд снова и снова тянулся к окну — нет ли там Берендея, не ждет ли он ее. Но его не было.

Совсем уж поздним вечером с неполным мусорным ведром она вышла во двор, убеждая себя, что мусор лучше вынести вечером и не оставлять на ночь. Стараясь двигаться не спеша, она украдкой оглядывалась, надеясь увидеть собаку, но Берендея нигде не было. Ни во дворе, ни на улице.

Окончательно расстроившись, Вера Петровна присела на скамейку напротив входа в арку. Легкий ветерок трепал выбившуюся прядь, дышалось легко, свежий, влажный воздух наполнял легкие.

По улице прогуливалась молодежь, весело болтая и хохоча.

Вера Петровна задумалась. Вдруг сзади ее что-то толкнуло. Обернувшись, она увидела Берендея, который склонив голову и приподняв брови, казалось, улыбался ей. Вытянув длинную морда, он осторожно и даже ласково толкнул ее носом в брк.

— Где ты пропадал, Рюша? — обрадовалась Вера Петровна.

Она была рада видеть его, этого она уже не могла отрицать.

Он снова ткнул ее носом и склонил голову в своей неподражаемой манере, как бы говоря: "Ну что ты сидишь, пошли домой"

— Ну, пошли!

Вера Петровна поднялась со скамейки и направилась домой. Берендей двинулся за ней.

Зайдя в квартиру, он тут же направился на кухню.

— Есть хочешь? Ну, давай, я кое-что припасла для тебя.

Достав обрезь, она порезала ее на куски и, положив в миску, поставила на пол.

Берендей, забыв о манерах, с жадностью накинулся на мясо.

Вера Петровна, сидя на табуретке и наблюдая за ним, поймала себя на том, что любуется собакой. Несмотря на безобразно обстриженную чьей-то безжалостной рукой псовину и ужасающую худобу, он был очень красив. Большой, белый, с тонкой, как будто вырезанной резцом головой. Она не видела таких собак до него.

Доев мясо и вылизав миску, он подошел к ней и, положив длинную, изысканную голову ей на колено, замер. Казалось, он благодарил ее.

Чуть помешкав, Вера Петровна опустила ладонь на собачью голову и, дотронувшись до мягкой, шелковистой шерсти легко и нежно стала поглаживать его, почесывать его за ушами. Он стоял, не двигаясь, впитывая в себя эту ласку.

С ней же происходило что-то непонятное. Как маленькая искорка, попавшая в стог сухой соломы, сжигает его дотла, так и маленькая капелька нежности, которой она позволила прокрасться в сердце, сейчас вышла из-под ее контроля и, сметая все на своем пути, бурлила и клокотала в душе. Каким-то образом, этот странный пес опять смог пробудить в ней давно забытые и спрятанные от всех чувства и прежде всего от нее самой. Гладя его по голове и ощущая тепло на своих коленях, она давилась слезами, а душа ее, страдая и плача, разворачивала поникшие до сих пор плечи, наполняя ее жизнь давно утерянными чувствами. Склонившись, Вера Петровна прижалась мокрым лицом к длинной шее Берендея и рыдала уже почти в голос, пока ее душа возрождалась в муках и слезах.

Берендей стоял, не шевелясь. Он как будто все понимал.

Это была судьба.

Эта история закончилась, но будут и другие. Стучитксь в друзья, чтобы не пропустить.

Буду благодарна за лайки и комментарии.

Ваша Елена.