Сон за чтением...

Глава 1

Сон за чтением за секунду до пробуждения от ужала пчелы.

Он был веселым мужчиной бальзаковского роста с его же глазами. Она была товарищем на вкус и цвет. Они встретились на романтичном бульваре Абрамовича и, не представляясь, пошли рядом, гуляли вдоль реки, похожей на Сену, вдоль ароматного сена и понибратски гладили встречных маленьких лошадок. Он предложил выпить на брудерштрассе в отменном кафе. Она не смогла сказать нет. Разноцветные старые форды безуспешно гонялись за светом собственных фар. Черный самолет как у Бэтмена на мгновение выхватил серп и молот в свете полной луны. Они вышли на широкий перекресток переулков Олеши и Довлатова - один петлял кишкой, другой кишел петлями. Один восходил на запад, другой западал в глухом тупике, но в целом они даже очень гармонировали.

«Где же этот кафешансон или кафекаштан – как у них там, в Париже». Кафе и вправду отменилось – ничего похожего на штрассе и рядом не было. Вместо кафе на углу красовалась богемная рюмочная. Ничто не предвещало еды, но Она не возражала – кофе с коньяком он и без кофе прекрасен. Они расположились у большого просторного окна. Запах перегара в рюмочной Ее не смущал - и этот факт смущал Его.

Это был странный вымышленный город, названия которого Они не могли припомнить. Коньяк бросился с высоты рта и мирно залег на дно в брюхе. Вначале Он ее совсем не любил и легко ей нравился. Жаль, что те, в кого он был влюблен, даже чихать на него не хотели. Он рассказывал ей про то, что все вокруг обман. Он много путешествовал, но так и не попробовал Бенгальские вафли, так и не встретил Бельгийских тигров, не прошелся по кулуарам Куала-Лумпура. Она пропускала рюмки коньяка между губ и его болтовню мимо ушей даже не улыбаясь.

Рюмочная была просторна как ресторан, по стеклу стекали капли, хотя дождя не было – надышали. Вдоль стен было полно зелени в кадках - терракотовые рододендроны цвели раньше времени согретые перегаром. На стене медленно сползая, висели часы, на часах усами Дали висели усталые стрелки. «Неужели еще так рано» подумал Он. Нет, часы были повернуты вверх ногами. На мгновенье Он задумался, откуда у часов ноги и были ли они вообще. Но раз часы идут, то значит должны быть.

В дальнем углу рюмочной танцевали с раздеванием под улюлюканье молодых тощих студентиков. Потный пилон брезгливо обхватила стриптизерша с крестиком на шее – пьяная самоучка из той же компании. «Кон, Фет, кий, баран, очки» – услышал Он странную и бессмысленную современную песню, затянутую пьяным хором, посетовал на нынешнюю молодежь, но после лебедей-саночек взял свои слова обратно. В остальном на фоне звучали посредственные инструментальные этюды или хороший джаз – Он не сильно разбирался в музыке.

Она была из провинциального города N, но жить хотела в NY. Она была не красива, но к счастью Он выпил на завтрак полбутылки хорошей недорогой «Фантазии». Она закурила – легкая дымка добавила ей шарма. Губы ее вытянулись вперед и оставались в таком положении, даже когда она отводила сигарету. Тонкая рука потянулась к ручке, и легким движением Она растворила окно настежь – перегар с радостью вырвался на улицу в теплый вечерний воздух. Никто не возражал.

- Вы довольно стройны для мужчины ваших лет. – Эта угнетающая похвала намекала ему, что не стоит обольщаться. Он хотел сделать ей правдивый зеркальный комплимент, но вовремя одумался.

- Я просто слежу за собой. Алкоголизм вообще способствует пищеварению – вы где-нибудь видели толстых алкоголиков! – Он весело крякнул, понимая, что все равно неудачно начал беседу.

- Дорогая цена у вашей фигуры. – Ее не смутила Его глупость, выбора все равно не было.

- Чем тратить на букеты роз, я вклады делаю в цирроз. – Он некрасиво засмеялся, поняв, что уже не сможет притворяться, и решил продолжать в том же тоне. Его единственный тертый костюм, оставшийся еще со школьного выпускного, соответствовал окружающей обстановке.

- А вы поэт, роз – цирроз, звучит мило. – Она закинула ногу на ногу и не заметила, как стряхнула пепел на свою туфлю с бантиком из потрескавшейся кожи искусственного аллигатора. Видно было, что эта поза ей нравится - на чулках чуть выше туфли была прожжена дырка. Она качала ногой и поправляла чулок на колене, тем самым напомнив ему бывшую жену. В жене его притягивала фигура и отталкивала глупость и жадность – она была его самым кошмарным эротическим сном. Но Он все равно женился, так вышло. Еще Он почему-то подумал, что все бабы отчасти расистки – ждут принца только на белом коне, хотя цвет самого принца почему-то не оговаривался.

Официанты, что уже удивительно для рюмочной, немолодые с зачесанными с проседью волосами ходили в застиранных до желтизны рубашках, клевали на «будьте любезны…» и носом. Нарушив правило градусов, Они заказали шампанское брют – официант принес салат «Цезарь» и семнадцать ножей. «Образованный» – снова подумал Он. Но тот просто перепутал их столик со студенческой свадьбой тихо отмечавшейся в другом зале. «Откуда в рюмочной салаты» - посторонние мысли никак не унимались – «видимо это все-таки кафе или что-то среднее».

Ворвавшийся в окно ветер заставил колебаться ее уверенную грудь. Груди начали мозолить ему глаза, он хотел их отвести, но подумал, что она не поймет, если начнут отводить ее грудь. Да и как ее отведешь – она же снова вернется на прежнее место. Физика, мать ее.

Из полузакрытого окна полуоткрывались виды. Дома вокруг собрались со всех эпох и стран. Эквалайзер небоскребов жил своей неспешной жизнью. Она, забыв, что не одна пыталась прочесть слова, составленные из горящих окон, искала знаки, чтобы сделать следующий шаг. Ей нужно было подтверждение сегодняшнего гороскопа и прошлогодних предсказаний гадалки. В окне унылой сталинки протухла лампочка ильича. У огороженного бордюром парадного то ли французским, то ли брежневским поцелуем сосалась парочка одинаковых эмо. Над балконом дворца эпохи ренессанса висел большой биллборд изображавший нечто. На большом полосатом диване ровно по центру размещалась статуя Будды в позе лотоса, к которой от края тянулась лапа непоказанного кота, и надпись сверху гласила: «Вы можете легко достичь нирваны, не отрывая попы от дивана». Никто не замечал в этом ничего пошлого. В нижнем углу было четко перечислено - Мебельный салон «Диоген», школа йоги «Панда», Буддийский храм на Коммунистической 3 (2 этаж, комната 256), салон антикварных статуэток для животных «Дзынь». Реклама в этом месте явно была очень дорогая – приходилось совмещать для экономии. Агрессивная и жесткая реклама в чистом виде, тем не менее, была броской, и притягивало затуманенный взгляд обывателя. Она закурила вторую.

- Как это буддисты не обиделись на такое кощунственное отношение рекламщиков? Я бы проявил открытую агрессию и набил бы морду директору этой картины. – Высказал Он свою оппозиционную позицию, пытаясь выставить себя мужественным мужчиной.

- Если бы буддисты проявляли агрессию и били морды, то это уже никакие не буддисты, это уже христиане какие-то или мусульмане, на крайний случай атеисты. – Парировал подошедший с шампанским официант. – И, кстати, автор идеи сын хозяина нашего ресторана.

- Аааа! – проакал Он, все-таки это ресторан, значит, счет будет не в Его пользу. Значит хозяева состоятельные люди: смогут позволить себе два телевизора и три подбородка.

За окном прострекотал жаворонок и неуверенно спел.

- Не поздновато ли для жаворонка. – Она стрельнула глазами в официанта.

- А он у нас сова. – Это все объясняло.

Официант разлил содержимое по принесенным бокалам. Шампанское из холодной бутылки резко выстрелило в голову игристыми залпами ядер-пузырьков и звонко умчалось на баталию с притихшим коньяком. В животе заурчало. Официант ушел за баррикаду барной стойки.

- Вы возбуждаете мой здоровый интерес. – Он перепутал все слова, решил сказать по-другому, но подумав, что еще более усугубит ситуацию, оставил все как есть.

- Здоровый! В каком смысле? – Она приняла это за флирт, поддержала, но маску неприступности так и не сняла.

Он затупил и опьянел, молчание восстановилось, никто не решался двинуть отношения дальше. Ему было уже хорошо, Она сомневалась.

Когда-то давно Он был солидным инженером в солидной конторе, Его уволили за халатность. Ему заказали инновационный квантовый мост в Питере, но Он не дослышал ни про мост, ни про то где его строить, и теперь все жители пеняли ему на испорченный вид их села. Даже птицы ругались своим свистом тихо съезжая с вант. Он давно покинул то место, ту работу, и тот мост давно зарос бурьяном и черемшой – все, как и прежде продолжали ходить по старому деревянному настилу или вброд.

В окно влетел еще более сильный запах водки от проходящей, казалось бы мимо, компании. Дверь открылась и в нее высыпалась горсть интеллигентных алкоголиков лет под сорок каждый. Это были завсегдатаи, судя по приветствиям и кислым улыбкам официантов. Они расположились за соседним столиком, заказали дешевого вина без закуси и заспорили о каких-то вечных темах и тонкостях, о том, как будет правильно бордюр или поребрик, шаурма или шаверма – гуманитарии, в общем, возможно лингвисты в частном или даже культуристы, в смысле культурологи, в прошлом. После первых трех стаканов голоса стали громче и отчетливее.

- Анатолий, вот вы кто по жизни, ну в смысле по вероисповеданию? – прохрипел самый низкий член группы, повернув голову влево. Он был лысоватенький, худощавый и невзрачно одетый, как и его товарищи. Кожаная куртка из натурального дерматина была ему велика, серый грязный свитер доставал колен, а там взгляд невольно переходил на шлепанцы поверх черных носков. Носки были целыми – интеллигенцию видно сразу.

- Я нормальный, я славный, очень славный, поэтому я православный. – Отвечал с юмором его слегка захмелевший кудрявый собутыльник. Он тоже был тепло и грязно одет, только на ногах болтались старые дедовские черные ботинки. Дед-то был явно богатырь, явно зажиточный – хиреет нация.

- А вы Теодор, – ставя ударение на Теодор, и поворачивая голову вправо, - кто?

- Я как Толик. – Уверенно промычал Федя треснувшими губами рябого лица на склоненной от увеличивающейся силы притяжения голове. Одежду Феди должны были носить разведчики – ее никто не запомнил. То ли толика столика Толика столько внимания на себя притянула, то ли это розовая тень от резных барочных абажуров барных бра броско раскинулась курносым ракурсом раскосых сакур.

Ответы удовлетворили вопрошавшего, который был на удивление самым трезвым. Зазвенело горлышко о края стаканов, выпили залпом, чтобы не мучиться горьким процессом. Он (наш герой) смотрел и сочувствовал. В алкоголизме самое тяжелое это процесс, эта дрожащая тяжесть стакана и горечь пропускания алкоголя через горло. И еще главное залить совесть - дальше уже легче.

- Ну и блядь же этот Аркадий, - снова подорвался низкий, - сдал Толика как стеклотару и глазом не моргнул. Вроде бы и мужского полу, а, тем не менее, блядина. И таких тыщи в этой стране.

Как Аркадий сдал Толика, было не ясно, но Он и Она молча закивали, становясь частью этих диалогов с одним меняющимся собеседником. Назвать все это беседой пока не получалось. Кудрявый поднял палец и, боясь, что в данный момент растянуть речь может не получиться, на одном дыхании выпалил:

- Гвозди бы делать из этих блядей, было б в мире меньше блядей.

- Это да! – все что смог выговорить интеллигент Федя.

Она засмотрелась в окно и увидела вдали знакомые шпили готического собора. Нахлынули воспоминания о первой экскурсии ее первого дня в этом городе. Некрасивая экскурсоводша томно рассказывала о долгом строительстве, архитектуре, меценатах, королях и их любовницах. Но запомнились Ей только начало и конец. «Перед вами собор святого Вильяма, или в простонародье святого Вилли»… «Посмотрите на эти величественные, непоколебимые как скалы шпили собора. С точки зрения многих современных историков, шпили Вилли это самое прекрасное, что подарил нам готический период».

Федя заплакал. Его товарищи поинтересовались. Оказалось, он скучает по дому, по Россиюшке, по совку, и вот в этой своей скуке он забыл названия своих любимых деревьев.

- Ну, эти самые, - всхлипывал он, - которые еще в березовых рощах растут.

- Березы, может? – через минуту вспомнил Толик, и низкий начал уверенно кивать.

- Во-во, они, родные мои, как вспомню, так слезы сами наворачиваются, ностальжи эта у меня.

Он, то есть главный герой, будем звать его иногда так для большей суразности и понятливости, пытался привести мысли в порядок и отвлечься, чтобы не показать героине своего все больше затухающего волнения от этого свидания. Он пытался логически вывести происхождение слова «наказание», и мнение его разделилось, то ли от слова казан, то ли от города Казань. Возникнувшее в голове слово «поощрение» оборвало цепочку его мыслей.

- Василий, - обратился Федя к низкому, и картина имен полностью раскрылась перед героями, - помнишь Георгия Петровича, начитанного такого. Его еще по белочке увезли, и держали долго в камере особой, ну как она там называется, скунс-камера или камера абсурда, не помню. – Низкий поджимал губы и кривлял лицо, показывая, что фиг его знает. - Ну, про нее еще Чехов писал.

- Палата №6 может, психушка что ли! – воскликнул блеснувший эрудицией кудрявый.

- Во-во, так этот Петрович, Георгий рассказывал, что там у них эта камера была с мягкими стенами – бейся головой, сколько влезет, а ни больно. Вот бы попасть в такую, ну хотя бы на икскурсию, для ознакомления с перспективами-то.

- Главное не доводить идею абсурда до абсурда, а то она совсем потеряет свой смысл. – Трезвый голос разума раздался из пьяного Толика.

- Это уже не абсурд, а тавтология. – Вася не отставал. - Как сказал очень известный писатель, не помню имени, лучший пример тавтологии - это определение этого слова в словаре. – И куртка со свитером задрожали от его смеха.

Героиня уже была слегка пьяна, курила третью сигарету, поглядывала то в окно, то на Толика. Героя это напрягало и возбуждало одновременно. Он предложил покинуть заведение, но Она даже не ответила. У него внезапно созрел план, вот Она докуривает, затем Он встает и разгоняет дым. И этим действием, как бы вырывает ее из лап этой утомительной рюмочной, в которой Он уже начинал проигрывать местным алкашам.

Из глубины зала донесся жалобный скрип пилона, за который ухватилась увесистая женщина, поднимающаяся на подиум. Все засмеялись, начали кричать «слезай». Интеллигентные алкоголики обернулись и недолго изучали незадачливую полнушку, даже Федя приподнял голову. Толик вернул свое лицо к столику, нащупал сигареты, хлопая руками по карманам, и подошел прикурить у героини.

- Юмор он у всех разный. – Вернулся он к товарищам. - Одному покажи писюн – будет смеяться как угорелый, а другому хоть ты им по щекам хлестай – даже не улыбнется.

- Это да, так оно и есть, - закивал Вася, - не понимают нынче юмора. Вот у нас по молодости бывало, выльешь помои из окна на соседку, так хохочет вся деревня и соседка хохочет. - А сейчас что – поди ты попробуй хоть плюнь в кого, сразу в драку лезут.

- Не согласен, - вновь поднял лицо Федя, - неудачный пример с писюнами. Юмор он один, это просто люди опошлены в разной степени, кто в третьей степени, кто в десятой. Вот так вот.

- Критикуй, критикуй.. ык. – Обиделся Толик. - Знаешь, что за каждой крупной акулой следуют рыбы-прилипалы, ык, которые питаются остатками ее обеда. Так вот такие критики как ты и есть эти самые прилипалы, которые ничто без акул…ык. Они, конечно бы выжили, питались бы мелочью пузатой, но только в лучах светила, мы можем их заметить. – Толик не смог завершить свою мысль и перешел к более известной мысли о светилах. «Правда, на фоне мелюзги любое светило кажется больше, чем на самом деле – это факт». – Подумал наш Герой.

- Это да, с этим не поспоришь. Умен Толик на всякие мысли. – Поддержал кудрявого низкий Вася.

Федя не стал спорить, ему и так было сложно составлять предложения, особенно из длинных слов, а короткими здесь было не отделаться. С короткими словами можно было только упасть в глазах товарищей. Он хотел сказать про то, что можно вытащить человека из деревни…, но за это обиженный Вася мог ему и втащить. Да и это не Вася же дерзит, а Толик, он городской – не подходит выражение к ситуации.

Низкий Вася был щуплым и некрасивым и опасности для женщин не представлял. К тому же он был беден, так что женщины для него тоже опасности не представляли. Хуже всего было отсутствие фантазии – он вообще ничего не представлял, и шутки у него были не смешные. Но болтал он много, и выпить мог много – за это его уважали.

- Петрович, чертяка, был хорош. По молодости как-то собрался и уехал бомбить в Пусан. Ничего его здесь не держало. – Толик с завистью подумал о Петровиче, выпуская дым под потолок.

- А не, опасно это, прививки всякие там делать надо, еще заразу какую схватишь. – Федя явно не одобрял такой поездки.

- Какие прививки таксисту в Корее, там каменные джунгли, букашку за лупой не отыщешь.

- Извиняюсь, иык, мне послышалось в Пхукет, а там же в Тайланде тропики, цэ-цэ всякие летают. Тогда да, тогда не страшно.

Мысли о путешествиях заставили Ее взгрустнуть. Она вспомнила свое самое большое разочарование юности. Это был красивый загорелый широкоплечий мужчина, они познакомились на море, гуляли вдоль берега, целовались и плескались в волнах. Вдыхали соленый морской ветер под шум прибоя. Он уходит за мороженым к бунгало-бару под соломенной крышей и тут же начинает флиртовать с официанткой, которая дико смеется. Да что же он нашел в этой стройной загорелой стерве. Уже не нужно Ей ни море, ни пляж, Она убегает с мокрыми не от бриза щеками, по дороге ругаясь и пугая бледных туристов. Она просыпается дома в одиночестве и слезах, с волосами, прилипшими к мокрой подушке. Сигарета дрожащей рукой не сразу попадает в рот, за окном фонари, снизу сузившийся за годы подоконник. Она выпускает дым в стекло, а демон на плече шепчет ей на ухо: «дура, поверила мужчине, да еще и красивому, да ведь они самые первые изменники». Но ангел на втором плече успокаивает: «дура, да какой красивый мужчина на тебя позарится, какое на хрен море, ты и в город-то ближайший раза три из села выезжала, тебе все это приснилось, это просто кошмар, иди спать». Тишина дает ей пару минут на осмысление. «И правда дура» - Она вытирает слезы, соскальзывает ягодицей с подоконника, тушит сигарету и ложиться спать. Ее часто настигали такие вот загоны, но она себя успокаивала - что это за баба без загонов, это уже не баба, это уже мужик какой-то.

Голос Толика вывел ее из грустных воспоминаний.

- Раньше вот не было свободы слова, всех затыкали – была печать на устах. А сейчас вот наплодилось газетенок, все их обсуждают – тоже печать на устах. По сути ничего и не изменилось.

Герой наш вслушивался в эти бредни и внезапно задумался о своем техническом образовании, ведь оно далось Ему не случайно. Когда-то Он тоже писал стихи и хотел стать гуманитарием, но честно осознавал всю свою языковую безграмотность, часто путал ударения, не знал, как сказать: лОжу или ложУ, и так повсеместно.

- Вот почему у Есенина так много стихов – да просто не хватает места в книгах полету души поэта, не остановить его. – Васю накрыло философией филологии.

- Да просто хороших стихов много не бывает. – Влепил ему Толик.

- А вот у Бродского меньше конечно, притормаживал себя он, видать.

- Я же говорю – хороших стихов Много Не Бывает.

- Лично я не люблю Бродского, - Федор смог проглотить еще глоток под настороженными взглядами собутыльников. – А вот стихи его обожаю. – Все выдохнули, «ну это понятно». – Не поминаю, но обожаю.

Герой наш не любил ни самого Бродского, ни его стихов. На одурманенный ум Его пришли студенческие шуточные стихи, которые уже давно не вызывали улыбки.

«Все выжатые и сломленные

В застенках мира уродского

Не выходите из комнаты –

Сидите читайте Бродского».

Но вот Она докурила – Он резко встал и развеял дым рукой. Она налила полную рюмку и спросила, куда Он собрался. Он выпалил заготовленный план отступления – в джентльменскую комнату, и удалился на ее поиски, по дороге обдумывая, что делать дальше, напрашиваться к ней, или вести в свою неприбранную конуру. Он настраивал себя на победу, она была нужна не для удовольствия, скорее для подтверждения своего либидо, права называться мужчиной.

- А помнишь, Толик, - Вася толкнул Толика в бок с вырывающимся со слюнями смехом, - помнишь ту страшную бабищу, за которой ты волокся, она тебе еще одежку стирала, ну которая работала в прачечной!

- Говнячечной. – Толику был не приятен этот разговор, когда на него смотрела очередная девушка его мечты на сегодня.

- О! - С усилием на выдохе Федя приподнял лоб, чтобы слова не ударились в стол. - Я всегда говорил, что Толик у нас джентльмен. Смягчил удар как мог.

- Ну, так это – здесь же дама! – пробасил Толик, посмотрел на Нее и улыбнулся, что смог компенсировать глупость Васи.

Она улыбнулась в ответ, показав отсутствие двух зубов на нижней челюсти. За окном в ночном небе мелькнула падающая звезда…

Он вышел быстрым шагом из уборной и медленно столбенея, подошел к пустому столу. Мятый бычок дымился в пепельнице, рюмки были пусты, недопитая бутылка исчезла. За соседним столом лежал Федя. Вася сидел, упираясь стеклянным взглядом в уже закрытое запотевшее стекло. Толика не было – Он обо всем догадался. Какое-то облегчение и расслабленность вдруг охватили его тело – и Он вновь подумал, что само собой все получилось гораздо лучше, чем по всем Его дурацким планам.

- Ты не сердись на Толю, бабы всегда его любили, особенно страшненькие. Он умный бес – книжки читает, даже запоминает что-то. Садись – выпей. Тебя как зовут?

Он повесил на стул Толика пиджак, расстегнул верхние пуговицы на мятой выцветшей лиловой рубашке, налил себе из чужой бутылки в чужой стакан водку и залпом опрокинул в свой романтичный внутренний мир.

- Александром, можно Сашей. – Выдохнул и снова налил. - Цэ-цэ, они в Африке-то.

- Чего в Африке?

- Да, так.