Солдатики Гауди и другие невероятные истории

Там тишина

Там тишина. Он стоял и думал, как же это забавно. Только что еще он слышал песни птиц, шелест прибрежных волн, свист ветра и вот, в одну секунду, все растаяло, исчезло. И теперь только тишина царила над миром.

Он развернулся и пошел вдоль берега. Его ноги ступали мягко, увязая в песке, словно в иле. "Тишина, как на дне морском," - подумал он. Кем или чем он был теперь, сам не понимал. "А что если я..." - так невзначай мелькнуло у него в голове, и он сделал первый шаг в сторону. Потом еще и еще один. И вот уже волны бились у его ног. Он ступил на накатившую волну очень медленно и осторожно. Поднял вторую ногу и сделал шаг. Страх охватил его на мгновение, сменившись на сладкое, ни с чем не сравнимое чувство легкости. Он шел по волнам. Просто шел так, как ходят по земле. Его одежда билась на нем как раненая птица, пытаясь освободиться из капкана. Он расстегнул пуговицы на рубашке, раскинул руки и, если бы у него были крылья, он бы обязательно взлетел. Он хотел этого полета, он хотел этой высоты, чтобы можно было дотронуться до облаков рукой и поиграть с птицами в прятки. Ему было мало этих волн, по которым его кто-то вел; мало было этого воздуха, которым он дышал; мало было тишины, среди которой затерялись все звуки. Он хотел еще и еще. Он хотел новых знаний, тех что могут принести ему новые ощущения.

А волны, словно маленькие белые овечки разбегались в разные стороны из под ног, пропуская его все дальше и дальше. Чайки парили над головой, дельфины выставили плавники из воды и радостно приветствовали его громкими криками, которых он не услышал.

Все осталось позади. Далекий берег, золотой песок, высокие деревья. Там тишина и здесь тишина. Все вокруг замерло и замолчало, даже ветер навсегда прекратил свой свист. Онемевшие серые камни молчаливо взирали в небо.

- Эге-ге-гей, - крикнул он, - кто-нибудь меня слышит?

- ...слышит... слышит... слышит... слышит...- вторило ему эхо. Оно пролетело над морем и растаяло в огромных гранитных скалах.

И лишь одинокий маяк подмигнул ему.

- Моя сила не в том, что я могу ходить по воде, моя сила в том, что я не такой как другие, - вдруг подумал он. - Да, да, не как другие. Мне, наконец, удалось выбраться из рамок понимания и осознания.

Он посмотрел на свое отражение.

- Я стал другим. Моя сила, моя свобода - я сам. Ничто меня не держит. Все чувства отошли на второй план. Каждый миг жизни - я сам. Я сам воплощаю всё в себе.

И опять тишина. Даже плеск волн у его ног затих, будто внимая его словам таким правильным, и таким непривычным.

- Я свободен от разума, боли, жалости. Но что-то Всеобъемлющее есть во мне. Оно ведет меня вперед.

Он почувствовал легкое движение у себя за спиной и обернулся. Ничего не изменилось - все тот же далекий берег, который уже почти скрылся за горизонтом, все те же остроносые скалы пронизывали облака насквозь и уходили своими вершинами в небо.

- Ты зашел слишком далеко, твоя вера зашла слишком далеко.

Внезапный порыв ветра оглушил и чуть не сбил его с ног. Он удержался, но все же почувствовал прикосновение холодной воды. Мурашки побежали по коже.

- Ты боишься? Чего? Твое тело есть не более чем пустая оболочка, внутри которой таится душа. Душа бессмертна. Одним движением воли ты можешь освободить ее, если захочешь. Переход из одного состояния к другому - тогда ты сможешь получить больше знаний, познать что-то новое, наконец, познать смысл твоего пути.

- А как же Небеса?

- Небес нет. Нет Ада, нет Рая. К Небесам все стремятся, но никто не попадает туда. Небеса - это совершенство, которое можно достичь только со временем. Все достигают.

- А потом?

- А потом Все начинается сначала.

- Зачем?

- Это Игра. Большая Игра. Неужели тебе это не интересно? С каждой новой игрой проигрываются новые ходы, достигаются новые цели.

Тишина шептала непонятные слова, на которые он не успевал придумывать вопросы.

- А если я хочу взлететь?

- Лети!

- Но как?

- Просто лети. Ведь ты же смог идти по воде...

Он поднял голову, раскинул руки, словно крылья, подпрыгнул и... остался стоять на водной глади.

- Ты сказала, что я могу лететь, но я не лечу.

- Ты стремишься к совершенству, но еще не достиг его.

- Что такое совершенство?

- Пустота. Ничего определенного.

- Как же я смогу ее достичь?

- Каждый определяет ее по-своему. Освободись ото всего, очисти себя полностью. Представь, твое тело - не более чем фантазия, твоя душа - не более, чем выдумка. Тебе всего лишь надо пересечь ту грань, за которой останутся все твои чувства. Это не трудно.

- Этот мир тоже выдумка и фантазия?

- Да, в мире нет ничего реального, все придумано раньше. Наслоение фантазий. Один придумал воду, другой - камни, третий - песок и скалы.

- Кто они?

- Другие.

Он замолчал на мгновение.

- А почему вокруг так тихо?

- Ты придумал эту тишину. Твоя фантазия - еще один слой.

- Скажи, кто придумал смерть?

- Смерти нет. Есть просто дорога. Длинная дорога. Никто не умирает и не рождается, просто существует. Просто со временем каждый сворачивает на свою тропинку.

- Где же конец дороги?

- Конец в самом начале.

- Постоянное движение без остановок.

- Да.

Он опустил голову.

- Твое "я" слишком много для тебя значит. Ты не можешь полностью от него освободиться. Твои представления о мире слишком велики.

- Я стараюсь.

- Знаю. Ты веришь в Зло, веришь в Добро. Но ты не должен разбрасываться по мелочам. Каждая частичка твоего сознания должна выкинуть из себя все ненужное.

- Подожди, не так быстро.

- Что для тебя цель?

- Цель? Желание, мечта. Больше чем мечта.

- Что для тебя Бог?

- Сознание Силы. Большей Силы, чем есть на Земле. Нечто другое, неизвестное, затерявшееся в Веках.

- Ты веришь?

- Да.

- А если его нет?

- Есть.

- А что если бы не было?

- Был бы другой.

- Бог?

- Знание. Другое знание и другая вера. Вера во что-нибудь иное.

- Тебе так важно верить во что-либо? Неужели в тебе нет веры в самого себя?

- Я не представляю Силы.

- В каждом есть Сила.

- Но не в каждом есть святость.

- Она ни к чему. Ее всегда слишком превозносили. Ставили на первое место, не сумев как следует разобраться в сложных временных и Общих законах. Возвышали везде и всегда. Из нее возникла Сила, хотя может быть отдельно от человека она и не представляет ничего из себя. Но все в нее верят. Кладут на алтарь почести и раболепствуют.

- Но разве я могу от нее освободиться?

- Отрекись.

- Это Слово.

- Слово ничего не значит.

- Слово материально, так же как и Мысль.

- Отрекись от Слова.

- Во что тогда верить?

- Зачем?

Тишина уже не казалась ему такой приятной.

- Чтобы достичь совершенства.

Она замолчала. Ему показалось, что он победил ее.

- Тебе еще слишком рано летать. Ты многого не понимаешь. Ты часто упираешься в стену. Чтобы летать, надо разрушить все препятствия и преграды. В самом себе. Ты этого пока не можешь. Твоя поступь слишком тяжела для полета.

- После высоты будет что-то еще?

- Да.

- Что?

- Рано... рано... рано...

В споре он не заметил, как солнце село за горизонт, оставив в память о себе лишь розовый свет, окутанный облаками. Ветер усилился, и на волнах уже появились барашки. "Будет шторм, - подумал он. - Надо спешить обратно".

Он развернулся и, мягко наступая на волны, отправился к берегу.

- Ты не успеешь, - шепнула тишина напоследок.

- Должен.

- Освободись.

Незнакомый гул нарастал, он почувствовал боль во всем теле, тяжелую жгучую боль.

Все смешалось в яростном танце. Где была тишина, теперь царил хаос и беспредел. Море звуков неожиданно обрушилось на него. Он увидел себя сидящим на песке. Как будто картинка из кинофильма проецировалась на песок. Еще мгновение и он открыл глаза. Буря надвигалась.

"Завтра я смогу взлететь", - подумал он.

Солдатики Гауди

Художникам не нужно делать памятников,

потому что они уже созданы их трудами.

Антонио Гауди, архитектор

Свою первую книжку про Гауди я получил, когда мне исполнилось шесть лет - в подарок на День рождения. Когда все дети моего возраста играли в машинки и гоняли во дворе мячик, я с восторгом листал глянцевые страницы альбома с иллюстрациями произведений великого архитектора: Гуэль, Эль Каприччо, дома Кальвет, Бальо и Мила с причудливым «зверинцем» на крыше, больше похожим на древних спартанцев, и, конечно же, величественный собор Саграда Фамилия, торжественно возвышающийся над каменными улочками Барселоны. Все это как-то резко перевернуло во мне образ традиционных геометрических форм – высокие прямоугольные коробки-высотки сразу потеряли все свое очарование, если таковое и было вообще. Потом, раздобыв в рабочем столе отца тетрадный в клетку листок, я нарисовал план улиц, который придумал сам, и расставил любимые здания так, как захотел. Мои улицы были суть строениям Гауди – кривые, волнистые. Фантазия дорисовала туристов на этих улицах, которые, восторгаясь и взмахивая руками, ходили от здания к зданию...

Раздалось два мелодических сигнала, капитан лайнера объявил посадку, и самолет медленно пошел на снижение. А через несколько минут сквозь облака проглянулись кажущиеся бесконечными сине-серые волны Средиземного моря. Под облаками висело низкое желтое солнце, блики которого бежали по водным барханам и исчезали далеко за горизонтом. Самолет лег на правое крыло и вскоре в иллюминаторе показался испанский берег, где до гор раскинулась белоснежная с проплешинами красных крыш, Барселона.

Изнемогая от ставшей практически постоянной в последние полчаса турбулентности, уже не терпелось сойти с трапа и погрузиться в шум города, где переплелись голоса прохожих, гул скутеров, двигателей автомобилей. И просто немного отдохнуть в каком-нибудь в маленьком кафетерии, которыми наводнен город, с бокалом холодной цвета рубина сангрии.

Далекая Испания в мои шесть лет казалась мне абсолютно недосягаемой: ее дворцы, ее жители-карлики, таинственный Гауди больше похожий на волшебника Изумрудного города в центре всего этого – чья-то хитрая придумка, которой не существует на самом деле - больше сказка. Где-то там, вдруг оживали мои спартанцы с крыши Мила, а в Гуэле поселилась Дюймовочка и, там, повыше, поближе к дому Мастера - Маленький Принц. Вечерами мы чаевничали на эспланаде, придумывая разные истории и играя в «верю-не верю». В парке моя фантазия поселила тигров и львов. Конечно, они были ручные и отзывались на зов...

Вынырнув из воспоминаний, я вдруг обнаружил, что самолет уже стоит на посадочной полосе, глуша двигатели. Спустя несколько минут пассажиры двинулись по проходу между креслами к выходу. Я подхватил свой легкий багаж, сумку с фотоаппаратом и влился в этот человеческий поток. Ступив на трап, вместо приветствия я полной грудью вдохнул воздух: соленый запах моря, южного солнца, пальм, горячего асфальта, сладких фруктов – все перемешалось в нем. Особая примета – в Испании как нигде чувствуется леность и блаженность дневной сиесты. И все это вместе создает ощущение бесконечного лета, в которое погружаешься мгновенно.

Прекрасно помню, что хотел очутиться в Испании с того самого момента, как мне исполнилось восемь. И в свой день рождения я сказал об этом родителям. Но они только улыбнулись, а дальше все пошло так, как и всегда бывает на этих праздниках – игры, торт, свечи. В девять лет я уже точно определился, какой подарок хочу на свои десять лет. Но ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать лет этого так и не произошло. И сказка о Карлсоне, Малыше и собаке, которую все не дарили и не дарили, вдруг неожиданно стала для меня явью. Но потом стена пала и оказалось, что мир открыт всем и каждому. И на самом деле гораздо больше того, чем представляется.

Наконец, однажды, в день своего восемнадцатилетия, я впервые поднялся по трапу с посадочным талоном в руке, на котором в надписи «Барселона» плохо пропечаталась первая «а». Тогда я еще подумал, что путь, который занимает на самолете четыре часа, занял у меня двенадцать лет - с того самого момента, как я открыл первую страницу книги, подаренной мне отцом.

Конечно, Барселона поразила меня своей совершенно фантастической внешностью: Ла Рамбла, Диагональ, Готический квартал, площадь Испании. Конечно, я сразу влюбился в нее и мечтал остаться здесь жить навсегда. Конечно, она мне ответила взаимностью, подарив все свое тепло. И потом не раз я возвращался к этим своим первым впечатлениям.

Открытый всему новому и неизвестному, со своим легким багажом, я сделал первый шаг, выйдя из прозрачных дверей аэропорта. Я был готов внимать, ощущать и запоминать каждое движение окружающей меня действительности. И вот уже высокие пальмы танцевали листьями на ветру, и солнце, озорно выглядывая из-за набежавших облаков, гоняло по стеклянной поверхности стен зайчиков, а ближайший полисмен, со сверкающей белой улыбкой на смуглом лице, в такт дирижировал жезлом, управляя автомобильным потоком.

Так бы и стоял в замешательстве, если бы не подкатившее такси.

- Hola*! Por favore*! – Крикнул водитель в открытое окно.

Не обладая совершенством испанского, я кивнул.

- Por favore, senor*! – Видя мое замешательство, повторил он еще раз, и, дотянувшись до двери, открыл ее.

- До Барселоны... – протянул я растерянно.

- Barcelona, Barcelona! Tomar*! – И жестом указал на сидение рядом с собой.

И вот мы уже мчались по скоростной автомагистрали в направлении города. Мимо летели зеленые холмы, и солнце ярко светило сквозь сосны. Я закрыл глаза и, кажется, задремал, пока водитель подмурлыкивал какой-то песне из эфира радиоэфира.

- Ilegar*! – Я открыл глаза оттого, что водитель тряс меня за плечо. Автомобиль притормозил около Саграда Фамилия.

- Cuanto*? – дежурное слово само выскочило из меня, и я потер указательный палец о большой.

- Veinte euro*, - водитель сначала указал на счетчик, а потом привычным жестом показал два пальца на одной руке, на второй указательный и большой пальцы образовали ноль. – Veinte, - повторил он.

Расплатившись, я вынырнул из такси на улицу.

- Que tengas un buen dia*! – услышал я вслед, и, обернувшись, махнул вслед уезжающему такси рукой.

Я - в сердце Барселоны!

Еще утро, и можно не торопиться. Сперва – чашка горячего кофе и популярный сэндвич с хамоном в маленьком кафе на углу - семейный бизнес седовласого испанца в годах и его великовозрастной дочери, которая улыбается мне всякий раз, когда я появляюсь здесь. Она аккуратно принимает мой заказ и передает его сеньору. Мимо спешат туристы и аборигены. Первые – на осмотр собора Святого семейства, вторые – в прохладные офисы.

Сквозь зелень платанов передо мной открывается величественный вид на детище Гауди, словно пронзающий своими высокими куполами ярко-синюю глубину неба - завораживающее своей монументальностью зрелище. А внизу все еще идет строительство левого крыла здания – с пылью, грузовиками, бетономешалками – всем тем, что непременно сопутствует этому.

Ближе к полудню солнце уже разогрело улицы, мощеные брусчаткой. Праздношатающихся местных жителей становилось все меньше, а туристов у собора все больше. И все это человеческое море переливалось с одной стороны в другую, перетекало внутрь здания и из него, гудело и бурлило, переговаривалось на десятках языков всего мира. Villa – vivo*!

Город встречал и провожал своих гостей вечной улыбкой, растворившейся в городских парках, проспектах, улицах. Собрав в себя все самое лучшее из эпох, словно превратился в шкатулку, хранившую ценности старины, так прочно переплетавшихся с современностью. Где-то здесь – такая знакомая реальность с ее повседневностью: автобусами, аэропортами, метро и отсутствием малейшего волшебства, а чуть дальше, сквозь время, средневековые балы с прекрасными принцессами и отважные рыцари, чья фантазия порождает из мельниц огнедышащих драконов. И, кажется, сделай шаг чуть в сторону, провалишься в те далекие века, с которыми так неразрывна эта связь. Вещь в себе. Живое создание.

- Grasias*! – махнул я хозяйке маленького кафе. Оставив на блюдце несколько металлических евро, подхватил рюкзак и отправился в город. Как раз мимо меня проехал красный автобус городской службы туризма с вечно фотографирующими японскими туристами…

Высокие платаны загораживали ветвями полуденное солнце, не позволяя лучам сильно нагревать камни на мостовой, сохраняя утреннюю прохладу. Так легко затеряться среди маленьких улочек большой Барселоны. Они размеренно текут мимо старых домов, переливаются в проспекты и перекрестки, образуют площади. Они в одном ритме с большим городом, живут в такт ему. А я спешу по ним. Я уже знаю их наизусть. Спешу, чтобы влиться в этот очарованный город, почувствовать себя полностью своим, ловлю каждое мгновение. И все самое ценное остается в памяти - каждый миг вечно царящего лета.

Впервые попав сюда, я проложил этот путь случайно, по наитию, осторожно нащупывая его: вниз от Саграда Фамилия по Карре де Провенца мимо жилых кварталов, немного поплутав по близлежащим улочкам, пересекая Диагональ, и еще немного, туда – дальше, к дому Мила, где встречают меня мои спартанцы. И за много лет это уже стало традицией.

На перекрестке Диагональ и Пасео де Грасиа немного задерживаюсь, ожидая зеленого сигнала светофора. Слева слышна знакомая речь – туристка по телефону рассказывает кому-то, что самолет совершил посадку только с четвертого захода – в Барселоне сильные ветра, - но все хорошо, багаж получен быстро и волноваться не надо – это просто эпизод из ее приключения. Я же, улыбнувшись своим мыслям, подмигнул удивленной леди и уже спешу дальше по нарисованной зебре через переход вслед за зеленым человечком в шляпе на светофоре.

Я мягко ступаю кедами по теплым булыжникам, плечо приятно оттягивает кофр с фотоаппаратом, на другом - рюкзак. Справа от меня, по элегантному де Грасиа, затянутому в модерновые здания и изысканные дизайнерские магазины, летят машины и скутеры вперемешку с велосипедистами, скользящими по краям проспекта. У некоторых из них на шее развеваются легкие нейлоновые шарфы, словно рекламные баннеры на кукурузниках. Теплый средиземноморский полуденный ветер обдувает лицо. Вместе с ним из Веля* как будто доносятся протяжные гудки белоснежных лайнеров, аромат горячего капучино перемешивается с запахом водорослей у побережья, свежей и запеченной рыбы из небольших ресторанчиков на набережной и других морских гадов. И солнце, много солнца над крышами домов. Весь проспект залит его яркими лучами.

Незаметно я оказался у самого дома Мила. От его парадной, как обычно, растянулся хвост из туристов. Минут на десять - не больше. Гауди с большой охотой встречал путешественников у своих дверей. И к этому я уже тоже привык - традиция есть традиция…

На ближайшем перекрестке притормозила карета, запряженная парой белоснежных лошадей, а за ней вереница мотоциклистов. И вдруг город будто взорвался гудками машин – они приостанавливались напротив кортежа, водители улыбались и ехали дальше. Некоторые, особо отчаянные, что-то кричали из открытых окон и приветственно махали руками. И вот уже кучер открывает дверь кареты: сначала жених, а потом невеста – в окружении друзей. Белое, в тон костюму жениха, платье невесты разбавлено огненно-красными розами. Хлопки пробок из-под шампанского и конфетти, громкий смех – все смешалось и закружилось в танце над кварталом. А спустя несколько мгновений из центра образованного круга выпорхнули голуби с шелковыми лентами, привязанными к лапам. Все выше и выше взлетали они, пока не превратились в две точки, а потом и вовсе растворились в синеве. Когда я опустил голову, оказалось, что свадьба уже продолжила свой путь по де Грасиа, будто и не было ее вовсе. Но под ногами, как воспоминание о ней, – разноцветные кружочки конфетти, и пара выпавших из платья невесты красных бутонов роз на тротуаре.

И вот, я уже взлетаю по лестнице наверх, сразу через две ступеньки. Внутри дом Мила напоминает огромного размера колодцы, оплетенные изящными перилами лестниц. Гулкое эхо гуляет по стенам и поднимается вверх, выныривая к солнцу у последних этажей. Везде царит дух присутствия великого архитектора, подарившего миру свое детище - окна-арки, слуховые окошки, действительно смахивающие на уши, плавные изгибы линий на фасаде и кованные цветы на балконах. Впервые увидев его здесь, в Барселоне, я поразился тому, что дом продолжает жить своей вполне обыденной жизнью – многокомнатные квартиры, бутики, магазинчики и ни капли музейно-вековой пыли. Ведь это все так не свойственно архитектурным экспонатам.

На последних этажах я сбавил темп, почти перейдя на шаг, и любовался сверху на туристов. А было на что посмотреть: вновь входящие, особенно те, кто тут впервые, мгновенно были оглушены окружающей их выразительностью постройки. Застывая на месте на несколько долгих секунд, они задирали головы вверх и оглядывали здание-колодец с широко открытыми глазами. Я знаю, потому что сам был таким. Чувство, что все вокруг исчезает и остается лишь сама суть архитектурного чуда, искусство в чистом виде, обнаженная плоть окружающих красок поглощает полностью. Гауди завораживает и заставляет трепетать.

- Hola! Hola! – тут и там на разные голоса – детские, женские мужские - разрывается эхо. – Hola!

От выхода на крышу меня отделяет всего лишь один лестничный пролет. Пожалуй, я даже волнуюсь. Впрочем, это всегда так.

На полностью залитой июльским солнцем крыше, выстроившись в ровные ряды, меня встречают молчаливые часовые – солдатики Гауди – хранители покоя и безмятежности Барселоны. Они держат свой пост уже больше ста лет, с тех самых пор, как Гауди водрузил их сюда, расставив в определенном, известном только ему, порядке. Характер каждого из воинов явно подчеркнут особыми геометрическими формами. Все так же, в шлемах, зорко наблюдают за всем происходящим, ни на секунду не теряя бдительности. Отсюда, сверху, город как на ладони – вдаль убегают крыши домов до самого горизонта, возвышающийся Монжуик с танцующими фонтанами у подножья недалеко от площади Испании с одной стороны, и Тибидабо с другой, увенчанная храмом Святого Сердца и статуей Христа на его куполе. Сквозь большое ухо – полукруглую арку, выложенную мозаикой, в задней части крыши – возвышается вдали строительными кранами в небо собор Саграда Фамилия.

Я подошел к спартанцам и приложил руку к нагретому камню. Их теплая шершавая поверхность была приятна на ощупь. Где-то внутри был слышен гул, похожий на дыхание – долгие вдохи и выдохи. «Они почти живые», - я улыбнулся про себя. «Живые», - вслед моим мыслям как будто услышал я в ответ.

- Привет! – Я поднял вверх руку. Ветер подхватил мои слова и понес над городом. Я не ждал ответа, да и не здоровался ни с кем конкретно. Наконец-то мне было хорошо и спокойно от того, что все на своих местах и ничего не изменилось. Так даже лучше.

Потом я еще долго стоял у парапета на крыше Мила и наблюдал, как внизу течет проспект Пасео де Грасиа. По обеим его сторонам спешат автомобили. Иногда, как по команде, они останавливаются, подчиняясь сигналам регулировщиков и красно-зеленым глазам светофоров...

Солнце давно покинуло зенит - скоро время сиесты. Традиция полностью соблюдена, а значит можно продолжить свой путь по мощеным улочкам, скрытым зеленью вековых платанов.

Но я не спешу. Теперь некуда спешить. Шаг за шагом вниз по лестнице до первого этажа. Тут можно задержаться еще на пару минут, чтобы напоследок окинуть взглядом возвышающиеся надо мной величественные стены. И вот, я выхожу из дверей дома Мила и смешиваюсь с толпой, которая несет меня мимо магазинов, скамеек и фонтанов, пряничных домиков и соборов. Я растворяюсь вдали, я становлюсь частью этого города, своими листьями меня надежно скрывает зелень деревьев, и… кажется, проваливаюсь в сон. Волшебный альбом выскальзывает из моих рук, веером пролистывая страницы, возвращается к самому началу.

Яркое солнце бьет в глаза из-за штор и становится нестерпимо сладко от накатившей утренней неги.

- Доброе утро, малыш! – Мама склонилась над кроватью и целует меня. А я тяну руки, чтобы скорее ее крепко обнять. За ее спиной стоит папа и улыбается.

- С Днем рождения, сынок! – У него в руках перевязанная синей ленточкой большая книга с мозаичной ящерицей на суперобложке.

----------------------------------------------------- Hola (исп) - Привет Por favore (исп) - Пожалуйста Senor (исп) - Сеньор Tomar (исп) - Садитесь Ilegar (исп) - Приехали Cuanto (исп) - Сколько Veinte euro (исп) - Двадцать евро Que tengas un buen dia (исп) - Хорошего дня Villa - vivo (исп) - Город - живой Grasias (исп) - Спасибо Вель - старый порт, одна из частей современного порта Барселоны

Край лета

Закат в конце лета всегда торжественно-печален. Яркий оранжевый шар садится за горизонт, чтобы назавтра взойти c другой стороны лета. И чувство, что все изменилось, а зима приблизилась еще на один день, становится все острее. От того одиночество в однокомнатной квартире, разделенное на двоих с пушистым серым котом, становится как никогда ощутимо. Горящие благовония медленно пускают свой бело-сизый дым, который лениво поднимается через этажи к небу до тех пор, пока не рассеивается в вечернем остывающем воздухе.

Если между сегодня и завтра разница всего лишь в пару часов, то между летом и осенью разница гораздо больше - ее не видно глазом и нельзя измерить. У этой грани слишком тонкие ощущения, она - словно паутина на пальцах рук – незаметно тает. Можно лишь суметь услышать, обнаружить, уловить и сохранить где-то внутри себя этот маленький кусочек летнего солнца. И уже почувствовать вдруг потянувший северным холодом ветер, разбудивший китайские колокольчики в глубине квартиры, и увидеть звезды в небе, чуть подернувшиеся туманной осенней дымкой.

На календаре был последний день августа – тот самый край лета, когда понимаешь, что завтра все будет по-другому. Совершенно по-другому. В город придет печальная, шумная грозами и моросящая холодным дождем, осень. Заполнит собой узкие улочки, кирпичные дома-колодцы, булыжные мостовые, нанизит тяжелые серые тучи на шпили башен и железные ветродуи, оросит отливающие чернотой автобаны и летящие по ним авто, опустошит Юрмальское побережье от туристов и местных отдыхающих, ворвется в раскрытые домохозяйками окна гостиных и спален, задует бушующий в камине жаркий огонь. Впрочем, все это будет лишь завтра, а сегодня, сейчас, стоя на самом краю лета, кажется, что можно задержать его на несколько длинных секунд, сделать чуть дольше, чем он есть на самом деле. Стоит лишь закрыть глаза. Но видение это слишком обманчиво и обрывается так же внезапно, как и началось.

Упершись локтями в подоконник, я наблюдал закат. Рядом со мной, поджав под себя передние лапы, лежал Хеопс. Солнце все ниже и ниже склонялось к крышам высоток. Вдали под небосклоном, в вечернем зареве, пылала красным черепица на крышах старых домов, отливая в небо бликами случайных лучей. Небо над ними окрасилось в ярко-алый цвет, по которому медленно плыли розовые облака.

Замерев, и, прищурив свои большие зеленые глаза, не мигая, Хеопс следил за ускользающим за линию горизонта большим огненным шаром. И так до тех самых пор, пока верхний край его не скрылся за остроголовой башней многоэтажного дома. «Мррр-мяяууу», - то ли просто мяукнул, то ли выругался он вслед заходящему солнцу. И, поднявшись на задние лапы, мягко впрыгнул в комнату. Его пушистый хвост через мгновение скрылся за дверью. Я посмотрел ему вслед - кажется, он уже проводил свое лето. А я продолжал сидеть напротив окна, наблюдая, как постепенно догорает алое пламя в стеклах высотных домов.

Багряный закат погас нескоро, словно лето и само понимало, как сильно его будет не хватать долгие девять месяцев. Ведь сентябрь – это уже не лето, а май – еще не лето.

Когда совсем стемнело, я зажег в ночник – кухня наполнилась теплым желтым светом. Совсем не хотелось спать. Часы показывали окончание дня. А что в этом всем мне? - Мне оставались лишь последние несколько минут тающего за окном лета.

Где же вы, волшебники, исполняющие желания? Я так жду вас! Я бы загадал, чтобы лето никогда не заканчивалось. В моем желании оно тянулось бы вечно: после августа опять начинался июнь, летний год продолжался июлем, на смену которому опять приходил бы август и так день за днем, год за годом – новый календарь на смену привычному Григорианскому.

Я взглянул на часы – лето начало отсчет последней минуты своего присутствия в этом мире. И все же, может быть, вы где-то есть, волшебники? Может быть, вы все-таки исполняете самые сокровенные желания, и услышите меня?

- Лето-не-уходи, лето-не-уходи, лето-не-уходи, лето-не-уходи, - сначала про себя, потом вслух. Как будто моя милая считалочка могла хоть сколько изменить вечное положение вещей. А потом сквозь слова тихо вкралась тишина, и последняя секунда завершила отсчет последнего дня августа.

Тик-так.

В моем сне Хеопс играл с летним солнцем, как с мячиком. А мячик был живой – он катился по небосклону, прятался за легкие перистые облака, дразня кота, и не давая ему ухватиться лапами. Хеопс шипел, пыхтел и мяукал. Шерсть вздыбилась. Он вставал на все четыре лапы и выгибал спину – признак крайней злости. Начатая им игра уже не приносила того удовольствия. А солнце как будто было неутомимо – закатывалось в леса, балансировало на пиках гор, купалось в морях и вовсе не спешило попадаться в острые когти. А Хеопс продолжал гоняться за ним, от своей раздражительности становясь больше похожим на огромное пушистое облако. Вскоре он действительно им стал – рыжим облаком на голубом небосклоне и растворился вдали. На солнце появилось черное пятнышко носа и усы. Большим розовым языком оно лакало молоко из бегущего мимо ручья. Там было еще что-то, такое неуловимое, но теплое и нежное. Меня, как младенца, закутали в пуховое одеяло и убаюкали колыбельной. А потом наступила тьма.

Кажется, что осенью ничего не меняется. Во всяком случае, в первые дни. Обманчивое солнце продолжает греть своими лучами, но они уже не так сильно палят. По прибрежной полосе еще гуляют люди - они уже кутаются в плащи, спасаясь от прохладного северо-западного бриза, который портит прически. Лазурная рябь Рижского залива потеряла свой цвет и стала серой, ветер сдувает песок с пляжа и мелкие его осколки больно жалят ноги.

С течением времени свыкаешься с мыслью о том, что солнца становится все меньше, день короче, ночь длиннее. И разница во времени как-то уже сходит на «нет».

Себя уже не замечаешь в постоянном движении. Утро начинается с темноты и заканчивается темнотой. Все так, как будто и не было летних дней. Все погружается в дрему, серый медленный сплин, и остается таким надолго. Желтое холодное солнце в призрачной дымке нехотя катится по небосклону, разрывая цепь бесконечных облаков, и так и садится куда-то далеко, не успевая за день обозреть со своей высоты окрестности. Наступает царство осени – обычной, хмурой и продолжительной.

И если бы не кухонное окно, пожалуй, так и текла бы моя медленная, наполненная сначала опавшими листьями, потом выпавшим снегом и черной весенней землей жизнь вплоть до июньской жары. Все дело в нем.

Спустя сентябрь и половину октября я вдруг начал замечать столь неприметные с первого взгляда глазу изменения: когда в других окнах моей квартиры царила слякоть, осеннее буйство разноцветной листвы и шум веток под гнетом холодного ветра с залива, кухонное окно продолжало источать тягучую леность лета, зеленый ковер травы и не думал тускнеть, но, главное, что солнце все так же высоко катилось над горизонтом, не уставая светить, и темнело в этом окне гораздо позже, чем в других. Даже в начале ноября, когда улицы покрылись первым, чуть позже стаявшим, снегом, я наблюдал в нем колорит летних красок. А апельсиновое дерево, высаженное когда-то в рыхлую землю нашим странным соседом, впервые покрылось мелкими белыми цветами.

Если бы можно было приписать палящее за окном лето моему воображению, то я бы так и сделал. Но все было по-настоящему. И осталось так даже тогда, когда в город пришла зима.

Еще промозглый декабрь, сменившийся морозным январем; еще более морозный февраль, который, чувствуя вскоре окончание своих зимних прав, вел себя как полноценный хозяин: подо льдом был погребен не только Рижский залив, но и деревья и лавки на набережной. Все замерло в едином хрупком движении в ожидании весны.

По скользким улицам города, мелкими шажками, чтобы не упасть, сгорбившись, опустив голову, подняв плечи и вжавшись как можно глубже в свои шубы, пальто и пуховики спешили туда-сюда прохожие. Как будто, и не было сейчас их здесь. Над Юрмалой вновь повисло всеобщее уныние, схлынувшее в дни Рождества, и вернувшееся вновь.

И все это время по вечерам я спешил домой. Приходил с улицы, закутавшись в полушубок в бахроме капюшона которого уже появились колкие морозные сосульки, и, скинув его в прихожей, почти бежал на кухню, распахивая свое летнее окно, чтобы квартира наполнилась теплым запахом остывающего города, все еще лазурных вод залива, раскачивающих ветвями тополей и вообще этой странной романтикой моего желания на краю лета.

Хеопс всегда встречал меня, уже лежа на подоконнике, нагретом лучами солнца, и вряд ли задавался вопросом, почему время остановилось в кухонном окне. Невдомек ему было, что всего этого могло бы и не быть.

Бело-сизый дым благовоний все так же медленно поднимался из кухонного окна сквозь этажи и балконы моей многоэтажки, растворяясь в остывающем воздухе, когда за стенами моей квартиры уже была зимняя влажная и оттого еще более тяжелая тьма. Даже предновогодняя суета и посленовогоднее затишье, обычно еще более усугублявшие одиночество на двоих с пушистым котом, в этот раз остались в стороне.

Конечно, если бы мое окно находилось несколько ниже, я бы даже вышел в палящий зной. Но на седьмой этаж моей высотки так никто и не построил лестницу из шумящего лета, и мне ничего не оставалось, лишь только принимать все как есть.

Я видел, как жил город, распахивающий свои теплые вечерние витрины, и как парил нагретый асфальт. Видел детей, играющих во дворе в «прыгалки» и «вышибалы», и их мамаш, зовущих из окон на ужин. Порой самые смелые стрекозы поднимались до моего окна и замирали на уровне моих глаз, жужжа полупрозрачными крыльями и разглядывая. Тогда Хеопс приоткрывал один глаз в поисках причины звука и, лениво поднимал лапу, выпуская когти. Стремительное, как маленький вертолет, насекомое в этом случае пикировало вниз в поисках безопасности, ближе к зеленым листьям тополей.

И вся эта, более чем реальность, вкупе с необычайностью происходящего оставляло ощущение полного объема этого иллюзорного мира. Что он не заканчивается за линией горизонта, а продолжает свое существование в вечноцарящем лете.

И вместе с этим мне было приятно и радостно каждое мгновение ощущать себя в нем. Ведь я уже стал его частью – частью этого огромного, пускай и странного мира. Самое главное, что мне было понятно, какая несуществующая линия разделяла тот уютный призрачно-летний мир и реальный холод зимы и промозглой Юрмалы. Я принял это как очевидность - мое слишком простое желание, так необычно сбывшееся.

Камни Сизифа

Эти камни он помнил еще с детства. Огромные валуны всегда преграждали дорогу, не давая прохода. Родители говорили, что этим камням уже миллионы лет, что камни эти были свидетелями жизни динозавров. Но разве можно верить людям, которые на ночь рассказывают тебе сказки?

Помнил как мальчишками, играя в прятки, они прятались среди этих камней. С утра и до самого вечера не смолкал шум звонких детских голосов.

Сегодня он вернулся в свой город через много лет.

Сколько воды утекло с тех пор, когда он в последний раз окинул прощальным взглядом свой дом, в котором родился и вырос; сад, скамейку под яблоней и фонтан посреди сада. А потом сел в автобус и уехал. Казалось, далеко и навсегда. Туда, где его никто не ждал. Не ждал, а он верил, что главное еще впереди, и надо просто найти точку опоры, своей опоры в этом мире и тогда все обязательно получится. В какой-то момент ему действительно казалось, что все начинает возвращаться на круги своя, и время постепенно замедляет скорость, как на детской карусели в городском парке.

Как свежи еще были эти воспоминания: «…сынок, счастье в жизни. Горе и беду можно пережить… ты будешь сильным и смелым…»

Разветвленные на множество граней, в которых отражается мир, наветы были забыты им и отброшены в мусорную кучу, как старый никому не нужный хлам.

Он непроизвольно задел нити памяти, которые отозвались в голове хрустальным звоном. И все это время они словно тяжелые валуны, тянули его обратно в давно забытый мир.

Теперь в его жизни уже все полностью зависело только от него самого. У него была квартира, любимая девушка, кошка любимой девушки, работа.

Но иногда, по ночам, ему снился один и тот же сон, в котором он видел свой дом, сад. Он видел это все и плакал. А когда просыпался на мокрой подушке, ругал себя на чем свет стоит. Ведь это он сам когда-то давным-давно сказал: «…теперь мне никто не нужен», и судьба предоставила ему крылья, на которых он смог улететь.

Подходящее время, подходящий момент: человеку свойственно потакать своим желаниям, даже если они идут не от сердца. Ему казалось, что очень просто вот так как он однажды выйти из дома, погасить свет, закрыть дверь на ключ, захлопнуть калитку и отправиться навстречу неизвестному. И не понимал он, что просто - уйти, труднее - вернуться и, наконец, признать себя побежденным, но не победителем.

В мире даже птенцам ведомо, что до тех пор, пока не выросли крылья, чудо полета невозможно. И не таков человек. Полет – слишком сладкое чувство свободы. Почувствовав его, он будет к нему стремиться всегда, он будет пытаться взлететь, и будет каждый раз падать, больно ударяясь о землю. Но однажды это все-таки получится (все к этому приходят, просто одни - раньше, другие – позже). Понимал и он. Крылья выросли такими большими, что стали мешать. Рядом не хватало Дедала.

А сон снился все чаще, превратившись в навязчивую идею. Нет, он не хотел, а может быть, просто не мог вернуться. Там его никто не ждал. Он порвал с прошлым одной фразой. Валуны превратились для него в стену, в навязчивую идею, которой разделялось прошлое и настоящее - эдакая граница времени. Они и теперь преграждали ему дорогу домой.

Он задумчиво стоял у калитки, потягивая сигарету.

Вот дом, к которому всегда влекла невидимая сила, но что внутри? Внешность порой бывает обманчива и не всегда соответствует содержанию.

Огонек сигареты обжигал ему пальцы, но он этого словно не замечал. Большие серые валуны все также лежали на дороге и будто приветствовали его: «Здравствуй, Сизиф. Вот ты и вернулся. Мы ждали… очень долго. Хотя по сравнению с нашей твоя жизнь лишь маленькая песчинка времени в часах созерцания мира».

Он старался не смотреть по сторонам. Ему казалось, что сейчас все взгляды окружающих устремлены только на него, ни на что больше, и осуждают: теперь было всем понятно, что его полет не удался. Был лишь только взлет, а потом постоянное падение. Но он смог вовремя раскрыть крылья, вовремя начать маневрировать и плавно опуститься на землю. А потом, сколько бы он не отталкивался, не смог бы даже на самую малость подняться в воздух. Стар он стал, да и силы уже не те. Было стыдно смотреть в глаза тем, кто совершил свой полет, и замкнул его в круге времени.

Все происходит здесь и сейчас, словно «старая сказка на новый лад», которая вдруг становится такой актуальной. Не зря он вспомнил Дедала. Оперенье осыпалось как осенняя листва с деревьев, не успев как следует распушиться.

Слуги времени все подберут и применят в дело. Вернут прошлое и как в первый раз снова пустят в оборот. И можно снова будет увидеть зеркальное отражение тех далеких волн, что нежно пели ему тогда на берегу. И можно было бы сказать им на прощание хотя бы слово, а потом замолчать до конца дней своих. Они бы поняли, поняли и простили. Но тогда это казалось ему глупым и он не сделал этого.

Он искал ответа в книгах, перерыл все библиотеки Города, и кажется уже нашел его, но тот постоянно выскальзывал, словно рыба из рук. Он искал новые номера телефонов в свое старой записной книжке, но не находил их.

Все прошло, все пропало.

Он остался совсем один на повороте времен. Сейчас было бы неразумным оставить все так как есть. Уж слишком это тяготило его сознание. Надо было срочно что-то менять. Менять в самом себе, потому что менять окружающий мир было бы неразумным.

Он вспомнил библейскую легенду о Сизифе, который из века в век пытался закатить на гору камень, но никогда так и не смог этого сделать. Слишком тяжела была его ноша.

Что стоило сейчас открыть эту калитку, услышать запомнившийся с детства ее скрип, сделать шаг...

Он, наконец, понял что именно это угнетает его - сделать шаг. Так трудно. Сделать шаг от прошлого к будущему. Сделать шаг навстречу тем валунам, навстречу той стене, которая так долго сдерживала его по ту сторону. Это означало бы победу над самим собой. Это означало бы признать поражение.

Но так ли важно всегда побеждать? Ведь проигранные войны тоже всегда оставались вехой истории. Конечно, это не лучший способ прославить себя.

Всего лишь один шаг к прошлому...

Он в последний раз стряхнул пепел с сигареты. Потом осторожно, словно к дорогой семейной реликвии, прикоснулся пальцами к калитке и потянул ее на себя...

В это мгновение он совершенно точно понял и осознал, что пути обратно больше нет и не будет никогда. Стена разрушена.

- Привет, - он обращался к камням, словно к старым друзьям. - Вот я и вернулся... я вернулся, чтобы остаться здесь навсегда. Я расскажу вам много интересного. Я знаю, что я проиграл битву. Я это знаю. Во мне нет больше сил. Во мне больше нет желания и задора...

Ему показалось, что эти серые валуны, к которым была обращена его речь, внимательно слушают и даже улыбаются.

- Так слушайте...

Завтрак на Санторини

Аромат кофе перебивал все остальные запахи и отчаянно звал к пробуждению от утреннего сна. Сломанный кондиционер одиноко скучал в углу, и душный офис больше напоминал жаровню: солнце невыносимо пекло своими лучами, преломляясь в стеклах окон, на небе – ни облака, а глянец, разбросанный на столах, почти тёк.

На экране бежали очередные безумно скучные строчки – подготовленный для печати материал, требующий редакторской правки. Комната была наполнена несмолкаемым стуком клавиш и больше походила на работающий заводской цех, чем на редакцию популярного журнала. Очередное невыносимое лето в центре раскаленного мегаполиса с коллегами на расстоянии вытянутой руки.

Я потянулся и закинул руки за голову, развалившись в кресле. Пожалуй, стоит иногда писать что-нибудь поинтереснее серьезных статей с очевидными выводами.

- …отпуск, - краем уха уловил я канву разговора из-за перегородки.

- Да, ты знаешь, уже почти собрала чемодан. – Скучающим голосом произнесла вторая.

- Куда летите?

- В Европу, как всегда. Сначала в Грецию, потом на пароме в Италию, на Искью.

- Ааа,..

Вся эта хвастливая монотонная болтовня, кажется, наводила еще большую тоску, чем зеленый остров с белым песком посередине прозрачно-голубого океана на рабочем столе монитора.

- …а потом уже обратно.

- У меня еще не скоро. – Встрял третий голос.

- Плюнуть бы на все и уехать… - Запустил я пробный шар в лузу разговора. Голоса за перегородкой стихли. Бинго!

Я встал с кресла и потянулся.

- Кто со мной на улицу подышать? – Кинул я в стройный хор стучащих клавиш и не нашел ответа. – Ладно. Сам как-нибудь.

Если бы можно было прямо сейчас отвлечься от ежедневной рутины и погрузиться в этот небесный, сверкающий чистой белизной красок, рай на каком-нибудь далеком острове, где слово «сиеста» значит для аборигенов гораздо больше, чем все остальное. Остаться наедине с тишиной, которую разрывают лишь звуки шелестящего прибоя и набегающих бурунов, бьющихся о каменный волнорез, уходящий в прозрачную глубину. А на закате из поднебесья солнце ныряет прямо бокал с красным вином, застывая на дне гранатовым рубином. Он отзывается легким звоном, когда ветер гладит его края…

Требовался перерыв. За этим всем не было уже никакого желания возвращаться к недописанной статье.

Пыльный асфальт перед дверями офиса, зеленый железный забор, маячивший в перспективе, и всё та же всеутомляющая жара. За воротами начиналась неумело проложенная асфальтовая дорожка, которая через пару кварталов привела к стоящей в стороне от домов безымянной таверне, окруженной низким заборчиком, с балконом на фронтоне и большим кованым фонарем над входом. Издалека она выглядела цветущим оазисом посреди серых городских многоэтажек, разбавляя их монотонность.

Или по случайному совпадению, или в ход моим мыслям одинокое здание сильно отличалось от соседей яркой неоднозначной стилистикой: белое с голубыми створками окон, старый платан с корнями наружу, увитый лозами красных некрупных роз, и огромные глиняные вазы у входа с ухоженными синими вьюнами в них. В круглой пристройке расположилась мельница, конечно, не настоящая, но потрясающая своей величиной. Медленно двигаясь по кругу, длинные крылья загребали воздух, издавая характерный скрип.

На веранде под тентом немногочисленные в этот утренний час посетители на синих деревянных стульях прятались от палящего солнца. У кого – завтрак, у кого – деловая встреча.

Среди столиков сновали официанты – безупречный вид – черный низ, белый верх, - расставляя заказы. С подносами в руках они делали это так ловко, грациозно и почти вальсируя, что можно было подумать, что их обучали этому с самого детства.

Может быть, при других обстоятельствах и в другое время, я бы и прошел мимо, не придавая особого значения развернувшемуся посреди стальной пустыни праздному кафешантану. Но не в этот раз - асфальтовая дорожка заканчивалась прямо у его входной двери, сбитой из грубых досок. Еще я успел разглядеть бронзовые ручки под старину в виде голов львов, сжимающих в пасти кольцо.

Дверь подалась в сторону, и навстречу вышел хозяин таверны в фартуке и поварском колпаке с перекинутым через руку полотенцем – хороший знак. Однако странное чувство захватило меня. И чем ближе я подходил, тем большее волнение испытывал. Мне показалось, что он ждет именно меня. А тот молча стоял, и улыбался сквозь пушистые седые усы, обнажая белоснежную улыбку.

Когда я подошел ближе, над крышей вдруг вскинулась и тут же исчезла чайка, а за ней еще одна. Да, трудно было ошибиться – откуда они здесь?.. Хозяин проследил за моим взглядом и заулыбался еще шире, поняв причину удивления.

- Calimera! Доброе утро! – Склонился он в приветствии.

- Доброе утро! – Я улыбнулся в ответ.

- Кофе, чай, - и, чуть помедлив, - или чего покрепче - узо*?

- Кофе, пожалуй. По-гречески. – Я подмигнул ему.

- Сегодня так жарко…

- Да. И холодной воды, конечно.

- Конечно! Проходите, проходите. - Поторопил он. – Солнце ужасно печет. Сегодня весь день лучше оставаться в тени.

Радушный хозяин всячески, как мог, пытался выказать свою симпатию.

- Вам столик здесь, на улице, или с видом на море? – Продолжал раскланиваться он.

- На у… - Через секунду я вдруг понял, какое предложение сделал хозяин и растерялся. - С видом… что? Куда?

- Столик с видом на море! – Он восторженно развел руками в стороны. - Только у нас!

- В смысле? – Я не мог понять шутит он или все-таки говорит серьезно – от столицы до ближайшего моря было минимум двести миль. Впрочем, на такой жаре несложно сойти с ума.

- Значит, с видом на море… - Он распахнул входную дверь.

Переступив порог, я почти ослеп после яркого утреннего солнца. Пройдя через большой гостевой зал, где почти никого не было – только две пары за разными столиками держали друг друга за руки и о чем-то перешептывались, - хозяин приоткрыл еще одну дверь, которая вела в какой-то коридор.

- Идемте, идемте, - заговорщицки шепнул он. Когда дверь захлопнулась за моей спиной, отступать было поздно, и я последовал за ним.

Пока глаза привыкали к темноте, уши и нос стали моими проводниками. Во всем я положился теперь лишь на свои чувства. Со стороны кухни раздавалось шипение сковородок, звон тарелок и приглушенные голоса поварят – наверное, уже вовсю шли приготовления к обеду. В воздухе витал сильный аромат кофе вперемешку с разнообразными приправами и специями – от французских прованских трав и базилика до паприки и индийского шафрана, перебиваемый запахами сырой рыбы и ламинарии.

Между тем, коридор оказался гораздо длиннее, чем я предполагал и, честно говоря, я уже начал жалеть, что вообще ввязался в эту странную историю. Мы шли и шли, оставляя за спиной длинные темные стены. Сначала прямо, потом налево, еще налево, потом опять прямо и так бесчисленное количество раз - теперь бы я сам уже не смог выбраться обратно. То вниз, то вверх…

Вскоре все звуки стихли за спиной. Остался лишь шорох наших шагов, который отзывался от стен, многочисленно приумножаясь. И вот тогда мне действительно стало не по себе - вся эта летняя прогулка становилась пугающей и опасной. Кроме того, я абсолютно потерялся во времени - пять минут или полчаса блуждали мы в этом беспросветном лабиринте?! Впрочем, мне было все равно, лишь бы попасть куда-нибудь, лишь бы выбраться из этого темного тоннеля. Море, не море. И ругал себя на чем свет стоит - любопытство погубило не одного любителя приключений. И я туда же.

Несмотря на мои невысказанные страхи, хозяин таверны все это время молча спешил впереди, и порой мне приходилось прибавлять шагу, чтобы не отстать. Я шел почти на ощупь, в темноте едва различая широкую спину в белом фартуке. И главный сюрприз еще ждал меня впереди.

В тот самый момент, когда я почти потерял всякую надежду выбраться отсюда, издалека отчетливо послышался шум прибоя. Нет, нет – сначала я вдруг налетел на спину, маячившую у меня перед носом, упал, и только потом услышал этот шум.

- Слышите, слышите? – Хозяин обернулся и взмахнул головой в поварском колпаке. – Мы почти пришли. Поднимайтесь!

Потирая ушибленные места, я пробурчал что-то невнятное ему в ответ, дескать, столик с видом у моря еще никогда не доставался мне с таким трудом. Впрочем, он, кажется, даже не обратил на меня никакого внимания и двинулся дальше.

Совсем скоро впереди неясно забрезжил свет, постепенно возвращая краски окружающим нас предметам. Наконец, преодолев последний поворот, мы оказались на большой бело-голубой веранде, стоящей прямо над обрывом. Через огромные окна, завешенные тонким тюлем, открывался великолепный вид на море и кальдеру**. Я не верил своим глазам. Самое настоящее море! Самое! Настоящее! Море! С самым настоящим запахом средиземноморского ветра и соли!

А хозяин таверны улыбался, щурился на солнце и прикладывал руку ко лбу, как заправский капитан, наслаждаясь видами.

Справа и слева, куда ни кинешь взгляд, вниз по склону, к самому берегу убегали белые домики местных жителей и частные отели, высеченные в скалах, словно ласточкины гнезда. Каменные лестницы серпантином перетекали от одного здания к другому, через узкие улочки, иногда прерываясь калитками, и заканчивались у самых пляжей. Вдали возвышались острова, ломая небо на две части. А среди колышущихся сине-изумрудных волн прогулочные катера и теплоходы не спеша резали воды залива. Рядом с портом, подхватывая морской ветер на крылья, парили чайки, изредка ныряя в воду за добычей. Тогда их встревоженные крики доносились даже сюда, на вершину. А там, у самой воды обосновались кафе и ресторанчики, в которых отдыхали за чашечкой кофе местные и туристы. И цветы, много цветов вокруг. Они – повсюду. Казалось, весь город усыпан разноцветными конфетти из лепестков. И все это неземное великолепие венчали белые колокольни с черными колоколами и голубые купола церквей, поднимающихся в лазурное небо с упирающимися в облака крестами.

Так бы и стоял я в немом оцепенении, если бы меня не окликнули.

- Так что вам, – я обернулся и только сейчас в углу веранды заметил бар. - Кофе, чай или что покрепче?

Хозяин таверны подвинул бармена, который теперь со скучающим видом протирал очередной бокал, а сам устроился на его месте.

- И где мы?

- На Санторини. Остров в Средиземном море. Знаете такой?

Я кивнул.

- А вон видите, - он указал пальцем вдаль на острова, - это Киклады. Как они вам? Приятно разбавляют горизонт.

- Н-н-ничего... Но как?

Он лишь пожал плечами.

- И это что, все настоящее? – Я указал рукой в сторону открывающихся видов.

- Конечно, настоящее. И море, и кальдера, и город. - Он молчал несколько минут, всматриваясь вдаль. - И даже остров… Знаете, здесь всё и все смотрят в море. Всегда. Это похоже на бесконечность. Море – освобождает.

Казалось, его слова отзываются эхом над вечно солнечным островом, многократно отражаясь от разноцветных скал. И вслед за ними я сам неожиданно поддался этому чувству. Находясь на самой вершине, чуть ниже солнца - на границе земли и неба, оказалось, так просто понять необъяснимое и не задаваться вопросами – лишь только смотреть на море, как и все здесь.

Вроде бы хозяин еще что-то говорил, но я его уже не слушал, поддавшись течению своих мыслей. А за наступившей тишиной было слышно, как ветер, ненароком залетевший на веранду с горы, приподнимая скатерти, заставлял танцевать бокалы на столах. И даже запутался в складках моей рубашки, настойчиво хлопал воротником и манжетами, пытаясь выбраться из них - почти живой.

- Кстати, - в мои мысли пробрался голос хозяина, - я обещал столик с видом на море. Выбирайте любой.

----------------------------------------------------------

* Узо (греч. ouzo) – алкогольный напиток, производимый в Греции, местная водка.

** Кальдера (исп. caldera — котёл) — круглая котловина с крутыми стенками вулканического происхождения.

Ангел на одеяле

Посвящается памяти А.

Солнце пробивалось в окно сквозь сухие ветви старой виноградной лозы, раздвигало кованные решетки на окнах и проваливалось в комнату, нарезая ее на длинные полосы. В его первых лучах танцевала пыль, то поднимаясь к самому потолку, то опускаясь ниже. Половицы, нагревшиеся под красно-зелеными ковровыми дорожками, редко потрескивали отстающей от дерева краской. Законсервированный годами запах старого деревенского дома в пригороде столицы как экстракт многолетней истории семьи. Это только кажется, что сам дом – только гвозди да доски – неживое существо. Но здесь еще стоял покосившийся на один бок скрипучий зануда-шкаф, сохранивший местами следы прежнего лоска и заводской лакировки, который мог рассказать множество историй – забавных и не очень. Его тяжелая тень цеплялась за ворс ковра на стене, местами поеденного молью, и падала на стоящие напротив друга кровати с потертыми железными набалдашниками. Электронные часы на столе в очередной раз перемигнули зелеными цифрами и начали новый секундный отсчет.

С улицы доносились редкие в этот утренний час голоса прохожих, поджидающих первый автобус до города – остановка была рядом. Иногда их нарушал медный звон колокольчиков, повязанных на шею коров, да блеяние овец, спешащих по сельской дороге на выпас.

В комнате монотонно бурчал телевизор, накрытый накрахмаленной салфеткой, перебивая программу помехами. Легкий сквозняк, прошмыгнувший в комнату, приподнял на мгновение занавеску, что закрывала вход вместо двери и, запутавшись в паутине где-то в углу, затих. Осень давно перешагнула через порог этого старого деревенского дома, да так и замерла в ожидании ноябрьских холодов.

Тяжелый вдох-выдох, снова вдох. Ее сон был неглубок, да и выспалась она, пожалуй, за свои восемьдесят с лишним лет. Открыв глаза, пошевелила затекшей после сна рукой - кровь разогналась и неприятно покалывала несколько долгих секунд. Потом все прошло.

Грузно перевалившись на один бок, она взяла с табурета приготовленные дочерью с вечера таблетки и запила их водой – пару лет назад ее свалил инсульт, приковав к кровати. Тогда врач в больнице сказал, что еще очень повезло – парализовало только одну часть тела. И есть шанс – небольшой, но есть, что со временем все нормализуется - она сможет подниматься и даже ходить по дому. «Заниматься домашним хозяйством, я имею ввиду, куры, утки, огород – это вряд ли», - говорил он, стоя на пороге палаты, - «но вот передвигаться по дому – вполне. Конечно, если будете соблюдать лечение, распорядок и все такое. В общем, шанс есть». С этим шансом внутри она и продолжала жить. Очень хотела встать, очень хотела опять пойти – хотя бы до окна, чтобы отсюда, из комнаты, в которой навсегда поселился полумрак, наблюдать смену времен года – зима, весна, лето, осень и опять зима – хоть какое-то движение в ее остановившейся жизни. А что сейчас? Ах, да, - осень - листья с виноградной лозы во дворе уже совсем осыпались. Кажется, октябрь…

- Доброе утро, мама! – Дочь спала на соседней кровати и сейчас, проснувшись, наблюдала за ее медленными движениями. - Тебе приподнять подушки?

- Доброе утро! - Она грузно приподнялась на здоровом локте. – Да…

Когда ее хватил удар, дочь перебралась из города сюда, в деревенский дом. Даже вопроса такого не стояло – переезжать или нет – мать-то одна. Да и сама уже не молодая – не наездится туда-сюда каждый день. Вот так оставила все там, бывая теперь в квартире лишь наездами – базар сделать, цветы полить, с соседкой потрещать, когда совсем грустно станет. Да и, впрочем, было бы что оставлять – дети разъехались, нарожали внуков, вьют семейные гнезда – к себе зовут. А муж… да был ли он – муж? Что вспоминать о нем.

Откинув одеяло, дочь спустила ноги на прогретый лучами солнца пол, разогнав последние остатки сна. Подойдя к изголовью соседней кровати, ловкими движениями взбила и вновь подложила подушки под спину матери, чтобы было удобнее сидеть.

- Сделай погромче, - попросила та, - не пойму, о чем он бормочет. - На экране телевизора ведущий новостной программы зачитывал текст, внизу бежал подстрочник. – Опять что-то случилось что ли? Где мои очки? – Щурилась в телевизор и одновременно здоровой рукой, на ощупь, пыталась найти очки на придвинутом к кровати табурете.

- Ой, - дочь потянулась и зевнула, - сдались тебе эти новости. – Несколько раз нажала на пульте кнопку громкости. – Одно и то же. Умоюсь пойду, - и исчезла за занавеской. Дверь в ванной хлопнула, полилась вода.

Мысли отрывистые и короткие. Первое время она еще пыталась что-то вспоминать, копаться в памяти, находя «живые» моменты, но вскоре это стало лишь расстраивать ее. Слезы текли непроизвольно. Да так, что позабросила вскоре это занятие, переключившись на телевизор.

Наконец, очки, щелкнув пластиковыми дужками, прыгнули в руку. Она нацепила их себе на нос. Спешила, и от того очки сели неровно. «Ничего!», - подбодрила сама себя. Потяжелевшее тело уже плохо слушалось и не поддавалось на уговоры – рука дрожала, пришлось несколько раз выправлять оправу. Мучение одно! И пока она укрощала непослушные очки, на экране сменилась картинка – красочный рекламный блок заполнил эфир. Что нам до вас – «Твикс», «Сникерс» и «Марс»?

Секунды перещелкивали, картинка рябила. И она снова задремала, бессильно опустив здоровую руку на одеяло. Ее дыхание - тяжелое и прерывистое теннисным мячиком отскакивало от всех углов, путаясь потом в старом ворсе ковра. Дочь, заглянувшая за занавеску, приглушила телевизор и вышла из комнаты.

А потом вдруг все краски разом поблекли, побледнели, перемешавшись между собой. Очертания комнаты поплыли, теряя строгость точных линий и ее ослепил яркий свет, словно из окна бил мощный прожектор. Она даже прикрыла глаза здоровой рукой, защищаясь от него – так было ослепительно-больно. Вслед за этим был Голос. Голос был один – молодой и нежный. Он не говорил – он звучал! Его и не разобрать... Издалека волнами накатывал, плавно лился, и состоял, кажется, из желтых соцветий. И хоть он звучал по-разному, но это точно был один голос. Так странно прерванный сон.

Свет померк и она опустила руку от глаз – зеленые цифры часов на столе, работающий телевизор. И еще что-то рядом – незримое, но все-таки вполне ощутимое. Чем? Теми чувствами, что еще не успело парализовать, как твое старое тело. И все же что это? Кто-то второй, такой странный, сидящий на одеяле в ногах, с крыльями за спиной. В нем просто разливалось добро. А сейчас он смотрит на нее. Просто смотрит и улыбается. И молчит. Такое странное чувство. Почему? Потому что полная тишина вокруг – ни звука – даже телевизор, имеющий привычку непрерывно спорить и перебивать тоже вдруг замолчал. Такая звенящая прозрачная небесная тишина, оглушающая сильнее, чем самый громкий шум.

- Дочь! – Позвала она, и не узнала свой голос - совсем чужой, не ее – хриплый и глухой. – Дочь!

- Что мама? – Через несколько секунд она выглянула из-за импровизированной двери. С ее появлением морок совсем пропал, развеялся. Сколько это продолжалось – несколько мгновений или минут?

- Воды… воды попить принеси!

Дочь снова исчезла за занавеской, чтобы через минуту появиться со стаканом воды в руках.

- Спасибо! – Стакан приложила к губам и стала пить большими глотками. Тремор в руке, кажется, усилился – она чуть не разлила воду на себя. Что это было? Наверное, привиделось, или короткий сон – беспокойный и тревожный, более яркий, чем обычно – почти кошмар, почти явь. Она посмотрела на дочь.

- Скоро будем завтракать, я блины пеку. - Та ожидающе стояла рядом, готовая забрать пустую посуду.

- Да иди уже, а то сгорят твои блины. Потом заберешь.

Странно, и не то, чтобы плохо себя чувствовала – как всегда, и голова не кружилась, но видение было более, чем реально.

Она отставила стакан на табуретку.

- Лада, иди кушать, иди! – Во дворе дочь звала собаку, звеня мисками с едой. Наверное, та сейчас подбежала, радостно крутя хвостом. Щенка взяли совсем малым – отлучили от матери через две недели. «Ничего, быстрее привыкнет», - сказала дочь.

- Лада, иди скорее, моя радость! – И тут же, - тьфу ты, Лада, куда же лапами прямо в миску?! - Она улыбнулась. Так мало радостей осталось.

Через несколько минут из-за двери-занавески сначала появился мокрый нос, потом вся морда дворняги с открытой пастью из которой вываливался язык – иногда ей разрешали войти в дом перед уборкой, - но остановилась на пороге, нерешительно переминаясь с лапы на лапу. Потянула носом воздух и тут же исчезла из виду, кажется, побежала на кухню, мягко стуча когтями по деревянному полу.

За окном разгорался новый день, похожий на другие остальные как братья-близнецы. Они и вправду уже не отличались – только видом за окном: цветущий сад, потом пышущий зеленью виноград, позже падающие листья и снег – короткая зима. Потом все повторялось снова.

Звучание и свет опять заполнили комнату. Она вздрогнула от неожиданности. Очертания силуэта на одеяле в ногах проявились вновь: белая сутана, крылья, сложенные за спиной. Лицо? Лицо трудно разглядеть – нечеткое, как будто размытое. Теперь он, кажется, смотрел прямо на нее, и не говорил – нет, голос звучал в полной тишине. И снова от него исходило добро и спокойствие.

- Я не слышу!

Это спокойствие передалось и ей - не было ни волнения, ни переживаний.

- Я не слышу! – Повторила она и приложила палец к уху. – Вот ты.., - кажется, она начала раздражаться. – Не слышу я ничего!

Звучание состояло из множества голосов, которые повторяли друг за другом одно и то же, создавая бесконечный канон. А существо с крыльями улыбалось и беспрерывно шевелило губами.

Она поймала себя на том, что не спит, и даже незаметно ущипнула ухо, и тут же поморщилась – еще жива, еще чувствует боль. Звучание заполняло комнату, почти видимое, почти ощутимое, в котором был свет и радость – обычные, человеческие – большим цветком расцвели посередине комнаты. Те, что не успеваешь ощутить в беге жизни. Не сиюминутны они, а благи и вечны – в звучании явно выделился один голос, который вел остальные: "Исходив дорогу вдоль и поперек, пока искать новый путь".

Вдруг она поняла! Вот сейчас, в этот момент все и поняла. Хотела, было, крикнуть, позвать дочь, но голос застрял где-то глубоко внутри. И вот тут из этого радостного равновесия дернул ее своими цепкими когтями страх. Рука судорожно сжала простыню. Сердцебиение усилилось, отмеряя каждому удару лишь долю секунды. Вместе с этим голоса опять смешались в один, заполняя звуковым фоном комнату, постепенно теряя четкую последовательность музыкальных нот и превращаясь в девятый вал – из четкого канона в непоследовательную какофонию – хаотическое нагромождение. Постепенно прибавляя в громкости, переходя на форте* и почти срываясь в фортиссимо**. Ангел на одеяле лишь кивал головой. Потом медленно поднял правую руку ладонью вверх, сделал незаметное круговое движение и сжал кулак. Распухший до размеров комнаты звук оборвался на полуноте, словно попал в ловушку.

- Пора? – тихо спросила она.

- Нет, еще нет. – Он щелкнул пальцами, посмотрев на зеленый циферблат часов. – Еще есть время.

- Много?

- Достаточно!

- Я могу попрощаться? – Сердце отчетливо азбукой Морзе отбивало каждую букву.

- Зачем? Ты только расстроишь ее, - он кивнул головой в сторону кухни, откуда доносилось шипение масла и стук сковородки о плиту.

- Но если бы я знала, я бы это сделала раньше.

- Конечно, но ведь ты не знала. А сейчас не надо. Смотри, какой прекрасный день! – Солнце вошло в зенит и пригревало, освещая яркими лучами пожухшие черные ягоды винограда. Край тучи заглядывал в окно, а ветер гонял по двору осыпавшиеся листья, изредка поднимая их вверх и прибивая к стеклу. Они замирали на секунду, а потом, вновь подхваченные порывом, продолжали свой полет, скрываясь за рамой.

- Это же дочь! Мне нужно… - Она замолчала, подбирая самые правильные слова. - Мне необходимо! Понимаете?

Ангел промолчал, кажется, о чем-то раздумывая, потом махнул рукой, дескать, делай как знаешь. В то же мгновение комната приобрела знакомые очертания, утренняя хмарь растаяла без следа - цвета вернулись. Херувим, только что сидевший на одеяле, исчез.

- Дочь! – Позвала она хриплым голосом. Стук сковородок и шипение на кухне продолжалось, тянуло запахом свежеиспечённых блинов. Она промокнула горло водой. – Дочь!

- Да, мам! – Та выглянула из-за занавески и замерла в ожидании. – Чего?

И что она должна сказать ей сейчас? «Прости», «извини», «вот и все» или «прощай»?.. Или прочитать строгий материнский наказ? Ведь хотела попрощаться, сказать самые главные слова, но не получается? как-то не складывается. Где-то внутри себя она рыдала, сердце тянуло и разрывалось от боли. А, может быть, это все-таки привиделось, приснилось? И нет никого на одеяле, никто не сидит в ногах, не ждет ее последней минуты, и нет этих голосов, а тогда все это вообще не нужно и как-то глупо, по-детски.

- Воды… воды мне принеси еще. В горле совсем пересохло. – Она подала пустой стакан.

- Хорошо, мам. – Взяла посуду и вышла из комнаты. На кухне загудел кран – вода здесь течет прямо с гор – чистая и хрустально-прозрачная, обжигающая своим холодом. Можно пить так, сырой. Отсчитав обратно шаги по скрипящим половицам, дочь вновь появилась в дверном проеме с полным стаканом воды.

- Вот, держи! – Протянула ей.

- Спасибо, поставь пока на стул.

Та послушно отставила стакан.

- У меня блины горят. Больше ничего не надо? Я пойду?

- Знаешь… - Она перехватила руку дочери и ласково обвила ее своими старческими пальцами, как могла. – Знаешь, я не очень часто тебе это говорила… - она поправилась, - и говорю. Я люблю тебя, доченька! Очень люблю!

- Ну, что ты, мамочка, - она присела рядом с кроватью и обняла ее. – Я тоже тебя очень люблю! Что ты, моя родная, что ты?

- Все хорошо… - она помедлила, - все хорошо.

- Хорошо, мамочка, я пойду? А то блины сгорят.

- Да, иди.

- Я пойду. – Повторила она и быстро вышла из комнаты, пряча слезы – что-то растрогалась сегодня. И опять загремела посудой на кухне. «А то так бы и проплакали как две дуры – одна старая, другая помоложе, но тоже старая», - она всегда была честна перед собой.

За окном раздался гул подъезжающего автобуса, на другой стороне улицы процокал копытами ишак, тянущий за собой скрипучую арбу, во дворе залаяла собака – наступивший день наполнялся новыми звуками. Все как всегда наполнено меланхоличным настроением. Стрелка кухонных часов перешагнула на минуту вперед, секундная побежала по новому кругу.

Телевизор в комнате опять дал сбой – картинка на экране вдруг пропала и запестрил черно-белый снег помех в противоположность разноцветной осени.

- Пожалуй, так даже лучше, - нет, не привиделось ей. Призрачные очертания ангела вновь возникли на фоне окна. – Любовь – все с нее начинается и все ею же и заканчивается. Слишком мало ее стало вокруг.

Он разжал кулак и комната опять наполнилась звуками из ниоткуда – старые, молодые, детские голоса. Сначала тихо, потом громче, но не разобрать в этом шуме что они говорили. Белые барашки волн уже бились в окно – откуда здесь океан? Разбивались об окно и открытую форточку, превращаясь в солнечные брызги.

- Пора! – только и сказал он.

- Пора? – только и смогла прошептать она.

- Время пришло.

- Время пришло. – Повторила она.

Ангел протянул к ней руку. Она подняла свою здоровую и нерешительно двинула ему навстречу, медленно и неуверенно. Когда их пальцы встретились, она вдруг ощутила бесконечную легкость, такую, какая была, наверное, только в детстве. Это придало ей некоторой решимости. Всем своим изможденным, больным телом она потянулась к нему, неожиданно понимая, что никаких мучений оно больше не доставляет. Как будто кожу скинула, и ощутила, как это хорошо! Еще немного напряглась и даже сумела встать с кровати, что не позволяло сделать тяжелое тело уже несколько лет подряд. Поднялась и подошла к окну, как мечтала раньше. А там уже танцевал разноцветный хоровод осенних листьев, создавая бесконечно-уходящий вдаль туннель, где в конце бил яркий свет, столь слепящий, что ненароком приходилось щуриться.

- Идем! – Ангел расправил крылья.

Она встала на подоконник и сделала шаг, незаметно минуя оконное стекло. Листья зашуршали под ногами – красные, желтые, зеленые, иные, невероятно странных цветов и оттенков. С каждым шагом они осыпались за ее спиной.

Если бы кто-нибудь выглянул сейчас в то окно, то увидел бы странную дорожку из опавших листьев, что вела через весь сад к забору, пересекая его и дальше по улице. Путь, по которому она уходила.

А там, в комнате, в доме, ведущем свою историю со дня ее рождения, безжизненное тело тяжело завалилось на один бок и так осталось недвижимым лежать на кровати. И даже зануда-шкаф промолчал теперь. Бесцветная рябь в телевизоре вновь сменилась на очередную эфирную картинку, а зеленые цифры электронных часов погасли навсегда, превратив их экран в бесполезный черный прямоугольник.

-----------------------------------------------------------

*Форте (от итал. forte) – место в музыкальном произведении, требующее громкого, сильного звучания голоса или инструмента

**Фортиссимо (от итал. fortissimo) – еще громче и сильнее, чем форте

Банка с южным небом

- Что тебе привезти? – он почти кричал в трубку. – Что тебе привезти? Подарок какой, сувенир? – Было очень плохо слышно, до нее долетали лишь обрывки фраз.

- Небо мне привези. – Усмехнулась она в трубку.

- Чего?

- Небо привези. Немного. Говорят оно там красивое, теплое, и морем пахнет. – За всю свою жизнь она ни разу не была на юге – не сложилось. А теперь, когда ее просто не отпустили с работы, он поехал без нее. Конечно, было грустно и обидно. Но не пропадать же путевке, билетам.

- Как это – небо? – Опять обрывками фраз донеслось до нее.

- Придумай!

- Что? – Можно было подумать, что телефона там и в помине нет и он пытается до нее докричаться через сотни километров, сложив руки рупором.

- Придумай, говорю!

- А, ты не шутишь? – Из всей фразы до нее донеслось «А, ты шушь?», но общий смысл был понятен.

- Нет, мальчик мой, я не шучу. Привези мне небо!

- Хорошо. Целую! – Разговор подходил к концу. – На карточке деньги заканчиваются. Скоро увидимся! – Плохая связь рвала его слова; шум прибоя и рокот моторов невидимого ей корабля, очевидно, телефон-автомат стоял где-то рядом с пристанью, заглушала любимый голос. Ей показалось, что вот-вот, и в комнату хлынет морская волна, повеет соленым морским ветром, раздадутся крики чаек…

- И я тебя тоже очень люблю! - Она нажала кнопку «сброс», чтобы побыстрее избавиться от наваждения. По телевизору, как и всегда в последнее время, шло какое-то ток-шоу. Она его никогда не смотрела, но пока «ее мальчика» не было, он заполнял пространство голосами ведущих, людей, которых она не знала и не узнает никогда лично, картинами и образами чужой жизни. Будучи одна, она не могла оставаться в тишине. Тишина была сильнее нее, она давила всей своей тяжестью, делая ее одиночество еще глубже.

…и он вернулся. Вернулся красивый, загорелый. За собой он тащил увесистый темно-синий чемодан.

- Я просила тебя немного неба, а ты мне целый чемодан привез? – она улыбнулась и чмокнула его в нос.

- Да, да, да, смотри, смотри, - Он открыл чемодан и начал доставать оттуда всякую всячину. – Смотри, какие бусы. Мне кажется, они должны тебе понравиться. - Бусы и правда были прелестные: посередине был большой крест цвета небесной лазури, от него, в ту и другую сторону, на нитку были нанизаны стеклянные шарики такого же цвета. – Эти бусы называются «Южный крест». Правда, красивые?

Она вертела бусы в руках, смотрела сквозь них на солнце.

- Да, очень красивые.

- Смотри, - он достал из чемодана большую раковину. - Если ее приложить к уху, то можно услышать море. Так, во всяком случае, говорят.

Она взяла раковину в руки и поднесла к уху. Конечно, она знала, что шум моря в раковине – это всего лишь выдумка, которая столетиями радует людей. Если захотеть, то даже в речной ракушке можно услышать зов морских волн, шелест прибоя, хруст мокрого песка под ногами. Все зависело лишь от того, насколько далеко может завести собственная фантазия. Ей же просто хотелось сделать ему приятное. В раковине что-то действительно зашумело, отдаленно напоминая глухой гул накатывающего прибоя. Ей тут же вспомнился их разговор по телефону, гудки парохода, крики чаек…

- Здорово! – Она положила раковину рядом с собой.

- И вот еще, - он продолжал рыться в чемодане, выкладывая в сторону одежду, бритву, щетку и зубную пасту, сандалеты. – Смотри! – В его руке появился самый настоящий морской краб, точнее его чучело. Он держал его двумя пальцами за бока. Краб широко расставил свои крабьи лапы и выпучил глаза. – Смотри, - он засмеялся, - его зовут Капитан.

- Почему? – Она разглядывала чудо морского мира. Раньше ей доводилось видеть крабов только по телевизору.

- Смотри, какой он. Ему бы еще усы, капитанскую фуражку, и трубку с табаком. Настоящий капитан будет. Капитан дальнего плавания.

- А, понятно. – Она положила краба на ладошку и провела пальчиком по его хитиновому панцирю. – Жесткая кожа.

- Это не кожа. Это панцирь. Кожа у него внутри. Знаешь, какие они вкусные… - Он мечтательно закрыл глаза и подгладил себя рукой по загорелому животу.

Она насупилась и взглянула на него из подлобья.

- Ты там их ел?

- Нет, нет, нет, - он поправился, поняв свою нелепую ошибку. - Нет, я их не ел. Официант в баре сказал. Я хотел заказать, да денег не хватило.

- Капитан, капитан, подтянитесь, только смелым покоряются моря! - она вновь переключилась на краба.

- А теперь, самое главное. – Он достал с самого дна чемодана большую трехлитровую банку. – Южное небо!

Банка, правда, была практически пуста, если не считать белого песка вперемешку с мелкими ракушками на дне банки. Конечно, он постарался – тщательно отмыл этикетку.

- А где небо?

- Там, - шепотом сказал он и указал на банку. - Но оно, наверное, спит - утомилось в дороге.

- Как-то я его себе по-другому представляла. – Задумчиво произнесла она. – Более темным что ли.

- Давай подождем, когда оно проснется. У нас был очень длинный путь. И мы устали.

Она взяла банку в руки и бережно поставила в стенку. Рядом с банкой обосновался краб.

- Охраняй небо, Капитан! – шепнула она ему.

- Ты с кем?

- Я – с ним. – Она показала на краба.

- Иди сюда. – Он потянул ее за руку. – Я очень соскучился по тебе.

Когда за окном была уже глубокая ночь, она проснулась. Рядом спал он, приобняв ее рукой и посапывая. Но что-то ее смутило в этой темноте. Что-то, что неощутимо тревожило ее, мешало, не давало спокойно спать. Сначала она сослалась на простое волнение по поводу его возвращения, но, чуть придя в себя после сна, она поняла, что это здесь совершенно ни при чем. Она продолжала лежать в кровати, иногда закрывая глаза. Все лежала, и о чем-то думала. И хотя мысли были, в основном, бестолковы, отрывочны и нагромождены друг на друга как этажи в высотном доме, сон больше не шел. Сон заплутал в ее мыслях. Сна не было, как и не бывало.

Она тихо встала с постели, чтобы не разбудить его, подошла к окну. За ним ночными огнями горел город, длинная автострада. Хотя скорее сейчас это был даже не город, а какое-то присутствие города. Он не называл своего имени и не отвечал на вопросы. Ей стало скучно, и она задернула тяжелые шторы.

Ее взгляд зацепился за банку. Банка тускло мерцала, освещая Капитана, который смирно стоял на своем посту. Сначала она не поверила своим глазам. «Южное небо? Не может быть!»

Она взяла банку с полки и уселась прямо на ковер в комнате, продолжая ее пристально разглядывать. Это было невероятно, но небо в банке действительно тускло мерцало. То тут, то там зажигались и гасли крохотные звездочки. Ей даже удалось разглядеть Большую и Малую Медведиц, сквозь которых пока еще неясно пролагал свою дорогу Млечный путь. Белый песок на дне банки создавал неимоверную, просто-таки потрясающую иллюзию мира в мире. Она сидела и смотрела на это маленькое чудо.

Звезды становились все ярче, отражаясь в стекле созвездиями: Стрелец, пускающий стрелу во Льва, Водолей, омывающий руки прекрасной Деве, Орион, сын Посейдона, приносящий на Алтарь в жертву Овна.

Чтобы быть еще ближе к таинственному южному небу, она обхватила банку руками и прижалась к ней носом. А банка была на ощупь теплой, будто в ней было налито парное молоко.

И вот, где-то в глубине комнаты, в самом темном ее углу, уже плескались волны далекого моря, – она отчетливо слышала их тихий шепот; на ковре шуршал теплый песок, - она даже загребла его немного под банку, чтобы та не остывала. И вот так, лежа, она любовалась далеким Южным крестом и вдыхала солоноватый запах морского ветра. Он доносил до нее испуганные вскрики чаек, скрип проржавевших балок на шхунах рыбаков, сигналы военных кораблей, стоящих на рейде, дыхание морских жителей.

«А что, если…» - подумала она и в следующую секунду открыла крышку банки. Та отлетела с громким хлопком. Кажется, Южное небо только этого и ждало: оно превратилось в торнадо, звезды кружили все быстрее и быстрее, песок на дне банки превратился в самую настоящую песчаную бурю. Тихий морской ветерок сменился глухим гулом. Южное небо выпрыгнуло на белый потолок и застыло там. Правда, теперь оно уже не было таким маленьким, как в банке. Оно натянулось на весь потолок комнаты. И как будто бы созвездия стали ярче, и небо еще ближе. И как будто шум прибоя и крики чаек были отчетливо слышны. И морской соленый ветер гулял уже по всей комнате нежно теребя ее цветное шелковое белье, пытаясь забраться под него. И как будто песка на ковре тоже стало больше. А она вот так лежала под этим темным Южным небом, закинув руки за голову.

- Что это?! – Она не заметила, как он проснулся и тоже увидел глубокое теплое небо над головой.

- Южное небо. Из банки.

Гадкий утенок -почти по Г. Х. Андерсену-

Чуть оттопыренные, заостренные вверх, ушки делали ее похожей на эльфику, особенно, когда она захватывала в резинку свои пышные кудрявые рыжие волосы, чтобы завязать их в хвостик на затылке. Такие же рыжие, как и у Николь*.

Мое счастье и мое проклятие. И я никогда не решился бы рассказать обо всем, если бы не предоставившийся мне шанс.

Когда она шла по улице всем казалось, что от нее исходит сияние – свет от нее самой, как будто невидимый нимб освещал все вокруг. Случайные прохожие тоже, кажется, замечали это и улыбались ей вслед. Хотя с другой стороны, она была совершенно обыкновенным человеком, таким как и все, и это я, я описываю ее с помошью тех слов, которые только могу придумать, а, может, другой, взглянув на нее, скажет совершенно противоположное. Тем не менее, эта рыжеволосая эльфийка сводила меня с ума уже долгих три года, с того самого момента, когда я первый раз повстречался с ней.

Однако, я никогда не старался мельтешить перед ее глазами, скрываясь в собственной тени так, чтобы она меня даже не заметила. В ее присутствии я ощущал себя серой мышкой и гадким утенком одновременно, надеясь, что однажды... Но это однажды все никак не происходило, да и не могло произойти, как бы мне этого не хотелось. В то время у нее были свои рыцари на белых конях, которые пытались завоевать руку и сердце благородной дамы, я же, молча ревновал каждого, кто в очередной раз брал титул, и незаметно подглядывал на это со стороны, даже не пытаясь подойти к ней, наоборот, забиваясь все глубже и глубже в темную нору, боясь быть ослепленным ее светом. Мне было трудно сделать шаг в ее сторону, чтобы хоть на мгновение приблизить свою мечту.

Я долго не мог понять, почему же я не могу привлечь внимание к себе: пусть я был без коня и без лат, пусть я не участвовал в боях за ее сердце, пусть я все делал иначе, не так как эти рыцари в разноцветных накидках, но тем не менее, я чувствовал и ощущал себя так же как и они. Внутри меня билось такое же сердце не менее, а может быть даже более благородное, чем у некоторых из них, но притвориться рыцарем было слижком тяжким искушением – сразу выдавали черты, которыми не могли похвастать претенденты на ее руку: чуть грубоваты, чуть более мужественны. Поэтому я даже и не пытался. Эдакий горбун Квазимодо, влюбленный в свою Эсмеральду.

Итак, однажды, после долгой разлуки копна ее рыжих волос вновь мелькнула в толпе и в следующее мгновение я почувствовал ее руки, обвиваюшие мою шею. Наверное, она была рада возвратиться вновь. И что же? Как изменило ее время в путешествии?

Я почему-то, к своему удивлению, уже больше не видел вокруг нее рыцарей и коней, блестящих доспехов, лат, я не слышал звона мечей, сражающихся за это прекрасное сердце. Всё вдруг стало немного иначе. То ли это я за все эти три долгие года немного заскучал и был готов доказать кому угодно в честном бою, что я и есть тот самый рыцарь, и этого рыцаря она ждала всю жизнь, пусть даже ей самой, то ли это мир немного изменился и почти все рыцари исчезли с лица земли, лишь иные бродят где-то в песках Сахары, в поисках очередного соперника или очередной дамы сердца, за которую не страшно будет принять смертельный бой.

И тем не менее, даже не зная ответов на эти вопросы, она была все так же очаровательна, а может даже и больше. Свет от ее нимба заливал всю округу золотистым свечением.

Сперва и я не мог найти ответов, потому что достаточно мало знал о мире, и вот только теперь понял, что время разлуки ничтожно и нелепо по сравнению со всем остальным, если действительно стремишься к своей мечте, пусть пока что все еще призрачной, не облеченной в земную плоть. И даже пускай я иногда был робок и не позволял себе обхватить ее за талию, но это лишь только потому, что я очень хотел это сделать, но боялся, что мои намерения она истолкует неправильно. И все-таки, бывали мгновения, когда, переборов себя, я дозволял себе сделать это движение, как бы показывая, что ничего опасного я из себя не представляю. Да она и не боялась.

Столько времени спустя необходимо было осознать теперь, что из гадкого утенка, наконец-таки, вырос лебедь, достойный быть рядом с прекрасной эльфийкой. Эльфийка же понимала все. Понимала, но ничего не говорила. Видимо, она и сама пыталась родить во мне рыцаря и избавить меня от крысячьей родословной. Стереть с глаз моих ту пелену серого цвета, ведь сама-то она уже видела переливающуюся радугу перед собой, и теперь пыталась дать понять и мне то же самое.

Она пыталась приучить меня не бояться делать шаги. А мне нравилось. Как в детстве... Один шаг и на лице улыбка, второй и улыбка уже во весь рот такая, что видно все восемь молочных зубов.

- Агу, - как будто пытаешься сказать: «Смотри, мама, у меня получилось, и я хочу еще». А потом делаешь еще один шаг, еще один и так до конца комнаты, где уже можно остановиться, немного попрыгать, удостоверяясь в том, что земное притяжение крепко держит своими k*(M*m/R^2) . И так каждый раз, день за днем, с каждым последующим разом все лучше понимая и принимая правило о земном притяжении, которое не отпускает тебя в свободный полет.

- Агу, - О... это уже позже, гораздо позже, много лет спустя. Это уже тогда, когда ты разговариваешь с кем-то другим, похожим на тебя маленьким существом. И это маленькое существо, с такими же карими глазами и знакомой родинкой на губе, отвечает: «Агу», и обнажает свои восемь молочных зубов в широкой улыбке. Это тогда, когда ты сам изучил все законы земного притяжения и еще несколько других, которые дозволяют тебе свободно ориентироваться в пространстве. Это тогда, когда ты и сам начинаешь учить остальных. Но если в тот момент цель еще не достигнута, вряд ли стоит говорить о том, что ты изучил все то, что тебе необходимо в нужной степени. Вспоминания о будущем, которое неотвратимо приближается с каждой минутой.

Так что же? Теперь Эльфийка пыталась научить лебедя летать, крепко стоя на земле. Иногда говоря «Агу» и указывая путь, иногда молча, с укором смотря на него.

Находясь в одной плоскости, где присутствует 3 измерения, три прямых x, y и z, которые ни на шаг не дают отойти от правил, она пыталась показать лебедю то четвертое измерение, в котором возможно было все, стараясь сделать так, чтобы ее помощь была как можно менее заметна.

Первые шаги под ее строгим надзором были очень неуклюжими, ведь он постоянно оступался, задевая лапой за лапу и падал, больно стукаясь клювом о землю, поднимался, делал шаг и вновь падал, раз за разом зарабатывая новые синяки и шишки. Но случалось и такое, что лебедь делал шаги самостоятельно, точнее, уже взмахивал крыльями, бежал и отрывался от земли сначала на сантиметр, потом на пять, десять. Иногда расстояние между ним и землей становилось таким, что даже захватывало дух. И тогда он понимал, что важно, а в каком месте можно дать слабину.

Настал момент, когда любовь к прекрасной Эльфийке уже затмила в нем все остальные чувства, эта любовь окрыляла. Без пищи и воды он мог прожить гораздо больше времени, нежели любой другой из смертных, питаясь лишь ее ароматом.

Постепенно, с каждым шагом, с каждым очередным взмахом крыльев, я становился все сильнее, отбрасывая ненужные, на мой взгляд чувства, действия. Иногда она мне советовала сделать то или иное, что казалось ей лучше. Что-то получалось, что-то нет, и тогда мы принимали это за простую ошибку, за погрешность, к которой возврата в моих долгих упражнениях больше не было. Но в любом случае выбор всегда оставался за мной.

Как жалко, что она так и не научилась летать. Общаясь со смертными рыцарями, героями без страха и упрека в глазах, она не могла услышать о гранях, которые в себе утаило от них небо.

Долгими звездными ночами, гуляя по тропинке вокруг ее замка, где в одном из подземелий таился страшный дракон, они рассказывали ей лишь о грандиозных битвах и сражениях в которых принимали участие и, несомненно, выходили победителями, получая награду в виде поцелуя – награду настоящего рыцаря. Им была близка земля предков, но никогда – небо, поэтому всю свою жизнь они смотрели себе под ноги, боясь оступиться и упасть. А упасть на глазах прекрасной дамы сердца означало покрыть себя позором на века не только себя, но и весь свой дальнейший род.

Небо почти ничего не значило для них, оставаясь лишь куполом над головой, удерживающем воздух, которым они могли дышать, и свет ночных звезд и Луны, которые могли указать тропинку в темноте ночи. И до самого последнего часа небо для них означало серый ветер, который приносит запах пепла, серы и далеких сражений, в которых они еще не принимали участия. Они не брали в расчет его красоту, его глубину, его скрытую тайну.

Среди героев прекрасная Эльфийка искала своего Героя. Но бросая ей под ноги поломанный меч врага в очередном бою, ни один из них не догадался, что этот блеск и запах еще не остывшего оружия не может пробудить в ней голоса ее далеких предков, для которых и небесная синева, и широкие поля, и темные леса, таящие загадки в себе, были всем тем, что даровало им жизнь и наслаждение.

Но тогда, когда однажды я уже научился летать, делать высокие бочки, плавно опускаться на землю, я спросил ее, не хочет ли она взлететь, окунуться в темное небо с горящими глазами звезд. После долгих раздумий она решилась.

Ночное небо приняло нас с распростертыми объятиями. И это был самый волшебный полет в моей жизни. Дух захватывало, когда я, сложив крылья, делал резкое пике вниз с высоты в три тысячи футов, падая камнем к земле. И, казалось, что она тоже не боится ничего. Все крутые виражи и повороты, из которых теперь я раз за разом выходил победителем, остервенело борясь со встречным ветром и яркими фарами звезд, только еще больше будили в ней дух воспоминаний. И пускай это были не те осязаемые враги, с которыми приходилось иметь дело рыцарям из ее прошлого, но сил, затраченных на мои маленькие сражения и победы, уходило очень много. Столько, что после очередной бочки или поворота, приходилось отдаваться во власть нисходящим потокам воздуха и раскинув крылья, планировать над черным пятном океана. Иногда мы опускались так низко, что соленые пенные брызги летели прямо в лицо. Встречный ветер свистел так, что закладывало уши и разгулявшийся шторм поднимал волны на высоту нескольких десятков футов, которые разбивались о волнорез круша и ломая все на своем пути. Но радость победы над собой уже ничто не могло омрачить. Это был мой праздник, мое второе рождение, здесь, в небесах, мой первый серьезный полет.

Шторм уже немного поутих когда мы снижались. Эльфийка теперь ослабила хватку и молча внимала небесной тишине и тихому шороху волн. За все время полета она не произнесла ни слова. Даже когда я мчался навстречу очередному своему повороту, она только покрепче смыкала руки на замок вокруг моей шеи, ни на секунду не причиняя мне боли и зажмуривала глаза, растворяясь в темном омуте ярких звезд вместе со мной.

Взмах, еще один взмах крыльями, и мы плавно опускаемся на песчанный пляж. Поток ветра под крыльями пробудил мелкие крупинки ото сна, разметав их в стороны от посадочной полосы, которую я себе наметил. Мне даже не нужны были сигнальные огни вдоль этой полосы, которые обычно ставят на аэродромах, чтобы самолет мог завершить свое путешествие без особых препятствий. Мое зрение обострилось настолько, что я видел даже самые маленькие камушки-голышки, торчащие из песка.

Мы сели плавно и осторожно. Сделав еще пару шагов, по инерции, я остановился и сложил крылья.

- Спасибо, - сказала она спрыгнув с моей спины на песок, - спасибо, тебе!

Она пригладила мои крылья и о чем-то задумалась.

Я ничего не ответил. Во мне все еще четко угадывался цвет, вкус, запах полета - это завораживающее зрелище, от которого еще долго будут светиться глаза.

Вдруг она рассмеялась. Я повернул к ней голову – ее смех настолько неожиданно прорезал тишину, что, казалось, в нем тонуло все вокруг.

«Она смеется, - подумал я, - значит все было не так уж плохо».

Эльфийка потрепала взъерошенный полетом хохолок у меня на голове. Почему-то в это мгновение я потерял себя окончательно – азарт полета, ее нежные поглаживания, смех – кто же я? Человек, рыцарь в блестящих доспехах, гадкий утенок или белый лебедь? Что я преподнес своей прекрасной даме сердца в подарок?

- Небо, - вдруг произнесла она, словно услышав мои мысли.

Она подошла ко мне и, зардевшись, поцеловала прямо в клюв. Поцелуй, слетевший с ее губ был так же нежен и прекрасен как она сама. Благородное сердце внутри меня напоминало все чаще и чаще с каждым ударом, пытаясь выскочить из груди на песок, раскрасив алым цветом и без того яркие первые лучи восходящего солнца.

- Принц, истинно принц, - рассеяла Эльфийка, наконец, мои догадки, погладив мою длинную белую шею.

Занимался рассвет.

--------------------------------------------------------

* Имеется ввиду Николь Кидман, киноактриса

У Алисы пока есть дела

Посвящается моей дочери Алисе.

Снег уже лежал сугробами возле нашего дома. Лапы старой ели в саду низко наклонились под его тяжестью, и, казалось, вот-вот начнут сами отряхиваться от его покрова. Сияющая гирлянда уже мигала в гостиной, озаряя таинственным светом самые темные уголки. Все готовилось к Рождеству.

Последний месяц года превратился в немыслимо-ускоряющийся круговорот, все туже сжимая и без того тугую пружину дней. В какой-то момент она должна была остановиться.

Комнаты нашего дома заполнил звонок телефона. Он вполз во все спальни и, кажется, был слышан даже на улице. Я поспешил снять трубку.

- У Алисы пока есть дела, - голос Златы звучал растерянно.

Алису мы ждали уже давно, наплевав на все ее обещания. Но вот, выдался случай, и она действительно собиралась заявиться к нам при полном параде.

- В смысле, - не понял я, - в смысле «есть дела»? Как это? – Мое удивление было безгранично. – Она же уже все решила?!

- Анджей, я не знаю, но пока она не придет. – Злата говорила тихо, пожалуй, даже слишком.

- Мне непонятно! – Волна раздражения поднималась снизу вверх. - В прошлый раз она даже не сказала ничего, не предупредила.

- Постой, послушай… вообщем, она сказала, что в ближайшее время очень занята, а потом посмотрит на свое расписание.

- Ты шутишь, наверное?!

- Нисколько, – голос Златы уже обрел уверенность. – Все так и было.

- Хм. – Конечно, Алиса отличалась непоследовательностью – и это было самое отвратительное в ее характере, но чтобы вот так, опять, когда все уже было готово к ее появлению.

Злата молчала, не находя слов, и предоставив возможность мне самому сделать выводы.

Маленькая Аннет тоже удивилась, когда я ей пересказал то, что услышал от Златы. Даже не удивилась, а больше возмутилась. Ведь именно Аннет, по ее мнению, больше всех остальных ждала появления Алисы в нашем доме. Она вообще любила гостей.

- А может такое случиться, чтобы Алиса к нам вообще не пришла?

- Нет, малыш, такого не может быть, – я попытался успокоить Аннет и усмирить ее гнев. – Она придет. Обязательно. Но не сейчас.

- Но почему? - Она искренне не могла понять, почему гостья, так давно запланировавшая свое появление у нас, вдруг отказалась приходить.

- Так бывает, Аннет. У людей всегда полно всяких разных дел и даже если они что-то пообещали, не всегда могут выполнить. А причин может быть миллион или даже больше. У каждого – свои.

- Но ведь тогда она может и совсем не прийти. Правда? Никогда!

- Нет, нет, нет, не переживай так. Ей, наверное, нужно еще немного времени, чтобы подготовиться к встрече с нами. Посмотри – ты, я, Злата – нас так много. Например, она пока стесняется. Или... – я задумался на пару секунд, и, кажется, это было слишком долго для Аннет.

- Что или...? Что или, папа? Или что?! – Она требовала немедленного ответа.

- Или самолет отменили, или просто у нее не хватает времени – миллион причин, малыш.

- Я так ждала ее! Она знает, что я ее ждала? – Волосы взметнулись вслед за головой ее хозяйки.

- Конечно! Конечно, знает! – Я попытался успокоить ее и улыбнуться сквозь обуявшую меня грусть – ведь я тоже так ждал этого визита – почти всю жизнь.

- Но почему тогда? – Аннет явно не думала сдаваться. – Я так ее ждала!

- Все случается, малыш. - Детям иногда невозможно рассказать о том, что происходит во взрослой жизни. И это не обман, а преуменьшение, чтобы потом не было страха. – Все случается!

- Знаешь, - вдруг сказала она спокойно, - мне будет грустно без нее.

Я вдруг представил как в этой белоснежной глубине, где-то там, далеко, сквозь метель, по замерзшим мосткам через покрытую льдом реку пробирается к нашему дому, в огромных валенках, закутанная в теплую лисью шубу и белый байковый платок, с котомкой на плече, Алиса. Странное видение. Тем более, что в современном мире она бы могла приехать и на машине - склонность к фантазии всегда была моей сильной стороной.

- Мне тоже будет грустно, поверь. - Я взял ее руку в свою. - И мама тоже будет грустить.

Я посмотрел на Аннет – о чем она думала сейчас, отвернувшись к окну? Прошло еще несколько минут в тишине.

- А ты правда не шутишь? – Кажется, она попыталась использовать последний шанс узнать правду и пристально смотрела на меня, пытаясь уловить на моем лице хотя бы тень от улыбки. Тогда бы она поняла, что я просто пытаюсь надуть ее. Потом бы она рассмеялась во весь голос и закричала: «Папа, ты шутишь!», как это обычно бывает. Но на этот раз я оставался совершенно серьезным, что еще больше огорчило ее.

Камин почти погас, и в дом заглядывал мороз, расцветивший окна голубыми узорами. Сквозь них пробивался приглушенный грязно-желтый свет уличных фонарей, дополняя картину и внося на нее неаккуратные мазки. Так ребенок, измазав руки в краске, пытается попробовать себя в творчестве, прикладывая их к чистому еще листу бумаги.

- Понятно, - вздохнула сказала Аннет. – Ладно. Скорее бы мама приехала.

- Ты не устала?

- Нет, я еще поиграю. - Аннет задумчиво водила пальчиком по холодному окну.

Я подложил сухих дров в камин, чтобы гостиная не остывала. Казалось, еще чуть-чуть и мороз захватит ее своими ледяными объятьями. Разгорающиеся дрова дали тепло и разогнали полумрак.

- Хорошо, Аннет, я у себя. - Когда я уходил, она продолжала молча стоять у окна. - Ты не замерзнешь?

- Нет! – И это ее «Нет!» скорее походило на колючку, брошенную мне в след.

Я понимал, что нужно оставить ее одну, чтобы она смогла выстроить все свои чувства и ощущения в стройный ряд. Принять единственную правду. Ведь дети понимают чувствами, чаще больше, чем взрослые. Они переводят всю эту серьезную речь в какие-то свои ноты и мелодики, применяют свои гармонии – и тогда она становится им более понятной. Надеюсь. Надеюсь, что сейчас Аннет меня поняла.

Я ушел в кабинет и работал там пару часов, до тех пор, пока совсем не стемнело. В настольных часах пора было заменить батарейки - цифры были почти не видны. Мне показалось, или время действительно замедлилось. Тугая пружина полностью сжалась – еще миг и начнется обратное вращение. За окном ровно падал снег, занося все протоптанные к дому тропинки. Такое снежное Рождество!

Сквозь длинный коридор была видна часть гостиной. Я видел, как играла там Аннет, собрав все свои игрушки вместе: тряпичные куклы, плюшевый мишка, блондин-принц на белом коне. Но, казалось, эта игра не доставляет ей удовольствия, и она занимается этим только потому, что не хочет идти спать. Я не окрикивал ее и не задавал вопросов – все и так было понятно. Потом она сама позвала меня…

Когда перед сном мы читали «Волшебника из страны Оз», и маленькая Дороти просила у мудрого Волшебника вернуться домой, Аннет прервала меня:

- А знаешь, папа, чего бы я попросила у Волшебника?

- Нет, – я прервал чтение. - Чего?

- Я бы попросила, чтобы Алиса быстрее к нам пришла...

- Давай сейчас не будем об этом, – одернул было я Аннет, мне было тяжело начинать этот разговор вновь.

- Но почему? Он же все может! Он бы нам всем помог – и тебе, и маме, и мне.

- Ты разве не знаешь, что волшебство бывает только в книжках?

- И что, в жизни его не бывает никогда-никогда? – Она сощурила глаза.

- Нет, никогда.

- А Рождество?.. А как же тогда появляются подарки под елкой? - Аннет абсолютно точно, не логикой – детским чутьем нащупала правильную нить в разговоре. - Что, скажешь, Санты тоже не бывает никогда-никогда?

- Санта - бывает. – Я улыбнулся. Мне ничего не оставалось, как согласиться с ней.

- Но он же тоже волшебник? - Она сумела сделать правильные выводы.

- Ммм. Пожалуй.

- Ну вот! – Аннет поставила заключительную точку в разговоре о волшебниках, в котором, надо признать, что мне было засчитано поражение.

- Ну что ж, теперь пора спать! – Я подоткнул края одеяла, потеплее укутав малышку. Тусклый свет ночника на прикроватной тумбе разливался по кровати, аккуратно перетекая на пол, и растворяясь в свете горящей в коридоре лампы.

На улице начинался снегопад. Колючие снежинки уже стучались в стекла, прося впустить их. В каминной трубе завыл ветер, а старая калитка во дворе протяжно заскрипела – похоже, я забыл закрыть ее сегодня утром, когда чистил дорожку от дверей дома до ворот. Луна спряталась за рваными тучами, затянув округу рассеянным марким светом, который заглядывал в детскую сквозь изморозь.

- А когда мама вернется из больницы? – Шепотом спросила Аннет.

- Еще три дня, малыш! Три дня и она будет вместе с нами.

- Три дня? А это долго? – Она умоляюще смотрела на меня.

Ветер на улице усиливался - приближалась буря.

- Подожди, я сейчас вернусь. – Вопрос остался без ответа.

Накинув пальто, я вышел во двор, чтобы закрыть калитку, иначе бы ее просто сорвало с петель при разгулявшейся непогоде. Дорожка от дома уже была наполовину заметена, снег валил крупными хлопьями. Ветер бросал колкие снежинки прямо в лицо, распахивал полы одежды. Мне составило большого труда, чтобы добраться до ворот. Я даже не помню, как потом опять очутился на крыльце. В ту же секунду за моей спиной под тяжестью навалившего снега с крыши рухнул целый сугроб. «Бедная Алиса, - мелькнуло в голове – Такая пурга!». Я поспешил в дом.

Хлопнула входная дверь. Заметив мое возвращение, Аннет запихнула под подушку свой розовый игрушечный телефон и, опять накрывшись одеялом, притворно закрыла глаза.

- Спокойной ночи, Аннет! – Я нагнулся, чтобы поцеловать ее на ночь.

- Спокойной ночи, папуля! – Аннет крепко меня обняла и чмокнула в щеку. – Знаешь, - прошептала она мне в ухо, - мне сейчас звонила Алиса, пока ты был на улице.

- Не может быть! – Я поддержал ее игру.

- Да, мне звонила Алиса, - быстро повторила она, словно боясь упустить мысль, - и сказала, что придет к нам, скоро, через полгодика, наверное.

- Это правда?

- Правда! А потом еще пройдет какое-то время и... она родится! Что такое родится, я не поняла?! – Она пожала плечами.

- Это значит, - я попытался ей объяснить, - у тебя появится сестренка. – Кажется, от того, что Аннет слишком сильно обнимала меня за шею, мне стало трудно дышать.

- Будет сестренка Алиса? – Аннет ослабила хватку.

- Да, малыш, обязательно будет! – Я даже попытался улыбнуться. – А теперь спи! Спокойной ночи!

- Спокойной ночи, папа!

Я выключил ночник и вышел из комнаты. Кажется, буря снаружи начала утихать. Дом постепенно погрузился в тишину. Никто в эту ночь так и не заметил, что снег изменил свое направление и начал падать с земли на небо так же ровно, как и минувшим вечером. Пружина осклабилась и начала вращение в обратную сторону.

Лишь на время

Уходят ли цветы в царство смерти?

Мы живем или нет?

На Земле мы не навсегда - лишь на время.

Часы не спеша отсчитывали круг за кругом, напоминая о себе лишь негромким ходом стрелок. Время уснуло, забыв обо всем на свете. День начинал свою жизнь, ночь умирала в пламени восхода - первого восхода нового тысячелетия - распаляясь в его лучах, словно сгорая над пламенем свечи, обжигает свои нежные крылья бабочка.

С его приходом ничего не изменилось - та же трава, цветы, листья на деревьях - все, так же как и всегда, осталось по-прежнему. И никто не услышал тишину, когда она мягко, на цыпочках, вошла и уютно расположившись на мягком ковре пока еще зеленой травы, стала молча наблюдать.

В разгар войны никто ничего не понял. Каждый воевал сам с собой и сам за себя, лишь краем уха ловя эту гнетущую тишину где-то внутри. Мысли разбивались о порог сознания. В них была только война, понятная людям, ничего больше. Та война, в которой было бы трудно победить и невозможно остановить. Где-то беззвучно трубили горны, взвывая к битве; лошади вставали на дыбы, и падали замертво, сраженные меткой пулей врага генералы; солдаты кричали «Ура!» и рвались в атаку. В этом смятении и страхе, в этом наваждении каждый пытался понять где же заканчивается иллюзия и начинается реальность. Каждый пытался отыскать эту чуть заметную человеческому глазу линию, тот край, за которым, наконец, будет закончена война.

- Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь... - бежали по кругу стрелки часов, не предаваясь земным утехам. Они с высоты взирали на новый мир и о чем-то шептались между собой.

- Тик-так, тик-так, - говорила одна.

- Тик-так, - вторила ей другая.

Их дело было лишь считать минуты, остальное - не столь важно. Они были здесь, они существовали, но лишь на Время, которое теперь замолчало и забыло о них.

Как трудно сейчас было понять, что дальше не будет ничего, даже Времени, что напоминало о себе постоянной гонкой. Его ритм навсегда утаил в себе скрытую от чужих глаз тайну. Секунды летели, не спрашивая на то ни у кого разрешения. И никогда не было понятно, что несут они в себе. Такие маленькие они вдруг становились минутами, часами. Когда секунд было мало, никто не хотел замечать этого; когда становилось слишком много, их начинали бояться, ими начинали дорожить и старались сохранить как можно дольше, чувствуя непреодолимую силу.

В деревьях и цветах больше не стало той свежести и аромата, лишь только одно их существование. Они больше никогда не завянут, никогда не осыплется желтая листва с деревьев, и никогда не перестанут течь реки, омывая камни, лежащие на дне. Но уже никогда не будет той живой красоты и прелести, что дарили они долгими веками.

Мир без Времени остановился. Больше не надо никуда спешить, чтобы успеть. Не надо догонять, чтобы оказаться впереди. Не надо гнаться за мыслью, чтобы поймать ее - она появлялась сама, из ниоткуда и исчезала, тая во мраке.

Мир сошелся в одной точке Вселенной, закружил, закружил в нескончаемом потоке звезд. И миллиарды лет существования канули в небытие, будто и не было их.

- Тик-так, тик-так, - стрелки вели непринужденную беседу. В их разговоре так трудно разобрать слова, да и не нужны они были. Времени больше не было, как и глупых разговоров о нем.

Может завтра, может никогда, но возвращая прошлое, вспоминая былые огрехи, оно давало знать о себе тихим шелестом типографских страниц, сдувая пыль с толстых томов.

Книги, так же как и Время были вечны. Они не знали начала и конца, со временем становясь лишь мудрее, проникая в самую свою суть, а Время все больше и больше опутывало их своими корнями, чтобы стать чуточку продолжительнее. Ведь даже если жизнь - целая вечность, хочется сделать ее еще на миг длиннее. И пусть она пролетит в одну секунду, чтобы стать прошлым, будет и настоящее, и будущее.

- Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь... - стрелки замерли на месте, но продолжали свой отсчет. Идти вперед, не сдвигаясь с места ни на шаг, или назад, - не имело никакого значения. Лишь только их шепот стал гораздо громче, сбиваясь с назначенного Временем темпа.

Там где было вчера - настало завтра; восход обратился в закат, раскрасив небо огненным маревом пожарища. Не стало смысла играть по заученным правилам, если правила Игры перестали соблюдаться Мастером.

Убегающие вдаль огни больших городов превратились в маяки для одиноких иноков в белых рясах, что продолжали свое странное шествие. Они брели, не останавливаясь ни на миг. Их сознание было омрачено так внезапно наступившей тишиной. Они услышали, как остановилось Время и спешили, чтобы успеть пробудить его ото сна. Они слухом жадно ловили каждый случайно оброненный звук. Им было давно все известно: в их Игре давно были просчитаны все ходы, и рассчитаны все верные варианты. Но они молчали, чтобы не оказаться в проигрыше.

Казалось, что сам Мир сбился с постоянного ритма - он будоражил и пугал. Он хранил в себе некую опасность, которую трудно разглядеть, но все внутренние чувства направлены на то, чтобы ее вовремя распознать. Вода в реках бурлила и закипала, не жалея угрюмых рыб. Птицы устремлялись в небо, чтобы потом, сложив крылья упасть и разбиться о землю.

Все стало с ног на голову.

Одна только тишина смотрела на это все и улыбалась уголком рта. Ведь вся эта канитель из-за нее, - так трудно остаться один на один с самим собой, да еще в полном вакууме сознания и окружения - все это стремительно давит к земле, не оставляя ни единого шанса на спасение.

«На земле мы лишь на время...» - эта напряженная и пронзительная мысль не дает покоя, не оставляя ни на секунду. Она давит и давит, превращая подсознание в механическую машину - постоянное движение без права на выбор сделать что-либо другое - утопичная форма Игры в идеальном мире: равные для всех условия без самого главного - возможности самому решать, куда двигаться дальше.

- Тик-так, тик-так, - стрелки в недоумении продолжали топтаться на месте. В этой тишине они потеряли себя. Кому нужен их ход, если времени больше не существует? Время стало лишь абстрактным понятием – простым словом, которое потеряло всякий смысл, скрывшись за стеной от ненужных вопрошающих взглядов.

И даже Мир замолчал. Казалось, он выжидает, словно пантера перед прыжком на жертву затаилась, и только и ждет удобного момента, чтобы вонзиться своими острыми зубами в мягкую, нежную, не успевшую остыть, плоть жертвы. Наступал момент Просветления.

Шаг за шагом, все ближе и ближе... все тише и тише...

В ритме биения миллионов сердец все так же улыбалась тишина, постепенно затмевая собой все небо, тянущееся до горизонта. Без устали, все выше и выше забиралась она по облакам, сладостно убаюкивая их.

- Тик-так, тик-так, - стрелки все так же шептались о чем-то в полумраке. Паузы между словами становились все длиннее и значительнее. Скоро они навсегда замолчат, поняв абсолютную бессмысленность своего существования. Но это будет позже…

А в небе, в его багряном пламени, над самыми крышами домов, таких серых и неприметных людским порокам, парили, сбиваясь в стаи, журавли. Лишь они нашли себе путь в людских душах, лишь они стали их продолжением. Время никогда не значило для них ничего - они успели обогнать его, стать живой цепью между прошлым и будущим теперь, они улетали вдаль, не оставляя ни капли надежды на возврат к минувшему. Чтобы начать все сначала, чтобы узнать и увидеть, чтобы понять и простить тех, кто уже больше никогда не услышит их прощальный крик за краем горизонта… лишь на время, столь хрупкое и осторожное, чтобы можно было понять его… понять и вернуть…

- Тик-так, тик-так...

Последнее лето в Ташкенте

Тяжелая жара окутывала город уже больше месяца – засушливая «чиля» , как наказание предков, когда даже после наступления сумерек не приходит заметного облегчения. Пересекая вечерний фарватер, солнце, кажется, немного замедлило свое движение в западной части небосклона перед тем, как уйти на ночной покой. Стрелки на курантах перешагнули за цифру восемь и замерли на минуту.

Ах, эти вечерние теплые окна Ташкента, за которыми восточный уют приветствует каждого гостя дымящейся тарелкой плова. Двери всех домов открыты, как и в прежние времена. Вязкая летняя леность привносит в этот вечный уклад чувство ежедневного праздника и благодушия. И как вечное противопоставление нового и старого Ташкента – многоэтажки с фигурными цветами на балконах и низкие крыши частных домов в таких привычных местному глазу махаллях, городские парки, площади, фонтаны и ощетинившийся молодыми деревцами знаменитый Сквер.

Где ты, о, славный Насреддин, прославивший в веках Восток? Но в тишине лишь призрачной тенью в сердце Ташкента грозно нависает над каменной мостовой Амир Тимур с поднятой к солнцу рукой.

Они молча плелись по Бродвею, держась за руки, под сенью вековых зеленых чинар, откидывающих тень на каменную брусчатку. Каждый шаг отзывался глухим стуком туфлей. Вслед из динамиков доносилась традиционная восточная музыка, наполняя местным колоритом близлежащие улицы. Сувенирные лавки с рассыпчатым разнообразием поделок местных мастеров постепенно скрывались под полосатыми тентами. Художники вяло собирали свои шедевры, чтобы назавтра вновь занять здесь насиженные места – вернисаж под открытым небом заканчивал работу.

На углу белоснежного здания «Зарафшана» появились официанты, ловко сметавшие нападавшие с деревьев листья со столиков у входа. Первые же посетители, в которых легко узнавались туристы, листали толстенные папки меню, предварительно заказав аперитив. По балюстраде грациозно скользили официантки с заказами на чеканных подносах. Бусы фонарей, нанизанные на длинные нити электрических проводов, все ярче и ярче освещали прилегающие улицы и праздношатающихся зевак.

- Это было отличное лето! – Ему все-таки стоило начать разговор.

- Почему было? – Она прижалась к нему еще сильнее, словно боялась, что он исчезнет раньше времени. – Оно еще не кончилось!

- Это сегодня. А через неделю?! Опять Питер, опять дожди. Считай, закончилось. – Он замолчал. - Когда я возвращаюсь туда, мне кажется, что ничего и не было.

- Чего не было? – Не поняла она.

- Вот этого всего – тебя, мамы, Ташкента! Как будто я и не был здесь. Все смывает дождь.

- Красиво! «Все смывает дождь»… - Она подняла на него глаза. Черные, отточенные карандашные стрелки сузились, придав чертам лица дополнительную остроту. – А что, ты и вправду решил остаться там?

- Да.

- Навсегда?!

- Да.

- И никогда-никогда не вернешься? – Впрочем, она и так знала ответ.

- Понимаешь, - Слов было мало, приходилось подбирать самые точные. - Я уже принял решение. Мне надо, так необходимо! - Выдохнул он.

- Что же, я поняла. - Она не видела причин настаивать. - Значит, мы больше не увидимся.

- Почему? Ты можешь приехать…

Но он не был искренен.

- Не могу. – Резко оборвала она и чуть помедлила перед тем, как задать вопрос, который давно уже ее мучал. Вдохнула, набрав побольше воздуха в легкие и, посчитав про себя «раз, два, три»: «У тебя там кто-то есть?»

Сердце трепетало. Чуда не произошло. И он, к своему стыду, промолчал, сделав вид, что разглядывает что-то вдали.

- У тебя там кто-то есть, - она утвердительно кивнула головой, не дождавшись ответа. – Не думай, я понятливая. А все остальное - глупости. Ладно, значит, это твое последнее лето в Ташкенте… Наше лето, - через секунду поправилась она. – Идем, я не злюсь. – И чмокнула его в небритую щеку.

Сквозь густую духоту вечера пробирались они через город по недавно асфальтированным улицам, мимо уходящего вдаль широкого проспекта, где в сумерках театр Навои нависает над прохожими грациозными восточными арками и разноцветные брызги фонтана оставляют мокрые следы на одежде.

Не размыкая рук, они то медленно брели, то ускоряли шаг, минуя Дворец Романовых и Площадь Мустакиллик с возвышающимися мраморными колоннами и аистами над входом. Пропадали и вновь появлялись на полупустых улицах и заснувших скверах. Темные окна высоток и спящие махалли отзывались эхом им вслед и, иногда, лаем собак. Все дальше и дальше, по темным аллеям, куда-то в глубину ночи, не боясь потеряться в ней, сопровождаемые стройными рядами чинар, среди которых затерялась одна – с историей их любви: «G + M» и чуть ниже - Guli + Manzur. И дальше, до самого старого города, где сине-зеленым куполом возвышается одинокой горой среди невысоких павильончиков и малоэтажных построек, оттеняя собой Кукельдаш, рынок Чорсу – монументальное строение, поражающее своими архитектурными корнями.

Еще днем здесь витали тысячи ароматов специй, запах арбузов и дынь, персиков и помидоров всех сортов. Торговые прилавки, заполнены зрелыми гранатами, лепешками с кунжутом, белыми шариками курта, различными видами косточек и орешков, корейскими яствами. А в соседних рядах – узбекские ковры, халаты из хан-атласа и тюбетейки на любой вкус и цвет. Здесь царили толпы народа – всюду шум, суета, толчея, оживленная торговля. На углу раздавались громкие крики, окруженного детьми, шара-бара, что подтягивает ослабшие упряжи старого ослика: «Старий новий вещи! Покупааееем!». Вопли машин, привозящих товар и громкие голоса мардикоров. Все насколько ярко и цветасто, как это бывает только на Востоке, что, кажется, вся эта круговерть не останавливается ни на секунду, источая истинный дух средней Азии в сердце старого Ташкента.

Но сейчас время тишины, пронзительно заглушающей остальные звуки. Как в сказке перед началом новой главы: все застыло в молчаливом предзнаменовании, где волшебный свод подпирает рассветное ташкентское небо и на горизонте алым уже горят облака, а изящные арки многочисленных входов, словно огромные бетонные ноги, упираются асфальт. Через час здесь снова забьется жизнь и вплетет восточными узорами, постепенно нарастая, шумный гул толпы.

- Я не знаю, чтобы я делала без Ташкента. Я не представляю себя без него. Да и его без себя не представляю. – Они стояли на широких ступенях рынка, держась за руки. – Все то, о чем ты рассказываешь – это так далеко. Совсем другая жизнь… другая и от того непонятная еще больше. Зачем уезжать за тысячи километров, чтобы однажды не вернуться?

- Не знаю, - Мансур пожал плечами. – Как будто все только вчера было. А сейчас большой город, мосты, работа. Все куда-то бегут, суета. Нет такого спокойствия как здесь. Холодный город.

- Тогда зачем?

- Наверное, потому что все бегут в большие города. – Он специально сделал ударение на слове «все», стараясь подчеркнуть его важность. - Рано или поздно. Найти себя? Или заработать.

- Или наоборот, потерять себя? Раствориться в толпе.

- Может... – Он не стал спорить. Не хотел, или не мог. А, скорее всего, потому что знал, что она права. Еще никогда он не чувствовал себя так одиноко, разделяя свою любовь в том далеком городе. Потому и вернулся в Ташкент, в последний раз. Никому не хотел об этом говорить. В конце концов, ему самому надо было убедиться в том, что ничего уже не держит. С оговорками, конечно.

Две недели пролетели как один день. И теперь он точно знал, что это больше не повторится. Незачем, не было в этом смысла – не тянет. Если город, любимый с детства, ни на секунду не потерял своего очарования, утопая в зелени чинар, свете фонарей широких проспектов, то он уже чувствовал себя чужим здесь. Словно однажды его взяли и оторвали как листок от ветки, чтобы, нанизав на зубочистку, сделать парус для того утлого суденышка, которое дети запустят весной в мутные воды арыка. Время точит камни. Что ж, действительно, трудно было придумать причину. Еще труднее объяснить, понять и принять ее.

Ночь подсчитывала последние минуты, на розовеющем небосклоне погасли холодные утренние звезды, стало совсем светло. На горизонте среди невысоких зданий в лучах восходящего солнца бликовали черные глазницы окон только построенного здания Национального банка, вырываясь из контекста величия древней столицы, а левее от него телевизионная башня пронзала облака своей острой иглой.

- Эй, ты вообще тут? - Гульнар щелкала пальцами у него перед глазами. Кажется, он слишком глубоко задумался. – Мечтатель!

- Да, да! – Он встряхнул головой, отгоняя прочь тяжелые мысли.

Гул моторов, наконец, разорвал эту напряженную тишину, окончательно проложив дорогу новому дню. В конце улицы пока-залась оранжевая поливальная машина. Продвигаясь вперед, она остужала нагретый воздух струями холодной воды, в которой застыла радуга, и смывала ночную пыль с асфальта. За ней – вторая, третья.

- Бежим! – крикнула она. – Бежим, скорее!

Не раздумывая ни секунды, они сорвались с места и помчались навстречу этому своеобразному каравану. Радуга захватила их в свои объятия, развернув над ними пеструю простыню, радуга запуталась в ее волосах, испортив прическу. Холодные струи воды со всех сторон окатывали с головы до ног, не оставляя сухого места на одежде. А Гули смеялась во весь голос, и он улыбался вместе с ней. Они кружились, кружились, кружились под этими струями, ловя губы друг друга, и мир кружился вокруг разно-цветной радугой брызг. Сколько длился этот бег, больше похожий на танец? Минуту, две, пять? А, может быть, всего несколько бесконечных мгновений. Какая разница, и кто это будет считать? Такие короткие мгновения счастья. Простые и понятные, без каких-либо причин. И так это было хорошо! Кажется, они даже не заметили, как импровизированный караван, напоследок мигнув аварийками, растворился вдали.

Большие капли воды стекали с одежды на прямо мостовую. Отражаясь в горячих лучах утреннего солнца, они падали на асфальт, разбиваясь на тысячи еще более мелких солнц. Город просыпался.

- Все равно! – Шептала она. – Все равно, все равно! – Обняла и даже зарыла глаза просто от того, что рядом с ним. А он подбирал губами капли с ее лица, мягко касаясь волос, лба и глаз и тоже что-то говорил ей - то ли признавался в любви, то ли просил прощения… И не разобрать было в этом оглушающе-новом дне его слова. Жаркий ветер вихрем подхватывал их, поднимал к самому куполу и уносил за границы старого Ташкента.

И все вдруг застыло. Разом поблекли краски, потеряли свои яркие цвета и подернулись зеркальным глянцем. Время, как старый фотограф, в скрученной наспех чалме, неспешно доставало из недр аппарата большую черную кассету с замершим на ней мгновением.

- Рахмат! - На его лице заиграла улыбка, и как будто поклонилось, приложив правую руку к сердцу.

На черно-белой фотографии все так же возвышался купол Чорсу и пара молодых людей стояла на его фоне, держась за руки. Но лиц уже не видно – стерты с годами. Когда это было? Что с ними стало? Рука дрогнула и спрятала фото в складки старого альбома.

-------------------------------------------------------

Чиля - самое жаркое время лета, температура на улице достигает 50 градусов по Цельсию, длится приблизительно с 25 июня по 5 августа.

Махалля - часть города с частными домами, т.н. частный сектор

Бродвей – сленговое название улицы Сайилгох

Зарафшан – популярный со времен СССР ресторан, построен в 1974 году.

Театр Навои - Театр оперы и балета имени Алишера Навои в Ташкенте. Считается главным театром Узбекистана.

Дворец Романовых - был построен в 1891 году по проекту архитекторов В. С. Гейнцельмана и А. Л. Бенуа для Великого князя Николая Константиновича, сосланного в ссылку на окраину империи — в Туркестанский край.

Площадь Мустакиллик – Площадь Независимости, центральная площадь Ташкента.

Кукельдаш - одно из крупнейших медресе XVI в. в Средней Азии.

Шара-бара (от «хлам, рухлядь») – местное устаревшее наименование старьёвщика. Ходили по дворам и собирали ненужные вещи в обмен на деньги или угощение.

Мардикор (фарси, «храбрый работник», «мужская работа») - поденщик, нанимающийся за небольшие деньги на любую работу.

Рахмат (узб.) – Спасибо!

Он стал дельфином

Когда долго живешь у моря, однажды начинаешь понимать, что не такое уж оно на самом деле и большое. Есть еще больше. Еще больше моря, а там и до океанов рукой подать. И вот когда все хотели на море, он хотел куда-нибудь на край безбрежного океана. Впрочем, ему ничего не стоило стать рыбой. По крайней мере, так он себе представлял. И сменить земную сушу на бесконечные водные просторы. Смело лавировать в морской глади, рассекая плавниками воду. Впрочем, рыбой как таковой ему быть не хотелось. Все эти жабры, чешуя… Его бросало в нервную дрожь лишь при упоминании одного из этих слов.

Часто он сидел на песке и смотрел на волны. В солнечный день ему даже казалось, что он видит ослепленные ярким светом башенки минаретов в Стамбуле. Но, наверное, это было всего лишь его очередной фантазией. Он вытягивался на песке, надевал темные очки, чтобы солнце не слепило глаза. Набегающие волны облизывали его ноги, очищая их от песка. А лежа под горячим солнцем, он представлял себя дельфином. Ведь дельфины – это не рыбы. Это млекопитающие. И это даже доказано наукой. А быть дельфином ему было приятно.

И когда в своих мечтах он становился дельфином, море сильно уменьшалось в размерах. Ему ничего не стоило выплыть в Атлантику, а там и до Тихого океана было плавником подать. Он скользил по воде, а из воды торчала только его черная голова с блестящим клювом. Ах, как красиво он плыл на фоне заката: выписывал кренделя и выделывал коленца не хуже тех собратьев, что заперты в дельфинарии. Когда же он доходил до этой мысли, ему становилось грустно. Правда, грустно в основном за себя. Ведь моря и океаны, думал он, хранят много неожиданностей. Не хотелось бы ему однажды быть пойманным в сеть и отправиться куда-нибудь в маленький городишко, где даже моря нет. МОРЯ НЕТ! А бассейн, обложенный голубой плиткой, даже за реку сойти не может. Какое там. И становилось страшно, что в то мгновение когда у тебя есть все – море, еда, свобода, - тебя вот так берут и оставляют самое минимальное: бетонную коробку, заполненную водой, еду, за которую ты должен попрыгать через кольцо или покидать мяч. А где свобода? Ведь свобода для дельфина, как и для человека – возможность выбора, которую отбирают в тот момент, когда ты соприкасаешься с сетью. Несмотря на то, что ты еще не понимаешь, в какую ловушку ты попал, тебя уже тащат за хвост.

И вот тогда он переставал быть дельфином. Судорожно сглатывал и открывал глаза. И не нужно ему было уже никакого моря, никаких минаретов на другом берегу. «Все же иногда лучше быть человеком, чем дельфином», - думал он. Но проходил вечер, ночь. Наступало утро, и где-то к полудню он вновь шел на один из пустынных пляжей, чтобы опять стать, точнее, намечтать себе стать дельфином.

Почти весь год, не считая прохладных зим, он мог себе позволить валяться на пляже как человек и отправляться в дальние океаны как дельфин. К счастью, за ним еще ни разу не погналась касатка и не накрыла рыбачья сеть. Он оставался свободным, и эта свобода ничуть ему не мешала.

А однажды он даже заплыл на холодный материк, который люди называют Антарктидой. Правда, сначала он долго выбирал, куда ему плыть – в Арктику или Антарктиду.

Готовясь к этому путешествию, он пролистал Большую Энциклопедию и выяснил, что хоть до Арктики и ближе, но зато в Антарктиде живут пингвины. Очень странные существа, чем-то сродни самим дельфинам. Они хоть и птицы, но и клюв, и крылья, отдаленно напоминающие дельфиньи плавники, у них тоже есть. Внимательно рассматривая фотографии существ с ледяного континента, он так же обратил внимание на их черную спину и белую грудь. Они умеют плавать и питаются рыбой, как и мы... А пингвин гордо смотрел на него с фотографии, расставив крылья и приподняв клюв к северному, обжигаюшему ледяным зноем арктического снега, солнцу. Он будто бросал ему вызов: «Ну что, родственник, ты готов к далекому, но захватывающему путешествию?»

А он был готов. Теперь уже точно готов. Тем более, что моря не такие уж и большие, а океаны хранят много тайн.

Почти всю ночь он не спал – готовился к путешествию. И только к утру сон сморил его. Он спал в своей мягкой кровати, а над его домом проносились тяжелые ночные облака, наполненные свинцовыми дождями и грозами, которые они несли с собой туда, где они были необходимы. Птицы кружили прямо над самой крышей, но не позволяли себе начать петь свои утренние песни. Даже трава росла бесшумно перед его крыльцом. Никто не потревожил сон человека-дельфина – все знали о его будущем путешествии.

Несмотря на недолгий сон, с утра он поднялся даже раньше, чем обычно. Взглянул на часы – два часа сна перед долгим путешествием, конечно, не добавляет оптимизма, но всему свое время.

Умывшись, чтобы прогнать остатки сна, и почистив зубы, он был готов вот-вот выйти из дома. Оставалось только заглянуть на кухню – там уже с вечера его ждал легкий завтрак – он позаботился о нем заранее.

И вот, нацепив свои громадные темные очки на макушку, он шагал по узкой улочке по направлению к заливу. Он решил начать свой путь именно оттуда. Кипарисы, ровно выстроившись в ряд, будто отдавали ему честь. Конечно, ведь он был тем самым «первым на Луне» среди дельфинов. Иногда среди стройных кипарисов возникали каштаны, что были похожи на генералов. И, пожалуй, это было самое точное сравнение. Кипарисы – солдаты и каштаны – генералы. Он даже слышал, проходя мимо них, как они бравурно шелестят своими листьями. Они сопровождали его всю дорогу к морю.

Улочка привела его на набережную. Взвод стройных солдат остался позади, прокричав ему напоследок свое троекратное «Ура!», и затих. Дельфины были в дружбе с деревьями. Они прекрасно понимали друг друга.

По набережной он спустился на песчаный пляж залива. Даже погода сегодня располагала к путешествию: солнце уже немного нагрело прибрежный песок, на небе не было ни облачка. Вглядевшись в даль, он, кажется, увидел блеск на башенках минаретов на том берегу. Это было явным знаком, что пора начинать свой путь.

Он удобно расположился на песке, так, что бы волны едва-едва задевали его пятки. Опустил на глаза темные очки и зажмурился.

А через несколько секунд он выплывал из залива в открытое море. Как всегда он держал голову на поверхности и что-то напевал. Вдали показался корабль. «Надо быть осторожным», - подумал он. Когда до корабля оставалось не больше километра, он увидел стаю собратьев, что плыли по правому борту. Они красиво выпрыгивали из воды и, задержавшись на мгновенье в воздухе, вновь ныряли в морскую гладь, оставляя за собой красивую пену брызг. А на корабле стояли загорелые, обветренные соленым ветром, моряки и кидали в воду рыбу. «Эк, какой хваткий», - услышал он. Раздался дружный хохот.

Чтобы не проявлять излишнюю фамильярность, которая не в чести у дельфинов, он не стал подплывать слишком близко, а лишь махнул в приветственном жесте вожаку стаи. Тот махнул ему в ответ, дескать: «Будь здоров, не кашляй!», и поплыл дальше.

Корабль остался далеко позади, когда он уже выплывал из Средиземного моря прямо в бесконечный океан. «Клюв по ветру, солнце еще высоко!» - подбадривал он себя, хотя чувствовалось, что тело немного устало от бесконечного напряжения. Хотелось отдохнуть. Но позволил себе это сделать лишь когда проплывал мимо берегов Африки, почти у самого юга черного континента, избрав местом своего недолгого пребывания небольшой каменный риф, находившийся достаточно далеко от берега, чтобы не быть, как ему казалось, замеченным людьми.

Эти минуты он потратил на раздумья. До Антарктиды оставался последний бросок.

- Смотрите, смотрите! - вдруг услышал он и обернулся. На берегу собиралась толпа. – Смотрите, это дельфин!

«Наверное, я все-таки слишком высоко поднял голову из воды, вот они меня и заметили», - подумал он.

Со всего берега сбегались дети, женщины и мужчины. Хотя последних было меньшинство – другие сидели в тенечке у бара и лениво потягивали пиво, и, приложив руки ко лбу в виде козырька, пристально вглядывались в даль.

- Эй, дельфин! – дети приветственно размахивали руками, женщины улыбались. – Дельфин!

Решив, что окончательно отдохнул, он отплыл от рифа чуть ближе к берегу. Дети продолжали махать ему руками. Самых маленьких женщины взяли на руки и указывали пальцем на него, чтобы те смогли увидеть среди волн его черную голову.

Чтобы не разочаровывать своих неожиданных поклонников, он сначала понырял туда-сюда, потом сделал стойку на хвосте, а в заключении проделал два таких профессиональных па, какие не всегда удаются даже после длительных тренировок.

Наградой за старания была буря, просто таки шквал аплодисментов с берега. Хлопали все, начиная с однолетних младенцев и юных африканских дев до умудренных благородной сединой мужей, коих, правда, было на берегу не так много.

Он еще раз встал на хвост, помахал, собравшейся на берегу толпе, плавником, развернулся и отправился к холодным берегам Южного ледовитого океана.

По сути, никаких берегов-то и не было. Был лишь один лед, нагромождения льда и здоровенные айсберги. Такая ледяная глушь, что даже присниться не то, что нормальному дельфину - нормальному человеку не могла.

Он плыл и плыл. Вода под брюхом остывала, становясь все холоднее и холоднее. Подкожный жир переставал греть, и скоро плавники начали подмерзать. Где-то в глубине медленно проскользило чье-то огромное тело. «Кит?»

Дельфину казалось, что даже время здесь замедлило свой ход, почти застыв на месте. Очень плавное и равномерное течение, что не позволяет стареть всем этим льдам и айсбергам. Сейчас он вспомнил киномеханика в своем городе, у которого зажевало кинофильм во время просмотра. Люди двигались и разговаривали так же медленно, как и окружающие льды. Люди и льды – в них даже было что-то откровенно похожее. Впрочем, цель его путешествия состояла в пингвинах. Именно за этим он и совершил этот длинный путь.

Первое сомнение в том, что пингвины являются родственниками, возникло у него, когда он увидел стаю пингвинов, важно разгуливающих по берегу. То, что дельфины все-таки больше братья, чем просто кровные родственники было известно всегда и всем. Помощь, дружеский совет или просто подбадривающий взгляд – вот что можно ожидать от дельфина, даже если у него не очень хорошее настроение. Но то, что он видел сейчас, притаившись за небольшим айсбергом, совсем не походило на поведение дельфинов. Даже близко не было.

В снежной долине повисла абсолютная, нет, АБ-СО-ЛЮТ-НА-Я тишина, изредка нарушаемая хрустом ледяного наста. Пингвины чинно фланировали туда-сюда по лежбищу, подняв клювы к солнцу и растопырив крылья в разные стороны. Они гордились. Они гордились самими собой друг перед другом.

Ему хотелось плюнуть в сторону, наблюдая эту странную картину, но дельфины ведь не плюются, правда? И потому он лишь наблюдал за ними издалека, понадеявшись, что личное общение сможет изменить его мнение.

Когда настало время обеда, а он почувствовал это по тому, как забурчало у него в желудке, пингвины неожиданно сорвались с места и помчались наперегонки, расталкивая друг друга, к темной воде. «За рыбой», - подумал дельфин.

Он оттолкнулся от айсберга и стал приближаться к месту охоты пингвинов, перехватив по пути пару мелких рыбешек. Первые из пингвиньей стаи отхватили себе самых больших рыб, которые непринужденно плавали возле льдины. Дельфин остановился. Тут появилось и второе сомнение в родстве: пингвины пища и отталкивая друг друга пытались заглотить рыбу покрупнее, не заботясь о своих собратьях. Тут и там были слышны возгласы: «Есть… есть… рыба… есть… есть… рыба… рыба…». Неожиданно из общей толкучки отделился один из пингвинов и подплыл к дельфину. Выпучив глаза, он произнес: «Рыба. Есть?» От него ужасно воняло рыбой – третье сомнение не заставило себя ждать – все же дельфины ужасные чистюли. «Нет, - помотал дельфин клювом, - нет рыбы». Но пингвин его уже не слушал. При первом же «нет» он развернулся, ударил ластами и удалился в гущу охотившейся толпы.

Дельфин грустно смотрел на своих несостоявшихся родственников. «Они глупы и напыщенны. Они жадны и неряшливы. Они не могут быть нашими родственниками», - думал он. Его размышления прервал дикий крик – в погоню за пингвином, у которого из клюва торчал здоровенный рыбий хвост, бросилась чуть ли не вся стая. Он отчаянно удирал от них.

Взглянув последний раз на столь грустную картину, дельфин махнул хвостом.

И вот уже теплые воды Атлантики согревают его тело. Все ближе и ближе море Средиземное, за ним – залив с которого началось все это путешествие. Дорога к дому всегда ближе, чем от него, и потому он собирался поспеть к ужину.

Солнце низко стояло над горизонтом, когда он открыл глаза. Оно почти задевало морскую гладь. Сняв свои темные очки, он уставился вдаль. О чем он думал в этот момент? Потом, взглянув на часы, понял, что опаздывает. С песчаного пляжа он поднялся на набережную, и дошел до улочки, где каштаны и кипарисы вновь приветствовали его. Но уже как-то устало. Скорее всего, причиной этому был вечер.

Уже дома с огорчением захлопнул Большую Энциклопедию. Антарктида, о которой там много говорили, и о которой он так много слышал, полностью разочаровала его. Теперь он решил действовать по-другому.

После хорошего ужина вновь взял в руки Энциклопедию и открыл наугад, с замиранием сердца ожидая, в какое путешествие на этот раз отправит его случай.

На открытой странице была фотография: пальма, под ней удобно расположилось семейство львов, а на ветках затаились мартышки.

- Мадагаскар, - прочитал он вслух.