София

Глава 1

София

Спать не хотелось. В голове вихрем неслись страхи: «Надо фото попросить делать только не в фас. С прямого ракурса у меня щёки толстые. Почему надо выходить замуж в белом? Цвет маркий, всё время буду бояться есть и пить —вдруг заляпаю? Смуглая кожа тоже не всегда хорошо смотрится среди белых кружев. Господи, ещё все будут обниматься! От одной мысли, что дядя Араик беззубым ртом…ой, гадость! И ненавистная жена брата. Будет поздравлять, делать вид, что радуется. Хотя, может, и рада, что наконец съеду и она сможет безраздельно владеть братом и племянником».

Такие мысли в ночь перед свадьбой терзали растревоженную Софию. Своего жениха она почти не знала. Не больше, чем его родителей, тёток и сестёр. Замужество было для неё чем-то вроде посвящения в настоящие люди, дверью во взрослую жизнь. Пару лет назад, когда брат женился и привёл в родительский дом красивую, наглую, ненавистную Софии жену, мир обрушился. Мама, такая родная и ласковая с Софией и практически не принадлежащая больше никому (ни отцу, ни брату), стала приветливой с невесткой. Вела с ней разговоры о хозяйстве и детях. Они общались как две равные замужние и взрослые женщины. А как только Елена забеременела, она прямо-таки вытеснила Софию собой и своим безобразным брюхом из родного дома. София была старше годами, но чувствовала себя пустой и бесполезной. Елену так любили все, кто видел её живот, а потом маленького племянника, так менялись рядом с нею, что София чувствовала разрывающую ярость и ревность. И страх, что склонившиеся над ребёнком родные никогда больше не обернутся к ней, никогда на неё больше не посмотрят.

Ненависть прожигала внутренности, не давала есть и спать. От съедавшего Софию напряжения рождалось два вида безумия, которое нельзя было унять.

Первый —это постоянные истерики и ссоры с братом и его женой, а следом и с родителями. Поводы словно сами собой возникали вокруг. Елена казалась неряхой, хамкой и уродиной и всё-всё делала назло Софии. А мама как будто специально не замечала её коварства и стервозности. А брат защищал её, обвиняя Софию в жестокости и ещё бог знает в чём! Это было так горько, так несправедливо, что София чувствовала себя изгнанной и отверженной и, рыдая ночами, думала о самоубийстве.

Второй вид безумия терзал тело. Тошнота и периоды неукротимой рвоты за сутки приводили Софию в больницу, где она, обезвоженная, обессиленная и сильно похудевшая, лежала под капельницей, а над ней (наконец-то!) в слезах склонялись мама и папа.

То, что рвота «психогенного происхождения», стало понятно не сразу. Непрерывная череда докторов и процедур, опустошавших кошельки и души родителей, почти загородила собой ненавистную Елену, но с рождением племянника это работать перестало. Самым отвратительным было то, что «психогенный характер» болезни уже утвердился. И Софии приходилось переживать свои недуги в психиатрической больнице, куда маму не пускали. А ещё там было страшно. Там были неопрятные и невоспитанные женщины. Они грубо приставали с расспросами или помощью или просто забирали мамины гостинцы из тумбочки. Бесстыжий общий душ, незапирающиеся туалеты были подтверждением изгнанности из семейного рая и обещанием будущих ужасов. София лежала, с головой укрывшись одеялом, и тихо, чтобы её не заметили, ждала выписки.

В детстве, будучи младшей в семье, София чувствовала свою исключительность. Она была нежным хорошеньким созданием. Отец любил её до дрожи в голосе, до слёз. Брат и мать гордились оценками. Да и сама София страстно соблюдала все необходимые ритуалы, делающие из простой девочки принцессу. Вела себя хорошо, была старательной в школе. Аккуратно причёсанная, мило одетая, вежливая и напряжённо прилежная, София лишь иногда не умела удержать это хрустальное напряжение, и оно прорывалось слезами после полученной четвёрки или замечания подруги. Зато вот дома без усилий была маленьким любимым совершенством, чистым, ангельским созданием.

После школы София поступила в институт, где продолжилось её горделивое шествие, хотя стало как-то одиноко и тоскливо. Приходилось жить отдельно. Мама с отцом приезжали раз в неделю и старались впихнуть в сутки недельную дозу любви в виде банок и пакетов с продуктами, обещаний счастливой взрослой жизни: замужества, детей и работы. Про замужество разговоров было особенно много.

Разговаривая с психологом в психиатрической больнице, София как-то сказала, что чувствовала себя так, будто родители с любовью растили её, как на грядке, и пришло время сбора урожая: надо рожать внуков. Так должна поступить идеальная дочь. Крайне досадным было то, что между настоящим состоянием и рождением внуков необходимо было выйти замуж. Никаких конкретных представлений о том, что происходит между мужчиной и женщиной в постели, у Софии не было. Ну, теоретически механизм был ясен, но представить себя в роли жены, или любовницы, или кого-то в этом духе София не могла: было противно и жутко, как во время гастроскопии, только ещё и стыдно. От одной мысли начинало мутить и крутило в животе.

Студенческие годы прошли уже не столь блестяще, как школьные, но ещё с лоском. Новенький диплом по экономике грозил новыми горизонтами, к которым опять нужно стремиться с похвальной прилежностью. Горизонты же пугали новыми приступами тоски и одиночества. Не хотелось об этом думать, но внутреннее чувство обманутости уже давно и прочно поселилось в душе. София не ощущала себя принцессой. Не стала идеалом. Диплом не стал гарантией ни статуса, ни счастья. Словно её компас с самого начала был сломан и привёл совсем не туда. Он привёл в пустоту, в психбольницу. Растерянность, и злость, и рвота. В это превратилась хорошенькая и любимая дочка своих уже чуть постаревших и немного смешных родителей. Они теперь только раздражали.

София послушно (по-другому не умела) принимала лекарства, ходила к психотерапевту. Родители нашли ей достойную партию. Красивый юноша, немного старше, обеспечен, из хорошей семьи. Вместе жених и невеста смотрелись как персонажи с обложки религиозной брошюры. Молодые, счастливые и слегка обалдевшие от грандиозности происходящего. Болезнь тем временем только разгоралась. Незадолго до назначенной свадьбы опять был приступ —пришлось снова ехать в больницу и принимать капельницы. Родители подгоняли врача:

—Доктор, нам надо в пятницу её забрать. Придут сваты. Родственники приедут. Что нам делать?

Лёжа в девичьей постели в последний раз, София пыталась успокоить волны мучительного стыда за то несоответствие, которое она остро чувствовала между той, кем она должна быть, и той, кем она являлась. Между прекрасной, спокойной, сияющей счастьем, мудрой невестой — и той тощей, издёрганной, озлобленной и запутавшейся девчонкой, которой она себя знала. Страх, что «все увидят» эту девчонку под белым платьем, распознают лживую самозванку, наползал поверх стыда, и София покрывалась липким ночным потом и мёрзла в промокших холодных простынях.

Свадебный день пришёлся на середину апреля. С погодой повезло. Было солнечно, тепло и сухо. Ничего не мешало сделать хорошие снимки, платье не пачкалось, гости были счастливы. Софию не рвало, даже не тошнило. Все тревоги куда-то исчезли. Было легко-легко. Вино кружило голову. София была глупо и по-детски беззаботна. Молодой муж смущался, стеснялся глядеть в глаза. Было нестрашно. Уже остались позади регистрация и поздравления. Ещё день. Ещё далеко.

София зашла в дом свёкров, в туалет (застолье было во дворе их богатой усадьбы). Выходя, подошла к зеркалу поправить платье. Из зеркала глядела незнакомая старая женщина. В ужасе замерев на месте, София озирала её и не могла осознать, что же она видит. Горящие ненавистью глаза старухи, её хищный рот издевательски ухмылялись. «Это конец»,—пронеслось в голове. Ведьма была в белом подвенечном платье, изрезанном, искромсанном, с пятнами грязи. За спиной старухи София видела поле выжженной земли с воронками от взрывов, дымящиеся обгорелые останки домов и машин. Всё было укрыто грязно-белым пеплом. Мёртвые неузнаваемые люди сливались с землёй. Их лица были серыми. София стала медленно отворачиваться от страшной панорамы. Так медленно, чтобы старуха не поняла, не заметила её движения, чтобы не погналась следом. Но сбоку, и позади, и всюду вокруг были та же выжженная земля и смерть.

София вышла из дома и остановилась посреди двора, который минуту назад был заполнен нарядными людьми и праздником до краёв. Сухой пепел скрипел под ногами, подол платья поднимал пепел в воздух, и он закручивался в сизые вихри. Один из них смёл пепел с лица лежащего на спине мертвеца. «Это он!—тихо, чтобы её мыслей никто не услышал, подумала София. — Это муж! Я замужем за мертвецом! Я вышла замуж за мёртвого! И теперь я мёртвая! И все вокруг! И мама, и отец!» Она смотрела дальше и видела, что и все остальные мертвы…все, все.

«Конечно, я всегда это знала! Просто не помнила. Всё ненастоящее! Если бы можно было не выходить замуж, и не увидеть, и не вспомнить. А теперь вспомнила! Я всё сожгла! Весь мир!»

София вдруг осознала, что весь тот стыд за неискренность и поддельную старательность и был миром, и бытием, и ею, и мамой с отцом. Забывшись на мгновение в своём хмельном и наивном счастье, она ЗАБЫЛА про него, про стыд, про свой мир —и он рассыпался. И в этом НАСТОЯЩЕМ мире она и останется навсегда в ужасе и одиночестве. Останется для того, чтобы помня об утраченном страдать вечно за свою вину.

Слова доходили как сквозь вату:

—Доктор, она стояла перед зеркалом четыре часа! Мы не могли её сдвинуть. Вцепилась в раму, даже обломала ногти. И какое у неё ужасное было лицо! Такой страх в глазах! Хотели ей воды дать, но рот не могли разжать. Это какой-то паралич? Что это?.. Помогите.

— Вы сказали, что приехали со свадьбы? Переодеть смогли?

— Это уже после укола, скорая была, что-то кололи, и она стала вялая, перестала сопротивляться. Но не спала. Не говорит, не пьёт, не ест. Уже, выходит, часов семь.

—Раньше психозы были?

—Никогда. Были рвоты от стрессов. Нам говорили, что это невроз.

— Ну, значит, не невроз. А что принимали?

— Антидепрессанты, но последний месяц не давали —думали, вдруг беременность будет. Как же теперь?

Через месяц после приступа кататонии София выписалась из того же отделения, где раньше получала капельницы. К мужу она не вернулась. Ещё через пару месяцев был оформлен развод. Родители больше не говорят о внуках. Они рады, что их принцесса с ними. София нашла работу и старается быть хорошим сотрудником. Брат живёт со своей семьёй отдельно и нечасто бывает в гостях. София почти счастлива. Рвоты нет уже три года. Её врач полагает, что «кататонический приступ вскрыл истинную природу её болезни и позволил назначить правильную терапию». В этом доктор видит причину ремиссии.

А вот София точно знает, что её мир —это хрупкая скорлупка притворства из её детской прилежности и родительской заботы —тонкая защита от ужаса и смерти, которые несёт в себе взрослая жизнь. И только её постоянная внутренняя работа над этим притворством, незаметное другим отчаянное напряжение —залог существования всех нас.