Сочинябрь

1. Платье

Опять вся осень в ножничной работе. Снова мастерит себе какой-то изысканный наряд. Каждый год так делает. Сначала фон выбирает: небесная лазурь на фоне которой будут видны все листвяные кружавчики или серый влажный шелк дождливого неба. Весь сентябрь думает какой цвет выбрать, но в октябре останавливается на оранжевом, желтом и не пойми каком — всяком таком, в общем. Пол мастерской усыпан пуговицами желудей и бомбошками конских каштанов. Их решила не пришивать. Не интересно. Лучше вниз кидать на прохожих. А что с ножницами? Несколько пробных сентябрьских щелчков, а потом наступает самая работа: летят вниз разноцветные арлекинские конфетти отрезаемой ткани, падают и застилают улицы. Предполагаемое платье элегантно, оно изысканно и кружевно отражается в небесном зеркале, ткань источает особый одинразвгодний аромат. Так пахнут ёлочные игрушки, когда в декабре первый раз достаешь их с антресолей. А ткань всё летит и летит. В этом году уж точно всё-превсё получится! Сверху можно звездами украсить. Они этой осенью особенно удались — ярко блестят, переливисто мерцают. Год назад тоже были ничего, но сейчас гораздо лучше. И луна. Тоже красивая. Такая вся маняще-медвяная.

Вот уже на манекене осталось только маленькое платьице — юбочка бразильской карнавальной танцовщицы и то побольше будет. Но можно ещё чего-нибудь такое сочинить и перекроить. В маленькое чёрное платье, например, классика же. С парочкой трепещущих листиков, до которых ножницы не достали. А пуговицы пусть рябиновые будут.

А потом от платья остаётся одна вешалка.

«Ну и ладно, в следующем году точно всё получится!» — думает осень в ноябре и по лужам прыгать идёт. А потом спать ложится. Во сне она видит прекрасное платье, которое она непременно скроит в следующем году и почему-то прыгающих по ветвям белок: юрких, беспокойных, с пружинистыми ёршиками хвостов. Это всё явно белки виноваты, что в этом году не получилось. Отвлекали её, вот.

Или всё-таки получилось?

2. Вчерашняя заметка, написанная сегодня

Первый день октября всегда наполнен хлопотами: хочется везде успеть и во всём принять участие. Есть Inktober, Witchtober, Spooktober, Фигпоймичётобер, плюс какое-то время назад в Буржуинии придумали Writeober — особый, для писателей. А я как раз пописываю. В общем, всё везде и сразу и хочется бежать в разные стороны. А ещё с книжкой на диване поваляться, с котиком поиграться и погулять. Мне, к примеру, надо выгуливать осеннее пальто, жёлтенькое такое — я его в прошлом году купила, а надевала всего пару раз. Плюс ещё в конце месяца праздник, запрещённый везде и всюду, вплоть до Пояса Койпера, на букву «Х». Как его там — «Хыквенный спас», вот какой праздник. А про что он, я забыла. Москвичам особенно в эту пору тяжело, у них, что ни день — сто грамм: то «Неделя Московского Хренодёра», то «Величание Зюзинского Огурца» или ещё что-нибудь эдакое — с плодоовощным оттенком и хороводами на Малой Ордынке.

Интересно, а почему именно в октябре столько, как теперь говорят, «активностей»? Потому, небось, что врут учёные — предком человека не была какая-нибудь бибизяна, им и так хорошо, а что-то типа сумчатого медведя. Правда, слыхала я, что у японских макак в октябре сезон спаривания. Говорю же, им и так хорошо.

Вернёмся к нашему медведю. Бегал он, высунув свой сумчатый язык, по доисторическому Подмосковью, обгладывал хвощи, тряс развесистую клюкву, лазил за мёдом к саблезубым пчелам, бибизянами, имевшими неосторожность на фоне гигантских папоротников сторис пилить, тоже не брезговал. Ну и прочее подобное — на худой конец всегда можно повстречать сумчатую медведицу с полной котомкой кабачков, так и они вполне подойдут. Я как-то раз, кстати, варенье делала из кабачков — довольно съедобно вышло. Интересно, если подаренный тебе кабачок передарить кому-нибудь другому и так далее, когда сей плод вернётся к прежнему хозяину? Круговорот кабачков в природе — вот тема для пытливого ума, задумайтесь, господа учёные. Кабачковорот.

Что до медведя, то он в ноябре ложился в свою берлогу почивать, с коротким перерывом — на зимние праздники. Так и мы все.

Касательно же сегодняшнего солнца, то оно светит на синем, с проседью, небе сквозь жёлто-зеленую листву ясеней или оранжево-багряное кленовое кружево и светотень рождает причудливые узоры, и хочется верить, что так будет всегда — днём тепло, вечером прохладно и паутинки в воздухе. И воздух как хрусталь. И пахнет везде — будто бы травяным чаем. И ещё выпечкой немножко. Да только вот не будет.

А жаль.

3. Ностальгия

2026-10-03

В прошлую пятницу не стало Алексея Козлова, а в эту почему-то фронтмена группы Venom. Очень интересная музыкальная программа намечается, не иначе. Кое-где. Где-то. Мы говорим не стало, а это как? Вот же они - можно послушать джазовые импровизации первого и, не знаю, что из веномов порекать... Сейчас залезла в Вики - они в этом году альбом выпустили с названием "Кануть в Забвение". Всегда говорила, что с такими вещами шутить не стоит. Я так больше их старенькое люблю. Интересно как всё там написано, в Википедии этой: Моторхэд повлиял на Веном, они, в свою очередь, на Метлу и Тестамент (очень сильно на Тестамент, как по мне). Дедка за репку, бабка за ударной установкой, внучка за басухой, Жучка на вокале... Двадцатый век... Отмечается столетие Джона Колтрейна - по радио выпустили цикл передач: "Колтрейн тогда-то что-то сыграл вместе с Телониусом Монком, а тогда-то их с Майлзом Дэвисом творческие пути разошлись..." Ведь это же всё в учебники музыки потом войдёт - кто что из них сказал и кто что сделал... Если будут ещё, конечно, учебники. И музыка. Это как в литературе девятнадцатого века: заходят как-то в ресторан Золя, Мопассан и Тургенев, а Генри Джеймс им говорит... Звучит, как начало анекдота, но так оно и было. Хорошее сравнение - круг литераторов узок, а круг музыкантов ещё уже - все друг друга знают, небось. Кто великие. Вот интересно, а могли Чехов и Лев Толстой зарождающийся джаз слушать? Кто-нибудь к ним на суаре заглянул бы и - бах, эдак не политкорректно: "Заводи патефон, Антоха, зацени новый винил, круто эти негры лабают". Куприн какой-нибудь. Или граммофон? Они как-то отличаются, интересно? "Патефон" - это дословно: аппарат фирмы "Патэ". Может это одно и то же, как памперс и подгузник?

А что скажут про наше время: "Творческие пути ChatGPT и Grok разошлись тогда-то и тогда-то?" Плюнут, наверное, и ничего не скажут.

По тому же радио включили самую известную композицию Козлова под названием "Ностальгия". И вот тут действительно вышло у меня ностальгическое воспоминание - все же, кому за (хе-хе) тридцать, помнят такие приемнички на кухне у бабушек-дедушек. Потом-то радио в основном на магнитолах стали слушать, да и у старшего поколения были уже приёмнички покруче - с длиннющей выдвижной антенной: западные "голоса" слушать. А на кухне, в основном, стояли радиоточки с одной волной и ручкой громкости. Раньше там играло всесоюзное радио, а потом стало всероссийское. И вот по этому самому желтенткому приёмничку в конце часа, чтобы забить эфир, играли длинную композицию, от которой в детстве я была просто без ума: сначала деловито и неспешно шёл основной, простенький мотив и, что мне особенно нравилось - пищала какая-то пискушка - типа резиновой уточки. Я представляла её резиновым мячиком: розовым или оранжевым. Все это длилось, длилось, ритмично попискивало и развивалось в тягучую импровизацию на духовых, и синтезатор ещё такой был - заунывный и немного тревожный.

И всегда я бегала на кухню эту музыку слушать. А её то не включали, то включали обрывками, иногда вообще только пару писков издавал этот странный мячик. Ох, как мне хотелось дослушать эту мелодию до конца! Редко удавалось.

И только случайно узнав как-то (по тому же, кажется, радио), что это Алексея Козлова и его "Арсенала" сочинение, я уже много позже, в травоядные времена только появившегося широкополосного интернета, когда можно было всё-превсё слушать "онлайн, без регистрации", я стала слушать всего Козлова подряд (названия трека я по-прежнему не знала) и почти сразу услышала искомое. Говорю же, популярная штука. Знакомая мелодия, мячик-пискунчик, воспоминания о детстве, кухне, доме на окраине города с подступающим лесом, осенней теменью за окном и леденцово-слабыми огоньками из окон заречной деревеньки. Или морозное утро с узорами на стекле. Можно высунуть нос в форточку и он станет красный и в ноздрях заколет, как иголочками. И арбузом запахнет почему-то, хоть и зима.

А что сейчас? Всё то же, только все тише пищит игрушка, всё дальше от меня, все тоскливее гудит синтезатор и всё тягучее становится саксофонная патока дней.

Такая вот ностальгия. И "Ностальгия".

Небо сегодня завернулось в серебристый шарф и солнце сквозь эту матовую поволоку блестит. Пойти погулять, что ли?

Кстати, я, по-моему, до конца этот трек так и не дослушала ни разу.

4. Лес на другой стороне реки

В субботу я гуляла по лесу и слушала джаз. По радио передавали, то ли трек Return to Forever, то ли какую-то разухабистую босса-нову: и в том и в другом случае явно Эл Ди Меола руку приложил. Тут можно было написать, что деревья в сосновом бору стали качать верхушками в такт, однако, день стоял безветренный, солнечный, лучи пробивали в воздухе тонкие светящиеся просеки и золотили брусничную чешую опушек — очень красиво. У леса этого — вообще-то интересная история. Некогда его велел высадить некий помещик, вероятно для возвышенных размышлений во время прогулок на вольном воздухе. Давно уж нет вокруг ни прогулок, ни возвышенности, ни размышлений, ни, собственно, усадьбы оного помещика: через родовое имение сего сибарита (разумеется, он был сибаритом, иначе неинтересно, — утренний кофий предпочитал пить исключительно из чашечек лиможского фарфора и курил трубку вот с таким вот чубуком (разводит руками, показывая размеры чубука) проложили дорогу, потом ещё одну дорогу, а потом вдобавок — дорогу и мост. Остался только разросшийся бор, который, что удивительно — до сих пор не пустили в распыл. Какие наши годы, конечно, посему нужно ловить момент и по нему гулять.

Джазовая певица сообщила мне, что it’s a lovely day today, a не менее джазовый певец, что there’s a girl hides inside a woman и что-то там про селяви и ships dancing in the night. Под этот аккомпанемент я стала размышлять о том — произрастает ли в этом лесу какой-нибудь питательный злак.

Место популярное, поэтому здесь всё уже выбрано давно — я нашла лишь обгрызанный слизнями моховик и обломанный лесной цветок. Гриб по возвращении домой я сварила, а цветок поставила в стакан, на котором нарисован другой цветок — забавный контрапункт. И ещё всяких листиков в чай насобирала: земляничных, брусничных и какую-то штуку типа маленькой елочки с белыми плодиками. Поскольку я сейчас пишу эти строки — понятно, что ни листики, ни моховик ущерба моему здоровью не нанесли. По крайней мере — пока.

Солнце сегодня окончательно завалилось дрыхнуть под кудлатое облачное одеяло, так же решил поступить и мой кот. Он походил, поорал, поиграл с кошачьей удочкой, а потом свернулся в клубок и засопел. Ему ничего сочинять не надо, он считает себя выше писательского ремесла. Возможно, потому что он кот.

Как по мне, такая позиция достойна всяческого уважения.

5. Отрывок

Небо серое, писать ничего не хочется. Понедельник. Нашла у себя кучу отрывков недописанных. Начинала — бросала, начинала — бросала. Думаешь, сейчас напишу что-то гениальное. А потом думаешь — зачем писать, если не читает никто. Сама себя буду тогда читать, вот. Неплохой отрывок нашла — под настроение.

Дождь лил с утра, полностью размыв грунтовку, по которой с трудом пробирался видавший виды внедорожник. Английским фермерам гонять овец где-нибудь за Лужей, в Шропшире, на такой машине можно, а для эдаких вот поездочек в захолустье у черта на рогах нужен трактор. Или, бери выше, танк. Колёса вязли в месиве цвета бобового супа и пахло в салоне тоже неважно. Как после поедания бобового супа обычно пахнет. В тесном помещении с закрытыми окнами. «Вот ведь вонючий городишко. Еще не доехала до него, а уже смердит. Канализацию у них прорвало что ли? Если, конечно, есть она у них — канализация эта.» — раздражённо подумала женщина за рулём. В мятой полицейской форме, с чёрными, сальными, стянутыми в куцую гульку на затылке волосами, тяжелым подбородком, тонкими сжатыми губами и угреватым лицом, она мало походила на дамочку с плаката «Служить и Защищать». Такие украшательства ещё в участках висят: на них белозубо ощерившаяся длинноногая полисвумэн — в новёхонькой, наглаженной десятью утюгами форме, переводит детишек через дорогу, снимает котёнка с дерева, накрахмаленным платочком утирает слезинку старушки у которой украли ридикюль… Ну, а другой рукой крепко держит за шиворот тщедушного ридикюльного вора. Про то, что на деле приходится защищать слабых мира сего от пропитых татуированных амбалов, готовых сожрать на завтрак ребёнка и закусить котёнком, плакаты почему-то не печатаются. И служить за медные гроши, ага. Колеса опять забуксовали в жидкой грязи. Автомобиль с трудом перевалил через очередной холм и снова ухнул в коричневую лужу, притормозил с медленно бредущей по обочине фигуре в брезентовом дождевике с капюшоном. Его высокие сапоги утопали в чавкающей грязи по колено, он тащил за собой заступ — почему-то не на плече нёс. Женщина опустила стекло. Запах бобового супа стал гуще. С явными нотками горохового.

— Эй, гражданин, я правильно еду в город?

Из-под капюшона на неё уставились воспалённые с извивами красных капилляров глаза. Вяло махнув рукой человек указал в сторону покосившегося дорожного знака, что-то нечленораздельно прогудел и поплёлся себе дальше, волоча заступ по земле.

«Алкаш», — вяло, почти беззлобно подумала она. — «Остальные, небось, ещё хуже. В глухомани этой…»

Наименование города было заляпано грязью, равно как и количество жителей. С грехом пополам машина перебралась через очередное взгорье — открылась панорама города, а точнее укрытая туманом, клубящаяся испарениями долина — словно супница.

«Какие-то мысли жральные в голову лезут. Надо с утра есть. Там вендора даже, небось, нет в их отделении. И буфета. И кофемашины.» — она машинально почесала запястье и одернула манжету, скрывая застарелый чёрно-лиловый шрам. И голову пятерней поскребла. И выехала, наконец, на асфальтовую дорогу. На ней даже выбоин почти не было.

Серые дома пригорода, пирс, тусклый парк, ущербный полумесяц озера, культурный центр, скромная церковь, магазинчики — почти все закрытые, несмотря на то, что до вечера ещё далеко. Вот и участок, наконец…

Она вышла, хлопнула дверью — звук получился приглушённый, будто ватой обложенный. И вот что странно: несмотря на будний день центральная площадь города была абсолютно пуста. Вроде как всё понятно — ненастная погода, туман этот кретинский, а всё равно — городишко-то немаленький. Однако: никого. Что это — молл? Подошла, посмотрела — тоже, кажется, закрыт. Вон и замок висит на толстой проржавевшей цепи.

Аптека, кажется, присутствует, хорошо.

Так, теперь главное хоть вспомнить про что это.

6. Осень в Нью-Йорке

Серое утро в стиле песни «Autumn in New York».

Радио же приветствует меня издевательской песней про «these vagabond shoes are longing to stray"и про желание «wake up in the city that never sleeps». Странная мысль пришла мне вчера в голову при звуках этой песни: чтобы оказаться в Нью-Йорке, мне надо приложить дикие усилия, дьявольскую изворотливость и кучу денег потратить. И всё это ради того, чтобы бомжевать под мостом, покупая в ближайшем liquor store бутылку «Ночного поезда». Через год такой жизни меня в самую завалящую бодегу не пустят — кота погладить. Если вы увидите где-нибудь клошара, который банки алюминиевые собирает, знайте — это мудрый человек. Крепленое вино и у нас есть в магазинах, зачем ему куда-то ездить.

В бодегу-то меня не пустят, а в оперу может статься и пустят — мэр Нью-Йорка придумал разыгрывать каждый год бесплатные билеты в Метрополитен. «Чтобы каждый мог приобщиться к искусству». Надеюсь, что там в буфете продаётся «Ночной поезд». Интересный человек — мэр этот. Похож на гибрид продавца подержанных автомобилей и страхового агента. Нью-йоркский политик и не может выглядеть иначе. Сам, кстати, интеллигент, причем не в первом поколении: отец — профессор, а мать — кинорежиссер. Внешность обманчива.

Поэтому — решено. В Нью-Йорк я не еду. Опера и у нас есть. Хотя… Может когда пойдёте гулять по Центральному Парку, а там из кустов выскочит на вас какая-нибудь всклокоченная старуха, с голубями ещё такая, «Один дома» — все дела. Отнеситесь к ней с уважением — она проделала длинный путь. А иначе вас её голуби — того-этого.

Заставят искать ближайшую китайскую прачечную.