Собака и голуби

Глава 1

Этот рассказ посвящён памяти хорошей собаки Джерри.

Мама сказала мне, что эту зиму она не переживёт. "Она" — не мама, а собака. Джерри. Ей больше восьми лет: мне семнадцать, а она уже точно появилась, когда я училась в начальной школе. Или, скорее, всем нам казалось, что она жила в нашем дворе всегда.

***

Джерри и голуби, клюющие вынесенные ей, собаке, куриные крылышки и шейки. На другой день — голуби, клюющие вместо Джерри ярко-оранжевое, чуть не с красным желтком яйцо, а потом ещё и мясные ёжики с рисом и специями с нашего стола...

У Джерри шерсть клочьями, в грязных лохмотьях. Она сильно хромает на одну лапу и передвигается полушажком-полупрыжком, а то и полубегом бывает, полугалопом. Джерри теперь худющая, самое оно, что ходячий мертвец.

***

Я называла её "Джеррика" и всегда относилась к ней с особой любовью. Моя мама — тоже с теплотой, но всё-таки она годами путала её с кобелём, называла "он" и "пёсик". Но Джерри точно девочка, я-то знаю! Сердцем как можно спутать?

Джерри, — она собака нашей пожилой дворника и всегда сопровождала её, ждала. Куда женщина — туда и собака. Джерри очень умная: она столько лет переходит дорогу только на зелёный! Вместе с людьми. Не знаю того о других собаках, но, думаю, видит Бог, не она одна так умна. По-моему, так к хорошему псу нужно только внимание приложить и тренировать его с любовью.

***

Наша Джерри для меня всегда была особенная. Не только смышлёный пёсик, но и добрая душа.

Она любит людей, её глаза искрились добротой и верностью. Она преданно жила при нашей бабушке-дворнике — той было уже и за восемьдесят, и передвигалась последние годы она с трудом. Она умерла, пару лет уже прошло.

Царство ей небесное! Добросовестная была женщина. Заботливая и работящая, до последнего — бодрая в нашей памяти, пример стойкости человека! И что у женщины-дворника, что у её собаки — глаза такие тёплые были. Как одна большая и светлая, чистая душа!

***

А в этот год, ещё один её год без хозяйки, Джерри была уже плоха. Да ещё и в декабре у нас стояли морозы.

Никто, кажется, Джерри не кормил, и мы с мамой стали сами её подкармливать. А как иначе? Совестно было знать о ней, видеть её одну: как она приветливо подбегает ко всем прохожим на своих трёх здоровых и одной хромой, машет хвостом и ждёт, — и ничем не помочь хорошей собаке.

***

Третий день, и я уже устала уговаривать её съесть вынесенное мной мясо. Мне грустно, но что ещё я могу для неё сделать? Не могу же я быть с ней на улице столько времени, — пускай даже и час.

А уж я молчу про полдня в сутках, когда она... Джерри не делает почти ничего. Она только сидит в своём родном подъезде и примерно в одно и то же время каждый день выходит на улицу. Мы с мамой буквально перехватили её по этому расписанию, чтобы теперь регулярно кормить.

Джерри ходит мимо своей пятиэтажки по прямой — из одного двора в другой — и так и подходит ко всем людям, смотрит на них. А все они всё проходят мимо, пока мама или я не придём к ней.

***

Мама мне говорила, что это очевидно, что она голодная. И действительно: лапы у неё стали совсем как спички, чёрные, обугленные, — одна только шерсть, кожа и кости. Но теперь я кормила её.

Да только каждый день Джерри ела всё меньше, и мне всё дольше нужно было её уговаривать. Даже ради совсем маленького куска, чтобы ей хоть на зубок.

Но она сама не хотела! Сама. Её вначале смущали специи (когда мама давала приготовленное мясо прямо с нашего стола), а потом...

***

Мне очень жаль её! Но я устала. Я выгорела, мне тяжко душевно и эмоционально: результата нет, Джерри не ест.

Холодно на улице, настоящая уральская зима нынче к нам пришла. А я снова тут, во дворе, пытаюсь её накормить, даже если это и насильно.

***

Обида за собаку подступала слезами, а голуби...

"Чтоб их!" — думала я.

Они жрали вынесенную ей еду.

О, эти наши голуби выглядели великолепно: в чистом и целом оперении, ребятки живые и сообразительные. А старенькая Джерри... как дурачок слабоумный: добрая, но глупая.

"Пусть они едят. Я всё равно не хочу", — как бы говорила мне она. А ведь от наших мясных порций напрямую зависит её жизнь!

Но Джерри подходила, тупо смотрела на люк и жрущих на нём мясо голубей. Она стояла, смотрела на меня, уговаривавшую, умолявшую её, и просто разворачивалась ко двору без единой задней мысли и ковыляла обратно.

Я снова звала, тогда она оглядывалась и вновь приближалась своим хромым галопиком... Она передвигалась, и больше ничего ей не было надо, еда её не интересовала. Она оставалась, может быть, только ради меня, ради человека.

Я ненавидела её за это.

***

Я хочу спасти её, но она сама уже не хочет. Она не пытается остаться в живых или пытается слишком плохо. Как же можно спасти кого-то, пускай и собаку, насильно?

Мне ещё брать её за шкирку и только тыкать мордой в мясо остаётся!

И всё равно: уж если она сама того не захочет — никогда его не зажуёт.

А я вообще боюсь собак: как ни крути, они всё же не люди с сознанием, а животные, могут повести себя непредсказуемо.

Да я уже и так ради неё тут почти что иду на подвиг! В такой мороз никто из дома лишний раз не покажет носа, а я тут свои руки почём зря морожу. Только ради неё снова одеваюсь потеплее и выхожу на улицу!

Но это всё так, пустяки, мне всё ничего. Джерри — собака очень хорошая, любимая. Да ведь она-то моё мясо не ест!

***

Не ест ни в какую. Я топчу снег напрасно. И напрасно чуть не с бубном вокруг неё танцую, стараюсь и подбадриваю.

Решив, что это уж точно последнее, как я попрошу её сейчас, я сказала Джерри вслед:

"Ешь, милая, если ты хочешь жить!"

Но собака ушла, а голуби налетели на угощение и накрыли своё мясное пиршество. Эти птицы... они живые и холёные.

***

Слёзы душили меня и шли по лицу ожесточёнными потоками, как бы я ни силилась их остановить.

Я оглядела весь свой мир в этот миг: заснеженный, студёный двор, голубей на люке, голубей в кормушке на окне у добрых людей... Ворон на дереве, нерешительно топчущихся на ветвях, подлетающих к этому же, положенному мной мясу внизу... Небо, особое, голубейшее, которым никак нельзя насмотреться впрок. Дома, машины, площадку...

И я снова увидела Джерри, непонятно зачем стоящую во дворе и тоже смотрящую по сторонам, — и бессмысленно, и как будто бы вдумчиво, будто осмысляя всё за целую свою жизнь... И ценя эти мгновения, которые не повторятся точно так же больше никогда... И прощаясь.

В ней и держалась теперь одна только душа, и как только ещё держалась? Один Бог знает.

***

Я этих голубей отгоняла, а теперь — пусть жуют! И пусть хоть они будут полны сил и счастливы!

Не пропадать же теперь добру? Сами не съели, собака не съела, так пускай же голуби наедятся всласть!

И я подумала: "Даша, не будь, как собака! Будь — как голуби!"

"Живи и используй всё во благо. Не бойся, не сбегай".

***

Да разве едят голуби мясо? Птицу, себе подобную. Голуби ли каннибалы?

Да, едят, когда голодны, теперь я знаю. И голуби продолжают жить, голуби рады, здоровы, упитанны.

А собака... она такими темпами и правда не проживёт эту зиму. Она худая, она хромает, её не кормят. А кормят — сама толком не ест, нет уже аппетита.

Она бессмысленно выходит по привычке.

"И в чём душа ещё держится? — задумываюсь я снова с грустью, — тут я бессильна. — На одной энергии духа и живёт, честное слово".

***

Февраль, мы с января не видели Джерри. Джерри точно умерла. Её памяти я посвящаю этот рассказ.

И вот, что думается мне теперь, время спустя: есть в мире собаки, а есть — голуби. Но каждый из нас — человек, и только нам решать, как мы будем идти.

Кроткой Джерри — навечно светлая память, а голуби — так те и по сей день живут.