Собачьи следы на снегу

Глава 1

Снег опять выпал. Сколько можно уже?!

Чую, проснусь я как-нибудь, а из будки вылезти не смогу – заметёт за ночь.

В такую погоду даже носа высовывать не хочется. Мне и из конуры всё видно. Вон, коты у трубы засели, греются. Уж им то, с такими шубами, и подавно холодно не должно быть! Снегири по веткам скачут. Пока трое заняты рябиной, четвёртый за всё теми-же котами присматривает.

За забором люди ходят. Сначала мужик прошёл, ружьё за собой потащил. Затем детвора с санками да лыжами. Они все в одно место пойдут – на холмы, что за полями, что за нашей деревней. Затем бабка курносая вылезла. Уж ей-то в глаза чёрные лучше не смотреть. Забиться бы мне в дальний угол, да поглядывать, чтоб через забор не полезла. Забор-то у нас невысокий, деревянный. Между дощечками всегда есть промежуток, через который пролезть можно. Кое-где и вовсе скоро завалится.

А она всё ходит… словно вынюхивает что-то. С ней никто не общается, потому что она страшная. А страшная она потому что с ней никто не общается. Поговаривают, эта ведьма всё в рот тянет, что найдёт. И собачатиной точно не побрезгует. Коты при ней ещё кучнее собрались, да уши к дурным головам прижали. Понимаю вас, разбойников, самому не по себе.

Потрещала костями эта старуха курносая, на куриц голодным взглядом посмотрела и пошла себе дальше.

Лежал бы я себе так до конца дня, смотря, как снежные перья по небу кружат, да вот только дверь из дому открылась. Хозяйка вышла. Вот она-то полная противоположность той карге за забором. Румяная, полная, улыбчивая.

Гляжу, а она в руках чего-то несёт. Ароматная вещица!

–Шиша, вылезай, - прокряхтел тёплый голос, который почти не услышишь за этим шарфом, что она на голову напутала. А сквозь шарф пар идёт изо рта и сразу растворяется.

Что-ж, делать нечего, придётся вылезать.

Я неохотно наступил на снег одной лапой, подняв голову на старуху-хозяйку.

–Давай-давай, - подгоняла она меня, бросив поварившуюся кость в сугроб рядом с будкой.

Вот суровая женщина! А если я нос отморожу? Кто будет воров искать? А если я ноги отморожу? Кто будет воров догонять?

Оно же всё на мне, хозяйство наше необъятное! Если-б не я – растаскали-б всё, не успей бабка-хозяйка ногой топнуть. И курей бы утащили, и котов, коих не жалко, и козы две за рога на сани. Кстати, сани с хворостом бы тоже уволокли. Местные ничего не стыдятся.

Пришлось доставать мне эту кость из сугроба. А она ещё тёплая, видно, только что в булькающем жирном бульоне варилась. Бабка-хозяйка мясо содрала, а остатки мне. Вот так и живём: себе всё вкусное, а главному охраннику то, что останется.

Снег прям так и тает под этой костью. Горячо! И я не голодный пока что, обожду. Возьму-ка я её, да за будку запрячу. А то эти пушистые воры так и зарежут своими острыми взглядами. Сидите там, на крыше своей!

Ну, теперь, когда на улицу вышел, в будку обратно не охота. Пойду-ка пройдусь что-ль, пока хозяйка кур кормит, да снег чистит. Всё самое интересное только впереди!

Двор то у нас не самый широкий, а вот работы в нём всегда достаточно. Особенно для меня! То псы соседские что-то разнюхивают, то вороны на огороде столпятся, то коты незнакомые по сараям прыгают. У вас всех, что, своих дворов нет?!

Ох уж эта зима. По сугробам вообще не пройдёшь! Только тропинки узенькие, что сами собой натоптались. Уж месяц прошёл с начала холодов. Начинаю забывать, как лето выглядит. Всё такое… одноцветное вокруг. Только белый да серый кругом. Это я про котов. А так, если присмотреться, много красок найти можно. Вон, снегири красные по веткам прыгают. Чей-то рыжий пушистый хвост на задворках прошмыгнул. Небо пусть и спряталось за облаками, но оно всё такое-же синее. Просто его сейчас не видно.

–Шиша, иди охраняй петуха! – закричала старуха-хозяйка, распахнув калитку.

Мигом туда – в курячий двор! Погонять петуха, вот это забава что надо!

Стоило мне забежать в центр этой пернатой общины, как калитка за спиной захлопнулась.

Эй, хвост прищемишь!

Старуха забрала свою лопату и побрела за двор чистить снег. Мало ли, гости нагрянут, а перед двором не убрано. Так нельзя! Ну, а моя работа проста: сидеть и петуха гонять, чтоб тот курей не гонял. Уж этот задира личность неприятная. Чуть что, так сразу в нос клюнет. Летали – знаем. Всех курей пугает, а они яйца потом не несут. Бабка-хозяйка ему бы давно голову сняла, да жалко, петух ведь единственный остался.

Теперь дело времени. Сейчас эта старая за двором уберёт, в дом свой зайдёт, тогда-то разгуляемся! Осталось только дождаться…

Подошёл я пока к петуху, а тот сразу клюв задрал, на шину резиновую запрыгнул, взъерошился весь.

–Не боись, дурак пернатый, не трону я тебя сегодня, - сказал я, гордо развернувшись к нему спиной.

Тот посмотрел на меня, - словно из нас двоих я - бо́льший дурак, - и медленно на липкую землю спустился, крыльями взмахивая.

Какая-то элегантная туша цвета мокрого пепла запрыгнула на верхушку курятника. Снегири, вкушающие всю сладость семечек рябины, даже не заметили, как самый опасный и наглый кошак деревни подкрался к ним уж слишком близко.

Он такой жуткий, когда на охоте, аж бояться страшно!

–Эй, Крамол! – тявкнул я.

Как же зло повернулись его уши в мою сторону…

–Крамол! Они не вкусные!

–Цыц.

Резкий рывок! Такая грация, такая сила прыжка, и!.. Птицы улетели. Все до единой.

Кот остался весить на ветке, размахивая когтями.

Я залился лаем со смеху.

–Акела промахнулся! Акела промахнулся! Теперь тебя свои уважать не будут, всё!

–Они не «свои» мне, - прорычал домашний ирбис, спрыгнув с бедной худенькой рябины, - Вы все мне не «свои». Я королевской породы! Ещё чего, размечтались, мы с вами не одного поля ягоды!

–Крамол! Крамол! – не унимался я, прыгая вокруг него.

–Уйди, противный!..

Как прибыл этот элегантный зверь, так элегантно и ускакал к своей любимой бабке-хозяйке. Ещё бы, он у неё на особом счету! Хорошо устроился, усатый… Его даже другие коты не выносят. Пока они на чердаке от мороза трясутся, он на матрасе в уюте дрыхнет. Ну и пошёл бы он!

Подхожу я к забору, гляжу, а бабки и нет уже. Снег весь в разные стороны раскидала и ушла. Стоило мне в щель между досками заглянуть, как слышу, дверь в дом хлопнулась.

Ну, понеслась!

Есть у меня такая традиция… когда погода ладится - из дому сбегать надо. Найду сначала щель пошире между досками, затем нос в неё просуну. Если нос пролез, значит и хвост пролезет.

Я уже так несколько раз сбегал. Но не от дурного характера! Бабка-хозяйка и не знает о шалостях моих. Всегда возвращаюсь вовремя, да сижу, дожидаюсь, когда из курячьего царства выпустят.

Вот и сейчас вынюхал я местечко поудобнее, да пролез, скрипя костями.

Вот она… свобода! И гуляй, в какую сторону душа позволит. Теперь я сам себе хозяин. Хочу – по улицам гоняю, ворон распугиваю; хочу – в поля бегу, где только снег да ветер; а хочу – в лесополосу иду. У нас этих полос полным-полно. Их между собой поля разделяют. По-другому никак. А настоящего леса и нет толком. Одно захудалое озеро, что захватили лягушки да змеи, а вокруг него заросли непролазные. Люди там умудряются ещё и рыбу ловить, вот только какая там рыба? Ботинок прошлогодний – единый улов. А если и удастся чего поймать живого, так это лучше не есть. Даже коты не едят, а этим бродягам что угодно кинь – меж собой за кусок передерутся.

Среди наших котов только один есть особенный, которому драки за еду незнакомы – Крамол. Местная элита, так сказать. И думает усатый этот о себе больше, чем полагается порядочным зверям. Ну это ладно, ему за его гордость когда-нибудь достанется.

Пойду-ка я пока разведаю, как дела в деревне происходят. Она у нас небольшая. Две дороги друг напротив друга, а между ними дома по обе стороны. Дома то эти хоть и стоят, только больше половины пустуют. Бегут от сюда люди. Зачем бегут? Непонятно… Тут и кормят в целом-то неплохо. Раз на раз не приходится конечно… Лето жаркое, зима суровая, небо голубое, трава зелёная. Чего ещё надо для счастья-то?

Иду, я, иду мимо дерева, думаю о своём, а оно вдруг как зашевелится! Ветки как затрещат, как потянутся ко мне! Я ж назад отпрыгнул, зубы оскалил, смотрю, а на ветках этих листья черней чёрного. Внимательно присмотрелся, так это и не листья вовсе. Вороны осели и гоняют всех вокруг!

–Вы чего народ пугаете? – тявкнул я им сурово.

Те внимательно посмотрели на меня. Все как один. Большие, больше кота, глаза тёмные и пустые, клювы да ноги в снегу. Вот чего они ветви-то трусят – от снега избавиться хотят, замёрзли.

–Если холодно вам, так полетайте! В движении-то всяко теплее будет.

Закаркали они. Видно, за живое задел.

Огляделся я кругом, а на других деревьях тоже вороны сидят. Лишь парочки под каждым бродят, ищут в снегу чего-то. И под этим деревом ходит один важный такой, в сугробе утопает и носом клюёт. Так глубоко он голову засунул, а как вытащил, так у него в клюве блестит что-то. Металлическое, на кольцо похоже. Пригляделся – так это оно и есть!

Взмахнули два чёрных крыла, снежным порошком меня засыпали. Улетел воришка драгоценность свою от других прятать. А может и я интересность найду? Чего такого есть у него, чего нет у меня? Оба мы чёрные, оба снег не любим. Только вот нос у него костяной, а у меня кожаный. Мне холодно в сугробе рыскать, а ему хоть бы что.

–Пойду-ка я от вас, мародёров, - рыкнул я и, развернувшись, пошёл вперёд, подальше от этих нервозных.

Кого ещё судьба мне приведёт? Хоть бы на дворняг не наткнуться. Их у нас трое в деревне. Жили с дедом, да сбежали. Почему – не знаю. Дураки, наверное. Приручать их никто не хочет. Характеры скверные, а повадки дикие. Дед только и знал, что колотить их, да на мороз выгонять мышей вынюхивать, чтоб хлеб не воровали. Ну, это мне так рассказывали.

Пойду-ка я на холм лучше. Там всегда веселье – от сюда слышу. Вся детвора местная туда с санками ходит. Родители загнать домой не могут.

Этот холм в округе один такой. Везде всё ровно, одни поля, да степи дикие. Негде покататься. Только вот единый холм, вернее - курган. Прихожу, а там уже во всю гонки. Не первый раз я здесь, правила знаю. Люди тут небогатые, денег на санки не у всех хватает. А детям любая проблема – не проблема вовсе, а условие. Притащат из дому кто что сможет. Кто-то куски картона нашёл, кто-то линолеум, что с ремонта остался, а кто-то доски обрезанные.

У редких счастливцев сани есть. А если есть, так все на них хотя-бы раз в жизни прокатиться мечтают. Вот и ждёт хозяин, пока друзья наиграются, чтоб самому на своих же санях покататься, нос утирает.

–Собачка-собачка, - обратил он на меня внимание, как я сел рядом, - ты не подходи ко мне, укусишь ещё!

Да что я, бандит какой? У меня манер побольше твоих будет, дитё. Как бы ты меня не укусил. А то заболею чем…

Сейчас у старших соревнование будет. Правила просты. Есть же поговорка: «любишь кататься - люби и саночки возить». Так, кто три раза прокатится раньше всех, тот и победил. Непросто это, скажу я вам. Для начала залезть надо на холм, да ещё и притащить с собой сани или ещё чего потяжелее. Потом скатиться, что полегче, да и тут не без подвоха. На холме этом кусты растут, деревья. Их обруливать надо – или застрянешь по самые... А пока вставать будешь, тебя все и обгонят. Скорость высокую набирать нельзя, а то далеко уедешь, дольше возвращаться наверх придётся, запыхаешься, заболеешь, потом месяц без гонок. А если медленно поедешь, так тебя опять обгонят!

И после этого говорят, что дети глупостями занимаются? Да это-ж настоящий спорт! К таким заездам всё лето готовиться надо! А если родители не отпустили, то это даже хуже ужасной трагедии. Такой обиженный вой стоит до вечера, как будто волки голодают!

–Собачка-собачка, - опять подозвал меня мальчишка с красными щеками, - а когда мне санки вернут?

Когда характер свой показывать научишься.

Сани у того, кто сильнее, да только язык острый бьёт больнее кулаков. Над слабаками все потешаются и используют их, как себе угодно. Аль я не прав?

Да вот только что хуже: быть слабаком или быть дураком? Дураки горы сворачивают, реки осушают, а толку? Любят их все, а они никого не любят. Только и знают, что сани у других отбирать.

Мороз что-то крепчает. Уже лап не чувствую. Пойду-ка я домой, пока бабка-хозяйка на улицу не вышла. Уже далеко за полдень. Зимой темнеет даже быстрее, чем холодает.

И всё мне в этом мире понятно! Не понятно только одно… чьи это следы?

Я уже подошёл к родному дому, как вижу, что вокруг него бегал кто-то. Собачьи следы прям так и кружат возле ворот. Ещё и запахом знакомым от них веет... вспомнить не могу, кто владелец. Но кто-то тут точно был, пока я шастал где попало!

Какой из меня охранник, что чужие вокруг дома ходят? Надо бы разобраться, да ещё и вспомнить, кому принадлежат эти следы. Идут они направо, значит и я пойду. Может, кто-то меня искал? Какой-то очень давний знакомый, раз я его знаю, а вспомнить не могу. Что-ж, будем разбираться. Далеко он не мог уйти, деревня ведь у нас крошечная.

Прохожу мимо дерева, на котором вороны сидели, а там и нет уже никого. Ветки только от ветра трусятся, дрожат. Видно, не они ворон согревали, а вороны их.

Пошёл дальше и вижу: три тёмные лохматые фигуры по центру дороги стоят, что-то вынюхивают. Это именно та троица дворняг, о которых я рассказывал. Чёрный, что средний, на волка похож; рыжий, что на лису смахивает; и бурый как медведь – вожак их, самый старший т громадный. И они, ведать, следы нашли. Тоже ищут. Я-то это пораньше сделать должен. Может, это мой забытый друг наследил? А они его загрызут, если раньше сыщут.

Обойду-ка я этих зверей по задворкам, а потом опять в деревню зайду. На задворках, конечно, и не такие повстречаться могут... И вообще это место недоброе, там всякое случается. Где кончается деревня, начинается невесть что.

Помню, как приходила к нашему двору женщина соседская, так они с бабкой-хозяйкой часа два трещали. Я так, мельком подслушал, что на задворках бешеная лиса завелась. А бешенная, потому что курей не трогает, только яйца ворует и дёру даёт. И на людей, говорит, может кинуться! Что уж думать о маленьких собаках вроде меня.

И всё же, ту лису я не видел ни разу. Может её и не существует. А одичавших дворняг я вижу чаще, чем хотелось. Обойду-ка я их лучше…

Пока обходил по высоким сугробам, понял, что смеркается уже. Там, над самым горизонтом, начало разгораться яркое пламя, окрасив открывшееся небо в оранжевый, алый и жёлтый цвета, переливающиеся друг в друга. А с другой стороны тучи подкрадываются. Плотные, увесистые, точно упадут сейчас! Надо быстрее лапами шевелить, чтоб успеть всё про всё.

Ох, если бабка-хозяйка увидит, что на месте меня нет, ох отхвачу я… Не видать мне ни костей, ни мяса. Только каша варенная, да кожура картофельная.

Прибавил я темп, уже вижу проход узкий между дворами, как гляжу, а поодаль от домов мужик бродит, тот, что с ружьём мимо дома нашего проходил. Шарит он, шарит, что-то рыщет в снегу, ворчит. А сугробы за деревней большие, там ведь почти не бывает никого. По колено взрослому мужику, а мне и вовсе выше крыши. Потерял что ли он чего? А иначе какой чёрт может потянуть в такие сугробы?!

Надо помочь мужику, а то замёрзнет под самыми домами. Только к весне его и найдут.

К вечеру снег, подобно небу, в огненный цвет перекрашивается. Казалось бы, коснёшься него, а он и обжечь может. И обжигает ведь… только наоборот. Не хочу я в сугробы с головой нырять. Сяду на краю протоптанной дороги, подзову его.

–А-у-у-у-у…, - завыл я, одним глазом посматривая, - А-у-у-у…,

Мужик вдруг замер, выпрямился, огляделся вокруг, рукой от садящегося солнца прикрываясь.

–Ты чего скулишь, пёс? Помог-бы лучше…, - крикнул он мне каким-то обиженным или напуганным голосом.

–А с чем помочь-то? – спросил я в ответ.

Мужик постоял, подумал, оттряхнул колени от белой липучки, и вдруг как заплакал:

–Да я… душу потерял я… В снегу где-то она затерялась. Выпала…

–Душу, говоришь, потерял? Это дело частое, но поправимое.

Хочу - не хочу, а лапы запачкать придётся. Благо, природа одарила меня лёгкостью не только юмора, но и головы. Сугробы тушку мою держат, провалиться не дают.

Подхожу поближе к мужику, а у того уже кулаки замёрзли, не разжимаются. И сколько он тут ищет уже? Час, аль два?

–Найдём мы твою душу. Где ты потерял её?

Мужик огляделся кругом, осмотрел свои тропы, что натоптал, и пожал плечами:

–Не знаю я. Тут где-то...

–А чего ты тут делал, что она у тебя выпала?

–Душу и искал… Что ещё тут делать можно…

Странное дело вырисовывается. Ничего, разберёмся!

Видимо, мужик ещё и ружьё посеял. Когда я из будки посматривал за ним, он с ружьём-то был. Потому-то и потерял душу! Кто-ж в здравом уме оружие с собой носить будет? Оно с душой не ладит. Та сразу высыпается, как порох чует.

Бродили мы так вдвоём по снегу, пока мужик совсем не задубел, на колени свалившись, сам себя обнимая. У него уже и лицо не двигается. Замерло в обиде на весь мир и таким-же осталось. Только слёзы по щекам всё текут и текут.

–Иди-ка ты, мужик, домой. Я душу твою найду, если сам не околею, - махнул я на него хвостом.

–Да не найдёшь ты ничего. Ты-ж и в следах своих разобраться не можешь, блохастый! – фыркнул тот, но послушался.

Встал он, да так и побрёл, сам себя обнимая.

Ох уж эти бездушные... И как он умудрился в таком сугробе то…

Только скрылся мужик из виду, как гляжу - опять следы. Опять собачьи. Ведут куда-то по полям, к лесополосе. И пахнет от них точно также знакомо. Может, их хозяин и утащил душу? Своей у него, видно, нет, вот он чужие и ворует. Пройдусь-ка я туда, авось найду чего!

А деревня всё дальше. Так за холмом и скроется. Небо уже малиновое, солнце в снежной долине почти растворилось. Не видать его. Только лучи последние выглядывают, суются меж голых деревьев.

Это всё красиво, конечно, да вот только холодно. Ну ничего, мне, считай, последний рывок остался! Чувствует моё собачье сердце, что цель близка!

Впереди два степных орла кружат. Кажись, тоже на следы смотрят. Или на меня…

Орлы в наших краях суровые – собаку утащат. Я б и сам не поверил, если б не увидел. Нет, со мной такого, конечно, не бывало. Да вот только у соседа напротив тоже малышка белая жила, как облачко выглядела. Всё мы с ней перенюхивались через забор, шептались. Но в один миг гляжу я на её двор из будки, а сверху что-то тёмное летит. Облачко ходит вокруг яблони, места себе не находит... опасность чует. А потом… как же это быстро было… чёрное нечто как устремится вниз! Я и глазом моргнуть не успел, как смотрю, а оно держит в когтистых лапах облачко, да улетает прочь. Малышка и поскулить не смогла, сразу на тот свет… Вот, как бы со мной сейчас подобного не случилось. Зима – время голодное. То несчастье весной было, когда еды невпроворот. А сейчас, когда птица голодает неделями, не по себе мне как-то…

Благо, лесополоса уже прям перед носом. Там и укроюсь, пока пернатые не отвяжутся. И следы эти между деревьями юлят, будто их хозяин оторваться хочет, запутывает меня.

Ох, сколько же тут валежника! Сухие старые стволы, что попадали друг на друга. А меж всего молодые деревца, что уже выше, да ещё не крепче. Трудно им жить среди мёртвого старого валежника, что грибком да мхом порос. Эх-эх-эх….

Пришлось мне пробираться сквозь этот завал, да вот только беда случилась там, откуда не ждали. Пока я на молодые деревья смотрел, следы-то пропали! Я морду вниз, а под лапами только свои собственные. Развернулся, пошёл обратно, а там тоже мои. Что-ж я… тупик ничейным следам нашёл?

А бывают-ли ничейные следы? А бывают-ли мужики бездушные?

Что за чёрт? Потерялся я, вот что! И куда теперь? В обоих сторонах лес, а между ним поля заснеженные. По своим-же следам хотел пойти, так не могу! Нет их больше. Оборвались, стоило в лесополосу зайти. Орлы крыльями всё замели, в ловушку загнали.

Замёрзну я тут, ох замёрзну…

Не оставалось мне ничего путного, как силы свои беречь, на пень усевшись. Буду думать, как дальше быть. Деревня-то прям впереди, как на ладони. А пройти к ней не могу! Не ходят тут прямыми тропами зимой – нельзя! Надо свою найти, как Крамол бы сказал – персональную! А её нет нигде... Сейчас как вьюга завоет, запоёт… Не хочу, чтобы она меня отпевала.

Уже луна поднялась. Смотрит на меня совиными глазами, потешается.

–Чего смеёшься?! Смешно тебе? Как солнце покажется, вот тогда посмотрим, кто смеяться будет! – заголосил я, задрав морду кверху.

Нет, нельзя так. Воплями и обидами я тут ничего не добьюсь, особенно от неё. Надо подобрее как-то…

–Милая луна, помоги пожалуйста! Взмахни своими совиными крыльями, покажи путь! Осмотри округу своими совиными глазами, найди собачьи следы! Их тут немного. Всего одни, и те – не мои…

–Угу! - ответила мне луна, переминаясь с лапы на лапу, чтоб не замёрзнуть.

–Да не умею я «угу»! Могу завыть, это попроще, - ответил я, сам переминаясь с лапы на лапу.

–Угу! – согласилась луна.

«Давай, пёсик, пой! Пой мне жалобную песенку!»

Ну я и набрал полную грудь воздуха. И начал выть, что было сил. С такой жалостью, такой грустью, что самому тоскливо стало. А луна смотрит, наслаждается. Ей то всё одно – представление забавное. Что замёрзну я – комедия; что найдусь – комедия.

И всё же красивая она, луна! Налюбоваться не могу. Так и хочется выть для неё. Глаза её синие, бездонные, переливаются морозной светлостью. Смотрит она на округу, не моргает. Точно знает, что ночью единая хозяйка здесь. Наверное, видит, как бабка моя с ума сходит, ищет меня. А может и не ищет. Сдался ей такой охранник, что из дому сбегает?

Тут-то мне и место – в заброшенной лесополосе. Привели меня ничейные следы, чтоб тут остался, да не мешал никому. Ни воронам, что из снега драгоценности достают, ни ворюгам котам, ни детям, что катаются наперегонки, ни одичалым дворнягам, ни бездушным мужикам, ни родной бабке-хозяйке!

Кто-то по снегу шоркает. Почти беззвучно, словно босой. Лёгкий снежный скрип, да хруст веток выдают его. То дальше, то ближе. Ветер бродит?

Оглянулся я, да никого не увидел. Прячутся. Если прячутся, значит боятся. А мне их бояться? Холода я больше боюсь. Уже кости трещат.

–И чего вы все столпились вокруг меня?! Нравиться смотреть, как душа тело покидает? Идите тогда к мужику, он расскажет каково это! - загавкал я во всё горло, что ветки затряслись.

Нет, нельзя на месте сидеть. Пойду обратно в деревню. Прям через сугробы. Иначе пропаду я тут. Лучше сгинуть на пути к цели… чем сидеть на месте.

Вьюга завыла… Зубы стучат под её пение. Снег глаза застилает. Куда иду – чёрт его знает.

Ох, и угодил я в историю! Да кому сдались эти следы?! Прошла бродяга какая-то возле дома, а я как дурак в погоню за ней! И стоило-ли оно того, спрашивается?! И следы потерял, и сам потерялся!

Пурга всё сильнее заметает. Заметёт меня до утра, никто и не сыщет, если искать вообще будут. Кому нужен пёс, который даже за двором следить не умеет? Бабка-хозяйка не глупая у меня, она найдёт более умную собаку, а я так и останусь тут…

Шагаю я из последних сил, как вдруг чуть не врезался во что-то. Тяжёлое, слегка светится голубым сиянием. И так тепло возле него… Присмотрелся, так ведь это сани! Оставили детишки сани, забыли поди. А это чего там на них? Да ну! Глазам не верю! Душа!

Этак оно получается..., дети у мужика душу своровать хотели, а сани с ней потеряли! Ну, мне это только в радость. Забрался я на деревянное основание, отдышаться возле тёплой души прилёг. А от неё пахнет так… странно. Порохом что ли. И теплом. Душа у человека всегда тёплая. Оттого без неё он и летом мёрзнет. Надо вернуть мужику. Без души он совсем в эту зиму околеет. Не переживёт. Только вот мне-б сначала отогреться, да кусочек захудалой куриной ножки… Уже пол дня не ел. Ох и скучаю же по той варёной косточке, за будкой припрятанной! Погреюсь чуть-чуть и дальше пойду. Тут у саней верёвочка есть. За неё зубами ухватился, да потащил. Тяжеленые такие! Больше меня весят.

Вдруг что-то тёмное над головой пролетело. Огромная тень, которая, казалось, навсегда меня в вечную ночь отправит. Я от испуга глаза зажмурил, зарычал, коричневатые уши прижал. Как упадёт что-то на сани, я чуть с них не свалился. Смотрю, так это знакомая моя: луна собственной персоной! Глядит на меня своими лупоглазыми глазами, крыльями размахивает.

–Ты чего народ кошмаришь?! – зарычал я.

–А ты? – эхом ответила мне луна.

–А я-то что? Я ничего и не делал такого. Смотрел на всё со стороны, а когда попытался во что-то ввязаться… вот что вышло…

Да чтоб ещё хоть раз я из своего двора вылез?! Никогда! Если живым доберусь до дома– из будки неделю высовываться не буду.

–Неправильно ты, пёс, в дела ввязываешься, - угукнула луна, спрыгнув на снег.

Глаза у неё такие жуткие. Голубые, бездонные…

–А откуда ты знаешь, как правильно? – прищурился я.

–А я всё знаю, пёс, всё знаю.

–Раз ты у нас такая знающая, может, дорогу подскажешь?

–А вон там могилки начинаются, - луна указала крылом вперёд, повернув свою пернатую голову.

Я посмотрел в ту же сторону, но ничего кроме заметающей всё на своём пути метели не увидел. Да и зачем мне могилки? Я к живым хочу.

–А ты вот прям всё знаешь? Правда или врут? – поинтересовался я, потащив душу вперёд.

Луна слегка качнулась, от неожиданности взмахнув крыльями. «Угу!» - сердито сказала она, от холода прыгая по ручкам саней.

–Спроси у меня чего-нибудь.

Что я хочу знать? Вернее, какой вопрос должен быть, чтобы луна на него ответила? «Вернусь-ли я домой?», «Ищет-ли меня хозяйка?», «Чьи были следы?»... Точно!

–Луна, а чьи были следы, по которым я шёл? – сильно сжимая верёвку саней зубами, спросил я.

Та наклонила свою голову, посмотрела на меня как на дурака, и подумала несколько секунд.

Ну не тяни, говори же!

–Вот если домой вернёшься, тогда отвечу.

Вот же стерва! У меня тут жизнь на кону! Возможно, я последние минуты доживаю, а мне не дают даже правду узнать! Ну ничего... Если выберусь, я этой пернатой устрою взбучку!

–Тогда скажи хотя-бы, не поздно-ли мужику душу возвращать?

И снова глаза вылупились, словно насмехаясь. Ох и гордая она больно! Не люблю таких…

–Помер твой мужик. Уж лет двадцать в земле лежит, - внезапно ответила пернатая, - Пошёл на охоту зимой, так и потерялся. С концами.

Вот оно как выходит... Значит, не нужна душа ему более? Это-ж с кем-же я по сугробам тогда рыскал?!

–Стой, собака ездовая! – бесшумно взмыла луна в воздух, взмахнув огромными крыльями, перелетела меня и приземлилась на что-то.

Пригляделся я и вижу, что чуть в могильную плиту лбом не врезался. Смутная ситуация получается. Это-ж как далеко занесло меня?! Могилки-то совсем на другом краю деревни должны быть. Я что, вокруг обошёл её? Чертовщина, не иначе!

Луна смотрит на меня сверху вниз, крылом куда-то указывает. А я вижу, что недалеко горит что-то разноцветным пламенем. Вокруг темно, только ночь да вьюга, потому даже огонёк свечи хорошо видно. Это-ж кто ночью на кладбище придёт? Оставлю-ка я сани, а сам пойду проверю. Может, помогут мне, если это люди там.

Луна не пошла за мной. Так и осталась на каменной плите сидеть, ночь контролировать. Как-то жутко мне без неё. Мало-ли кто по ночам к мёртвым приходит? Да ещё и в такую метель… В такую-то погоду хорошая хозяйка собаку из дома не выгонит.

Затих я, значит, выглядываю из-за дерева, а над одной из могил тень нависла. Большая такая, шумная. Ворчит что-то, приговаривает. А на столе, что рядом, маленькая ёлочка горит, наряженная. От неё-то и свет. Присматриваюсь получше и узнаю в тени, в шубу укутанной, старуху курносую, с которой никто не общается! Я её ещё днём видел. Шастала она под нашим забором, на куриц поглядывала голодными мышиными глазами. Даже не знаю, удивляться мне, аль нет? В конце концов кого я ещё мог тут встретить кроме этой ведьмы?

Сидит старуха черноглазая, на могилку смотрит. Губы её шевелятся, а из-за вьюги не слышно, что говорит. В руках кусок хлеба держит, взгляд от потрескавшегося памятника не отводит. А ёлочка рядом так умиротворяюще светится... Отчего-же она светится? Да там свеча рядом стоит. От её пламени игрушки маленькие искорки и отражают. Так и переливаются то красным, то зелёным, то голубым или жёлтым.

Подойду хоть поближе. Главное, чтоб не заметила. Больно хлеб в её руках аппетитно выглядит. Может, урву кусок? Снег под лапами, как предатель, скрипит от каждого шага. Зайду-ка я за спину, да под столом металлическим спрячусь, на котором ёлочка стоит.

Бабка курносая сидит, держит в одной руке хлеб, что от снегопада подсырел уже, а в другой маленькие часики на верёвочке, и поглядывает то на них, то в сторону деревни нашей. И поёт. Красиво поёт, но грустно. Тихо так, будто из последних сил. Вдруг как зыркнет на меня! Я аж замер. Взгляда злого не отводит. Убрала часы под шубу и потянулась рукой ко мне. Ну вот и всё. Хана мне, как благородному псу, что просто шёл по следам…

Большая сморщенная рука легла мне на голову. Думаю, сейчас свернёт шейку и дело моё с концом, стану я завтрашним завтраком. Каково было моё удивление, когда она за ухом чесать стала. От неожиданности даже отмороженный хвост завилял.

–Замёрз поди? – закряхтела старуха, - Ну держи, вот, кусочек буханочки, поешь, согрейся.

Отломала она почти половину. Там этого хлеба и без того мало было, но каким-же он тогда показался мне вкусным! Слегка кисловат, старый, как сама зима. Видно, раньше сухарём был, да размяк.

–Спасибо, старуха, не ожидал! – поблагодарил её я, сев рядом.

–Чего ты там скулишь? Не понимаю я тебя, - проворчала она и глянула вновь на часы, - Скоро уже… скоро. Ты-ж Любавина псина. Чего сюда забрёл? Верно, потеряла она тебя, да?

Никто меня не терял. Я сам потерялся!

–А я вот, с последним родным человеком праздничек отмечаю, - продолжила карга, положив руки на колени.

Это с кем это? С могилой?

–Помер муженёк мой двадцать лет назад на охоте... Так и осталась одна... Скоро рядом лягу... Я тут каждый праздник провожу... Не с кем мне больше.

Вот оно как… я-то думал, что она злодейка какая. Про бабку эту много страшилок рассказывали. А на деле…

Она снова часы высунула и со скамьи встала. Та аж разогнулась от облегчения. Только когда мы отвлеклись, я понял, что вьюга прекратилась. Вот, теперь всё видно кругом! И домики видно, и лесополосы проклятые, и всё старое кладбище.

Люди чего-то собираются на улице, выходят, смеются. Всё больше и больше их! А затем вдруг бабах! Я и с места подпрыгнул. Всю округу красным светом осветило. И снова бабах! Уже жёлтым. И снова, и снова, и снова. Грохот такой стоял, что уши гореть начали. Всё небо ночное осветилось так, что видно было, как луна, взмахивая крыльями, кружит вокруг. А с деревни крики слышатся. Радостные! Хохот, да песни. И блёстки сияющие всюду! И огни!

Пока видно всё, побегу-ка я скорее домой!

Со всех лап ломанул. Про всё забыл. И про боль в костях замёрзших, и про голод, и про холод. Да и про усталость. Просто бежал что есть мочи, пока гром разноцветный гремит. А старуха страшная так и осталась с муженьком своим праздник отмечать.

И вот, стою я перед домом. Бабка-хозяйка не встречает. Все окна потухли, как будто и нет дома никого. Только луна на воротах сидит, пялится на меня.

–Ну что, видишь? Вернулся я домой! – гавкнул я на неё, гордо встав на задние лапы, - Скажи, чьи следы были! Выполняй договор!

–Твои, мохнатый дурачина! – засмеялась пернатая, - По своим следам ты шёл! А как метель поднялась, заметать их начало.

Как это… по своим? Быть такого не может! Неужто я такой дурак, что сам себя кругами водил?

Вдруг снова взрыв. Опять небо красками озарило. Но этот раз был последним. Луна опять крыльями взмахнула, так и скрылась, когда огонь потух. Только глаза голубые видно было, и свет от них, блестящий на снежной поверхности. А я остался один вместе со своей глупостью.

И с бабкой курносой не попрощался, и душу на могилах оставил с санями. Дурак я всё-таки. Ну, какой есть…

Метель почти весь забор замела. Подхожу к своей щели, через которую вылез, а она сугробами завалена. Как быть-то? Только в ворота биться. А ничего не остаётся.

Подошёл я к воротам и начинаю выть во всё горло.

–Открывай, хозяйка! Мороз на улице!

Вдруг в одном окне свет загорелся. Потом и в другом. Вскоре слышу, как дверь на улицу скрипнула. Счастью моему не было предела! И сердце собачье забилось быстрее, и отмороженный хвост завилял. Открывает ворота бабка-хозяйка моя, слезами заливается, от счастья на руки меня берёт, да в дом тащит.

–Вернулся Шиша! Живой! – плакала она.

Затащила меня внутрь, полотенцем протёрла хорошенько, снег с шерсти струсила. Я уже и на ногах стоять не мог. Упал прям на пороге, пока она меня не плед между шкафом и стеной не уложила – в самое тёплое место дома!

Коты, что тоже на ночь под крышу забежали, вокруг ходят, принюхиваются, переговариваются. Что, уже забыли меня? Шиш вам! Я живее всех живых! Правда… хвоста не чую.

Даже Крамол выполз из-под одеяла на кровати.

–Явился, когда ждать перестали! – фыркнул он сонливо и недовольно, разинув зубастую пасть от зевка, - Нагулялся, неугомонный?

–Нагулялся, кошак, нагулялся… На всю жизнь, чтоб её не путало, нагулялся…

Бабка-хозяйка ах светится от счастья. Подошла ко мне снова с миской в руках, прям перед носом поставила. Гляжу, а в миске жареная куриная ножка!

–Шиша, где-ж ты пропадал-то, разбойник? – нагнулась она, за ухом почёсывая.

Где-где… в разных местах я бывал. Разный народ видел. Носа теперь на улицу не высуну, пока не отогреюсь. Больше не полезу в одиночку гулять. Выпрошу поводок.

К чёрту всё.

Так я, собственно, и вернулся домой, победив свою глупость. Кто мне только не повстречался там, за деревней... И чего я только не пережил…