Собачьи черепа

Глава 1

В детстве самым могущественным существом на свете для меня был дед. Никого более величественного я не видел и даже представить себе не мог.

Кадровый военный, он по набору ушел в Красную Армию в тридцать шестом году, а вернулся в родную деревню только в сорок шестом - уже в офицерском звании. В мирной жизни он до последнего служил начальником нефтебазы. Но даже будучи уже в годах, дед все еще был силен и крепок, и никому не давал спуску. Думаю, на всем селе не было более уважаемого человека. О его воле и авторитете доходчиво пояснит простая история, как он разок утихомирил запойного соседа. Мужик, допившись до чертиков, с ружьем гонял вокруг дома свою жену. Дед просто подошел и сказал буяну пару слов - тот покорно отдал ружье и поплелся домой.

Бабка его просто обожала. Даже в преклонном возрасте, после многих десятков прожитых вместе лет, в ней еще чувствовались восторг и робость молодой девушки перед харизматичным фронтовым ветераном - рослым красавцем-офицером. Она и сама как-то говорила, что ей в свое время несказанно повезло. В деревне где выгребли практически всех мужчин, из множества девиц - и моложе, и красивей - он выбрал именно ее. Так что мужу она старалась никогда открыто не перечить, и прощала ему очень и очень многое.

Умер дед когда мне было пять лет. Тогда я еще жил у мамки в городе, и в деревню меня отвозили только на лето. Приехав в очередной раз, я никак не мог осознать что дед умер. Меня не убеждали слова, на меня не произвела впечатления могилка на кладбище. Этот чахлый глинистый холмик с шатким крестом никак не ассоциировался у меня с дедом. Его голова была под самым потолком, в один его сапог я мог залезть обеими ногами, его ладонь была больше моей головы, а пальцы твердыми как железо. Разве мог такой человек уместиться под кучкой грязи?

Потом я, конечно же, узнал как помер дед. Поддатым он пошел на блядки в соседнюю деревню - зимой, на лыжах, в сильный снегопад. Сбившись с пути свалился с обрыва холма и сломал ногу. Когда он выбрался к людям - проползши несколько километров по глубокому снегу - нога уже была сильно обморожена. А когда началась гангрена, резать ее дед не дал - и ни у кого не хватило воли его убедить. Так и умер.

Но это я узнал потом, лет в девять-десять, когда уже жил в деревне постоянно. А тогда еще я, возле могилки, спрашивал бабку - что значит умер, как дед мог умереть? А та только и сказала - ушел в снег... И тихонько заплакала. Мне же живо представилась картина, как огромная фигура удаляется исчезая в снегопаде - и этот образ был таким убедительно живым, что накрепко засел у меня в голове.

***

В хозяйстве дед с бабкой кроме коровы и кур держали еще кроликов, несколько коз и собак. Из их пуха бабка пряла и вязала теплые вещи на продажу - это было очень хорошим подспорьем. Особенно ценились вещи из собачьего пуха, поэтому дед долгое время держал целую псарню - сразу четверых собак. Их купали из шланга и вычесывали специальной чесалкой. А я радостно в этом участвовал, подружившись с собаками. Когда мне было три года, я почти не вылазил из их загона - играл с ними и, как говорят, даже засыпал в собачьем клубке.

Но так было в советское время, когда местный совхоз процветал, и никаких проблем с кормом не было. А с началом девяностых деду, как и многим другим на селе, пришлось резко сократить поголовье домашней скотины. В четыре года, когда я вновь приехал в деревню, меня встретила уже только одна собака. Осталась только самая молодая, по кличке Жуля. До прочей домашней скотины мне дела не было, я даже и не сразу заметил что нету больше коровы и половины коз. Но собаки были моими друзьями, и я приставал к деду с бабкой - куда они делись? А мне говорили в ответ - ушли собаки, в лес ушли.

Конечно же я пошел их искать - мне запрещали одному ходить в лес, хоть он и начинался всего за сто метров от дома. Я убегал тайком, пока никто не видит, и получал за это потом хворостиной но ногам. Но все равно продолжал искать в лесу собак - заходя все глубже, все дальше от нахоженных тропинок. И однажды нашел, почуяв противный приторный запах. Я тогда перепугался и убежал, спрятавшись и просидев до вечера на подлавке в сарае, где хранили свежее сено. Это не моя собака висела на дереве - мои были совсем рыжие, а у той был черный бок. Но я понял куда ушли собаки.

Снова на то место в лесу я пришел только на следующий год, уже после того как помер дед. На той ветке где висела собака болталась только короткая бечевка из грубого капрона. А под ней - присыпанная прошлогодней листвой кучка. Когда я ее чутка разгреб, то увидел облепленный мусором и шерстинками череп. Я выковырял его палкой из ошметков расползшейся шкуры, присел на корточки, и долго рассматривал как зачарованный, не обращая внимания на застарелый гнилостный запах. А потом закатил назад и присыпал листвой как было - ведь это не моя собака. Не моя, и не деда.

В то лето я снова стал искать собак. Ходил по лесу с палкой, шевырялся под каждым подозрительным деревом - и нашел их во множестве. В здешних краях не один только дед разводил собак на пух. Отношение было соответствующим, собака - такая же скотина как и всякая другая в хозяйстве. Старых и больных собак было принято вешать. Поэтому я нашел целую кучу собачьих черепов: и свежих, еще белых; и посеревших, с пятнами плесени; и совсем старых, вовсе позеленевших от времени. Те из них, что казались мне знакомыми, я нес домой - где прятал, выкладывая рядком в лопухах что росли вдоль забора.

Я натаскал целую прорву черепов, и притащил бы еще больше, если бы бабка их не нашла. Надавав мне лещей, она все их сгребла в мешок и повыкидывала на задах огорода - подальше в крапиву. Некоторые я все же собрал, упорно излазив все крапивные заросли - остальные осенью передавил трактор, что вспахивал огород. Те же черепа что я спас, я спрятал подальше в лесу, в укромном месте - в большой яме на склоне холма, оставшейся от вывернутого с корнями дерева.

***

Когда мне было лет семь, местный совхоз окончательно разорился. Мне, конечно, до этого не было никакого дела. Что мне до взрослых дел - мелкому пацану которого привозят на лето к бабке. Но для деревни это было ужасное бедствие. Многие семьи снимались с места и подавались куда глаза глядят. За пару следующих лет деревня наполовину опустела. Дома стояли заброшенными, с заколоченными окнами и выломанными дверьми. Люди продавали все что можно и уезжали, бросив все что не могли забрать с собой - в том числе и собак. Тощие и зашуганные они бродили по деревне, гонимые отовсюду.

Одной из моих обязанностей было выводить коз на прикол. На поляну за садом, на межу вдоль огорода или возле дороги - где трава гуще. Весь день, одуревая от жары, они крутились там на веревке вокруг вбитого мною колышка, или, расковыряв дерн лежали поджав ноги в свой ямке, на прохладной земле. В полдень я приносил им ведро воды, попить, а вечером выдергивал расшатанный кол и гнал домой. Бывало что какая коза вырвала кол из земли и прибегала в родной сарай, в прохладу - тогда я гнал ее назад, и приколачивал на новом месте.

Поэтому когда козы начали истошно орать, я сразу побежал проверять в чем дело. Вывернув из-за угла забора я увидел как трое собак - ухватившись зубами за бок, за шею, за ногу - повисли на козе пытаясь ее завалить. А та брыкалась и тащила их за собой, хрипло крича. Я тут же сам завопил во весь голос, и кинулся в дом, зовя старшего брата - который тоже проводил лето в деревне.

Но брат и сам уже бежал из дому с ружьем в руке - мчался так развевались патлы и вился следом ружейный ремень. Добежав до края межи он припал на одно колено, вскинул ружье к плечу, прицелился и выстрелил. Две собаки кинулись наутек, а третья, странно припадая на задние лапы, поковыляла за ними следом.

Коза, все еще в ужасе, бегала вокруг колышка пытаясь сорваться с привязи - волоча за собой кишки из разорванного брюха. Брат выдернул кол и она кинулась домой, запинаясь, наступая на собственные потроха. Крикнув мне освободить двух других, брат побежал следом. А я, сняв с привязи коз, и посмотрев как они драпают волоча за собой веревки - пошел в ту сторону куда ковыляла подстреленная собака.

Кровавый след бы не очень заметным, просто редкие капли на траве, но идти далеко не пришлось. Собака доползла только до кустов у дороги. Не очень большая и очень тощая, с облезлой черно-рыжей шерстью, она лежала на боку вытянув длинные тонкие лапы и мелко часто дышала, хрипло поскуливая на выдохе. Я бросился домой и начал приставать к бабке с братом - пытаясь сказать что там собака умирает, там у дороги, умирает собака! Но меня не слушали - они возились с козой, еще живой но уже заживо выпотрошенной.

Поле недолгих приготовлений, козу забили. Брат перерезал ей горло, и вдвоем с бабкой они разделывали ее до самого вечера. А я держал тазики, носил эмалированные ведра и большие плошки, куда козу рассортировали по кускам. В тот день я узнал что кровь - когда ее очень много - ужасно неприятно пахнет.

***

В девять лет меня оставили в деревне. Меня просто не забрали назад в конце лета, вот и все. Мать больше мне могла нас прокормить в городе. Брат, закончивший училище, оказался предоставлен сам себе, а меня оставили на попечение бабки. Так я вдруг остался жить в деревне насовсем, и стал ходить в местную школу. Ходить было далеко, почти два километра. В любую погоду, по разбитой дороге - осенью в непролазную грязь, зимой с утра в темноте, как ночью.

Той зимой одичавшие собаки начали сбиваться в стаи и нападать на людей. Взрослые люди могли отбиться самостоятельно, а вот дети нет. Нас в школе инструктировали не ходить меньше чем по трое, но разве дети всегда слушаются? Укусы и порванные штаны были обычным делом, меня тоже кусали. Но вот одного второклашку подрали так что он угодил в больницу. Ему порвали связки на ноге, так что он потом всегда сильно хромал. После этого местные мужики сговорились устроить большую облаву на собак.

Снега в деревне выпадало очень много. Заборы заносило так что их не было видно, дома заметало по самые окна, а низенькие сараи утопали в снегу по крышу. Дорогу чистили грейдером, и выглядела она как коридор - справа и слева стены снега вдвое выше моего роста. На пустыре от переезда до моста этот коридор тянулся почти на километр - а вокруг снежное поле. Сюда их и загоняли.

Возвращаясь со школы, возле переезда я увидел одну мертвую собаку - она лежала прямо посреди дороги, вмерзнув шерстью в кровавый лед на укатанном снегу. Следом валялась еще одна. Дальше еще, и еще. Я поднялся по снежному отвалу и встал на гребне, прикрывая глаза варежкой от слепящей на солнце белизны снега. По обе стороны от дороги расходились борозды, заканчивающиеся темными пятнами. Собаки пытались спастись, отчаянно барахтаясь и увязая в глубоком рыхлом снегу, пока их не настигал выстрел.

Десять, одиннадцать, двенадцать... Я считал, считал, и сбился со счета. Мертвые собаки были и за мостом, и у поворота на мою улицу лежала одна. Загонщики убивали всех встреченных собак, без разбора. Раз не на дворе - значит бесхозная. Всех хозяйских собак что осмеливались высунуть нос на улицу бездомные уже давно растерзали.

После той зимы бродячие собаки почти исчезли с села. Редко-редко когда можно было увидеть меж заборов худющую зашуганную тень, шарахавшуюся от людей.

***

Пока дед разводил собак, они все обитали в небольшом загоне пристроенном к сараю. Жили они прямо на улице, зимой у них не было никакого убежища, кроме небольшого навеса, вроде козырька - это чтоб пух был гуще. На ночь их выпускали по двое, размять лапы и постеречь хозяйство - одну в сад, другую во двор. А когда собака осталась одна, ей объединили охраняемую территорию, сделав лаз со двора в сад.

Когда дед помер, загон разобрали а собака повадилась лазать под крыльцо, откуда бабка ее то и дело гоняла длинной палкой. Бабка собак не жаловала, считая скотиной бестолковой и прожорливой. Кормила она Жулю плохо, шугала по поводу и без, и вообще - держала только потому что так заведено. Куда ж без собаки на дворе.

Я, конечно же, не оставлял друга в беде. Таскал ей тайком куски со стола, а поселившись в деревне, и взяв на себя заботы по уходу за этой скотиной - увеличил порции еды вдвое. Соорудил ей и будку из ветхого развалившегося сундука с обитой жестью крышкой - старинного ларя для хранения вещей. Будка получилась что надо - только потому бабка и не возражала. Этакая ладная будка добавляла престижа хозяйству, такой и похвастаться не грех.

Я много возился с Жулей. Варил тюрю из зерна пополам с комбикормом, сдабривая ее нутряным жиром. Купал из шланга с жестяным рассекателем. Расчесывал специальной расческой - вроде грабелек, с редкими зубцами из затупленных гвоздей - чтоб шерсть в колтуны не сваливалась. Вычесывал пух чесалкой, похожей на щетку из мелкой сталистой проволоки. Этот пух бабка потом пряла, мешая пополам с козьим, и вязала "носки из собачьей шерсти" - товар редкий, дефицитный.

Понятное дело, собака меня обожала, всегда крутилась рядом и готова была пойти следом куда угодно. Бабка выпускать ее со двора не велела, но я все равно то и дело тайком брал Жулю с собой погулять. Мне за это часто попадало, но разве можно отказать, когда тебе заглядывают в глаза и теребят лапой?

Как-то ранним летом, когда мне уже стукнуло десять, я поперся на рыбалку. Жуля увязалась следом, и я, плюнув на все, взял ее с собой - рассчитывая что хороший улов рыбы смягчит бабкин гнев. Бабка, конечно, предупреждала меня о течке, но я благополучно все пропустил мимо ушей. Вот, пока я сидел и тупил в поплавок, собака бегала по округе и делала все что хотела - примчавшись только когда я начал звать ее домой.

Бабка меня, конечно, как следует выпорола чилиговой хворостиной по ногам. По жопе она не била чтоб я мог сидеть, по спине тоже, чтобы мог лежать - а вот по ногам отхлестала так что они все были в тигровую полоску. Тогда она пригрозила мне, что если народятся щенки - топить я их буду сам. А я и согласился, сам не зная на что подписываюсь.

Осенью, когда Жуля ходила уже совсем брюхатая, бабка припомнила мне обещание - и я, в подтверждение своих намерений, заранее выкопал могилки для щенков. Рядком, на штык лопаты, как лунки для картошки. Восемь одинаковых ямок на задах сада, вдоль забора - там где я когда-то прятал собачьи черепа.

***

Щенков народилось ажно десять штук. Один родился мертвым, и я закопал его в отдельной могилке, в начале ряда. Еще одного я упросил бабку оставить, сказав что знаю кому его можно пристроить. Я врал - мне просто очень не хотелось оставлять Жулю совсем без детей. Бабка разрешила мне выбрать, и я долго сидел на корточках у сундука - приоткрыв крышку, и разглядывая бестолково ползающих слепых кутят.

Когда бабка пришла с ножницами, я достал самого большого и молчаливого, который быстрее всех добирался до титьки. Свою скотину мы всегда метили отстригая ей кончик уха - делая маленькую полукруглую лунку. Бабка защипнула двумя пальцами мягкое ушко и чинула ножницами. Щенок жалобно запищал, закряхтел, и я тут же сунул его назад - под нос к встревоженной мамаше. А потом сидел и смотрел как она вылизывает пострадавшее чадо. У нее на ухе была такая же метка. Счастливая метка.

Прошла пара дней, а я все так и ходил вокруг да около. Бабка меня не ругала и не грозилась, только все пеняла да упрекала - мне что, самой за тебя все делать? Я ей не доверял, опасаясь что она просто утопит всех скопом, не глядя швырнув в воду - как топила котят. Поэтому, выслушав очередную порцию попреков, сжал зубы и пошел. Приготовил лопату, зачерпнул в чане ведро воды. Составил все рядом, у наружной калитки сада. Пошел к будке, достал первого попавшегося щенка, что спал ближе в лазу. Отнес его, недовольно кряхтящего, к ведру и бросил в воду.

Слепой щенок, всего в ладонь длиной, даже не думал тонуть - он молча деловито загребал лапками, подняв нос над водой. Я не знал и не хотел знать, сколько он может так проплавать - я опустил ему на голову ладонь, погрузив в холодную воду. Гладкая мокрая шерстка скользила - он крутился, выскальзывал из-под руки, сучил лапами норовая всплыть. Тогда я прижал его ко дну и надавил, вытеснив из легких воздух, поднявшийся мелкими пузырьками. А когда он перестал шевелится - вытащил из воды и отнес к могилкам.

Уже положив его в ямку и взявшись за лопату, мне почудилось будто щенок зашевелился, закряхтел. Я долго-долго стоял и вглядывался в него, опершись на черенок лопаты. Потом все же закидал землей. Наверное, это воздух возвращался в легкие с таким звуком.

Следующий день я пропустил, не сумев себя заставить, и пошел только через день. Утащил еще одного щенка у беспечной мамаши, быстро отнес к ведру, бросил в воду. В этот раз я не долил воды до края, зато зачерпнул еще одно ведро полон. Его я опустил сверху, в ведро с плавающим щенком, наглухо придавив его. Постоял, подождал минут пять - чтоб уж наверняка. Потом слил воду, отнес и закопал в следующей могилке.

Бабка сетовала на меня что я дурень - нет бы сразу всех утопить и не мучаться. Но я только головой мотал - не могу. Уж лучше так, понемногу. В следующий раз я пошел только через два дня, и унес сразу двоих щенков. А потом даже через три дня, еще двоих. Бабка только головой качала - не тяни, кутята прозреют, как будешь им в глаза смотреть? Но я отмалчивался, я и так делал все что мог.

Может собаки и не умеют считать, но когда щенков стало вдвое меньше, этого трудно не заметить. В следующий раз Жуля рычала на меня, не подпуская к выводку. Пришлось отвлекать ее едой, занеся миску в открытую кладовку напротив. Когда она забралась туда, я закрыл дверь на засов. Торопливо достал еще одну пару, привычно проверил нет ли у кого метки, и унес в сад. Когда я вернулся и отпер кладовку, собака тут же кинулась к будке и сунула туда нос, будто пересчитывая. А потом залезла внутрь и весь день просидела там, враждебно зыркая и никуда при мне не отлучаясь.

Осталась последняя пара, но Жуля уже не велась на провокацию. Миска с едой стояла в кладовке не тронутая до вечера, покуда я ее не забрал. Только на следующий день, когда я поставил миску и отошел, затихарившись в сарае, она не выдержав вылезла и торопливо кинулась в кладовку. Я тут же выскочил и захлопнул дверь, но не успел запереть, как изнутри по двери грохнул тяжелый удар. Собачья туша была с меня весом, и пришлось изо всех сил навалиться снаружи - чтобы заколотив тугой засов запереть скребущую лапами и подвывающую собаку.

Последние кутята были уже вдвое больше только народившихся - крупные, пузатые, они больше не тонули в ведре. Тяжелым ведром с водой их просто приплющивало, задавливая насмерть. Щенки быстро растут. Еще через пару дней избранный счастливчик уже разлепил глаза. Он так и не увидел своих братишек и сестренок. Я их всех убил.

***

На мой день рожденья часто идет снег. Бывает, что он идет и раньше, но всегда тает. А вот тот что выпадает на мой день рождения, обычно уже не тает, оставаясь лежать снежным покрывалом. Под ним исчезает вся грязь, мусор и жухлые листья - все вокруг становится ровным, белым, чистым. Если на мой день рождения идет снег - для меня это самый лучший подарок. Тогда я выхожу на улицу и брожу как зачарованный, не возвращаясь пока совсем не замерзну.

В том году мне исполнилось одиннадцать, а снег так и не пошел. Всюду была опостылевшая мерзлая грязь, ветер гонял по ней пыль и бурые листья, трепал стебли сухих сорняков. Наступала зима, а не выпало ни снежинки. Я все ждал когда же он пойдет, но снег пошел очень поздно.

Щенку уже было наверное больше месяца, когда случилось происшествие. Я сперва даже и не понял в чем - сидел дома, когда услышал на дворе озверелый лай и дикий рев, какой можно услышать при собачьей грызне. В куриный лаз под воротами пролезла бродячая собака. Жуля туда не пролазила, а эта была такой тощей что просочилась. Бабка, первая подошедшая к окну, видела что та пыталась залезть в будку - но, конечно же, не сумела.

Наверное от отчаяния, чувствуя что не переживет наступающую зиму, бродяга хотела вернуть все назад. Убить домашнюю собаку и занять ее место - чтобы ее стали кормить. Но куда ей справиться с упитанной хозяйской собакой, к тому же защищающей потомство. Чтобы добыть труп бродяжки мне пришлось разбирать поленницу, за которую та забилась. Она была страшно истерзана - разорвано горло, живот, сломанная лапа болталась на шкурке. Я подцепил скрюченную замерзшую тушку багром для бревен и оттащил к помойке, где засыпал печной золой.

Жуле тоже крепко досталось. Шею защитила густая шерсть и широкий брезентовый ошейник, но морда была исгрызена в клочья, пострадал глаз, и передняя лапа была разодрана до мяса - так что шкура висела. Я пытался засыпать ей раны стрептоцидом, перебинтовать - но собака не давала себя трогать, злобно рыча на меня и щелкая зубами. Она только все зализывала и зализывала лапу, так что шерсть вся слиплась. Но ей становилось все хуже и хуже - морда спеклась сплошной бурой маской, глаз заплыл гноем. Через неделю она почти перестала есть - я по нескольку раз в день разогревал и выносил ей еду, но Жуля только чуть ее лизала. В воскресенье бабка подвела черту, сказав - не жилец Жулька, зря мучается. Отведи ты ее в лес.

Бабка выдала мне ружье и патрон с картечью. Перекрестила, пошептала что-то - и я пошел. Выманил собаку из будки - Жуля, пойдем гулять! Она долго ворочалась внутри, прежде чем вылезти. Подвязал ее на всякий случай куском веревки, повел к воротам. Но у крыльца она вдруг уперлась, стала тянуть назад. Из будки прибежал щенок - он так-то еще боялся выбираться, а тут выбежал, оставшись без мамки. Я подхватил мелкого на руки, дал собаке его обнюхать, и занес в дом. Дома я посадил его в загон к молочным козлятам. Бабка зашумела - куда собаку в избу тащишь! - но я не стал слушать, молча ушел.

В деревне, в сильный мороз собак принято запускать в избу. Так что все собаки знают - дома хорошо, дома безопасно. Жуля спокойно пошла за мной, медленно ковыляя на трех лапах. Шли мы потихоньку, еле плелись. Погода была ветренная и пасмурная, пока мы дошли до леса начал сыпать снежок - мелкий, как манная крупа. Мы уходили в лес, и чем дальше, тем гуще он шел, тем больше насыпало снега. Жуля уже еле брела за мной, а я все шел, и снега было все больше. Наконец, она уже не могла идти дальше - отстала, уселась на задние лапы. Ее пошатывало даже сидя.

Я подвязал свой конец веревки к ближайшему деревцу, и отступил на несколько шагов. Снял ружье с плеча, вытащил патрон из рукавицы, затолкав ее в карман. Переломил ствол, вставил патрон, закрыл, проверил. Повозился неловко взводя курок. Привстал на одно колено, уперся локтем в другое, уравновесив на руке ружье как брат учил. Приложился к ледяному прикладу щекой, прицеливаясь. Жуля все так же сидела смотря на меня, поджав лапу и покачиваясь, отрывисто дыша. Ствол мотало туда-сюда, мушка плавала. Патрон у меня только один, мазать нельзя. Я выбрал слабину спускового крючка и задержал дыхание, как вдруг собака задрала морду, коротко и гулко завыв. И тогда я дернул пальцем за спуск.

Подошел к лежащей собаке, опустился, упершись прикладом в землю. Жуля была уже мертва - умерла сразу. Я попал в шею - голова была неестественно запрокинута, с нее быстро натекала кровь, совсем черная на фоне снега. От лужицы тонким парком поднимался жуткий запах. Кровь, когда ее много, ужасно пахнет. Я в спешке начал орудовать прикладом, засыпая собаку шуршащими листьями и лесным мусором пополам со снегом. Это моя собака - она совсем рыжая, прямо под цвет палой листвы.

Я шел назад, по скрытой под снегом тропинке, возвращаясь по своим следам. Стало быстро темнеть, снег уже повалил хлопьями, застилая следы. Туда вели две цепочки следов, обратно - только одна. Я обернулся, постоял, глядя на плотную пелену снега позади. Потом пошел дальше, глядя под ноги и бормоча себе под нос - уходи в снег, уходи в снег...

***

Щенок вырос вместе с козлятами. Они втроем жили в отгороженном углу, рядом с печкой: вместе пили подогретое молоко из бутылки с соской, вместе играли, вместе спали. Козлята народились чуть позже, но росли даже быстрей, вытягиваясь вверх на тонких ножках-ходулях. Щенок часто кусал их за ноги - козлята подпрыгивали чуть не выскакивая из загона, лягались и бодали его в ответ своими безрогими головенками.

Когда эта банда подросла, и начала беситься так что того гляди развалят загородку - их всех перевели в сарай. Там для козлят был отдельный загон из досок, а щенок обосновался в пустующей козьей кормушке, где дрых сам по себе. Сперва я звал его просто "Мелкий", но когда тот стал уже доставать мне лапами до плеч, дал ему взрослую кличку - Друг.

Весной банду начали выпускать во двор, где они носились как угорелые, шугая кур и валяя все подряд. Чтобы мелкие не бесились, бабка велела посадить Друга на цепь, и козлята дразнили его прыгая вокруг. Скоро они научились забираться на крышу дома - с завалинки на поленницу, с поленницы на ветку липы, с ветки липы на крышу сеней - где бегали грохоча по шиферу копытцами. А Друг лаял на них снизу, пока я не притаскивал лестницу и не снимал бестолочей оттуда.

Летом я начал выводить козлят на прикол, вместе со взрослыми козами. Теперь настала уже очередь Друга прыгать и гавкать, дразня крутящихся на веревке козлят. Иногда я отводил их попастись, пощипать кусты вдоль опушки леса - но обычно ненадолго. Быстрее было надрать листвы в мешок и отнести им самому. У меня и без них хватало всяких других дел.

Зимой мы протапливали дом углем только в сильные морозы - уголь был в дефиците. Остальное время печь топили дровами, так что на мне была обязанность по заготовке дров. Мужики браконьерили в лесу, валя самые высокие деревья и продавая их на дрова. Спиленные ветки они бросали на месте - вот ими я и промышлял. Брал топор, пилу, веревку - звал Друга и уходил в лес.

В лесу я обязательно наведывался к яме на склоне холма. Спрятанные там черепа я аккуратно разложил полукругом, выровняв землю полочкой. По краям были самые старые черепа - позеленевшие, с выпавшими клыками и сухим мхом в глазницах. Ближе к центру лежали черепа помоложе - серые, в пятнах плесени, покрытые сеточкой мелких трещин. В центре лежал череп Жули - самый белый, самый свежий. У него была отколота задняя часть, так что он не лежал как все, а заваливался. Поэтому я подложил под него плоский камень и подпер сзади латунной гильзой.

Уходя я всегда засыпал черепа палой листвой, а возвращаясь - аккуратно их смахивал. Друг такого почтения к черепам не испытывал, валяя их своими неуклюжими лапами, норовя перевернуть носом а то и вовсе - схватить в зубы и убежать играться. За такое я трепал его за шкирку и стучал по носу пальцем, уча уважать своих предков.

У внешнего края ямы я нагреб кучу листьев, на которых сидел скрестив ноги. Друг смирно сидел рядом, или лежал в ногах свернувшись клубком. Я подолгу проводил так время - слушал шум леса и смотрел на черепа. А черепа смотрели на меня.

***

Из двух молодых козушек одна предназначалась на замену задраной собаками в том году, а вторая на продажу. Но к осени бабка передумала - ей не нравилось как кашляет старая коза. Бабка прикладывала ухо к ее боку, слушая как та дышит, и недовольно качала головой - хрипит. Так, вторую козушку тоже оставили себе.

Скотину всегда забивали по первому морозу - чтобы тушу можно было подвесить и облить водой, сохранив на зиму в ледяной корке. Раньше этим всегда занимался дед. Когда он умер, бабка приглашала резника. Тот брал дорого - бутылку водки и три кило мяса. В прошлый раз козу резал старший брат. Но сейчас его не было, был только я. Ничего, управишься - сказала бабка - большой уже стал! В самом деле, той осенью мне уже стукнуло двенадцать - по деревенским меркам считай взрослый.

У деда не было сыновей, поэтому он учил всему что знал своего старшего внука - моего брата. А уже брат учил всему меня. Так что я отлично умел точить косы, пилы, топоры, и всякий другой инструмент. В том числе и ножи - ножей надо было наточить три, разного размера. Сперва на грубом бруске, потом на среднем, потом доводить на нулевом - поливая водой и протирая тряпкой. Остроту я пробовал на ноготь - если не скользит, значит порядок.

Скотину забивали в пристрое сарая, где хранилось все необходимое. Козе заранее повязали на заднюю ногу веревку с проволочным крюком на конце. По массе коза была больше меня, так что бабка на всякий случай еще и привязала ее за рога к столбику - чего обычно не делалось. И все равно, когда нож чиркнув по шерсти взрезал горло, коза так взбрыкнула что я едва ее удержал. Заорав и забулькав кровью в глотке она билась как бешеная, едва не перевернув жестяной тазик для крови. С трудом удерживая голову за рог одной рукой, второй я пилил шею, пока лезвие не уперлось в позвонки.

Бабке одной не хватило бы сил поднять козу, поэтому за перекинутую через блок веревку мы тянули вдвоем - натягивая пока крючок не достал до скобы на стене. Голова все еще была привязана, так что шея надломилась под неестественным углом, расхлябив разрез откуда хлестала в тазик кровь. Отвязать голову я смог только когда коза прекратила дергать ногами и затихла.

Потом мы долго возились распяливая козу - продевая палку через прорези под пяточной костью - чтоб сподручней было шкуру снимать. Только после этого можно было приступать к свежеванию. Перов-наперво бабка надрезала вымя и сцедила оттуда все молоко. Жадно крутившийся около нас кот, получив свою плошку, торопливо принялся лакать розоватое молоко с плавающими черными шерстинками.

После того как сняли шкуру, бабка отправила меня прочь - иди проветрись, бледный весь! Я вышел на двор, одурело вдыхая морозный воздух. Завидев меня, Друг начал прыгать звеня цепью. Я подошел к нему и протянул перепачканные руки с пятнами крови, которые не успел вымыть. Пес с восторгом их обнюхал, и с удовольствием принялся вылизывать. Только когда он все вылизал начисто и сосредоточенно стал обнюхивать запястье, я обратил внимание на неглубокий порез. Из пореза все время сочилась кровь.

Шел снег и лесные тропинки совсем засыпало, но дорогу к яме я нашел бы и с закрытыми глазами. Снега нападало уже прилично, и пришлось повозиться, сметая его с черепов. Усевшись прямо на кучку снега, я снял рукавицу и расковырял успевший подсохнуть порез. Смочил палец и осторожно погладил собачий череп по передним зубам, размазывая быстро густеющую кровь.

Очнулся я когда уже начало смеркаться. Я сидел съежившись на дне ямы и почему-то совсем не чувствовал холода. Снег прекратился, но на меня его насыпало целую шапку. Я завозился, начал раскапывать кучу листьев под собой, пока не докопался до полого трухлявого корня. В нем была спрятана коробочка от часов. Я открыл ее онемевшими пальцами, убедился что звезда на месте, закрыл и убрал во внутренний карман, поближе к сердцу.

До кладбища было недалеко, всего километра два. Но пока я дошел уже начало темнеть. Пришлось попетлять между холмиками, чтобы отыскать могилу деда. Последний раз я был тут летом, когда мы с бабкой ее обустраивали. Я нарезал дерн снаружи кладбищенской ограды и носил к могилке, а бабка аккуратно обкладывала им холмик.

Могилу хорошо засыпало снегом, я долго его сгребал, чтобы очистить верхний квадрат дерна. Сам дерн тоже примерз, так что пришлось ковырять его по краям ножом, пока не удалось поднять весь пласт. Под ним я выковырял ямку, куда вложил коробочку от часов. Накрыл дерном, засыпал все снегом и ушел.

Дед никогда не рассказывал про войну. Он травил всякие байки и забавные истории, любил рассказывать про страну Болгарию, где довелось побывать. Но о самой войне не говорил ничего. У него было множество наград, которые ему иногда приходилось надевать, по особым случаям. Но всегда он носил только одну - орден Красной Звезды. Носил он ее отнюдь не так как носят награды, а пряча под клапаном нагрудного кармана. Брат говорил, что дед ее не снимал никогда.

Как-то копаясь в большой банке со старыми пуговицами, на самом дне я ее и нашел. Все остальные награды деда были заперты в большой металлической шкатулке, а эта красная звезда - почему-то закопана в пуговицах. Все дедовы ордена и медали были чистыми, блестящими - как новенькие. А эта вся исцарапанная и темная. Я долго разглядывал покрытый мелкой сетью трещинок, потемневший лак лучей, и тусклого затертого человечка в центре. Потом уложил звезду на ватку в коробочку от часов и отнес туда - в лес.

***

Я любил ходить на лыжах. Не бегать, и не кататься с горки, а именно ходить. Зимой на них я уходил гораздо дальше чем летом - за пятнадцать, за двадцать километров, и даже дальше - бывая в тех местах где никогда не был летом. Зимой все кругом скрыто снегом - пусто, бело и мертво. Зимой мир совсем другой.

Обычно я ходил на лыжах в воскресенье, или в будние дни после школы - если погода была хорошая. Но в ту зиму я стал уходить в снег. Когда начинался снегопад, мне тянуло туда - я одевался, брал лыжи и уходил. Бабка ругала меня, отбирала и прятала лыжи, но разве можно что-то спрятать от пацана? Я их находил и уходил тайком - возвращаясь уже затемно, весь обледеневший.

Бабка водила меня в церковь, где я стоял в духоте и ладанном кумаре, и терпел, пока вокруг меня топтался и бубнил поп. Конечно же это не помогло. Как начался следующий снегопад, я зачарованно смотрел в окно до самого вечера. А когда бабка задремала перед бухтящим телевизором - пошел в чулан, залез на старую тумбочку и осторожно достал из кошачьего лаза спрятанные от меня лыжи. Тихо оделся и тихо вышел. Бросил Другу припасенный кусок хлеба, чтобы тот не шумел. Затянул на валенках ремни лыжных креплений. Переступил заметенный почти доверху забор, и покатил. В след меня провожал Друг - заливистым лаем, переходящим в вой.

В снегопад легко заблудится в поле - когда вокруг один только снег, и сверху и снизу. Но если долго идти, всегда находится знакомый ориентир: дорога, лесополоса, речка, холм. В темноте и снежной пороше их бывает не сразу признаешь - приходится подходить в плотную и идти вдоль ориентира, пока не поймешь где именно ты сейчас находишься. Так я и провалился в овраг, двигаясь вдоль него - над крутыми склонами часто наметает козырек по два-три метра длиной, сверху кажущийся ровным и надежным.

В этом месте овраг был каменистым и глубоким - метров десять глубиной. А на дне его намело черте-сколько рыхлого сыпучего снега, в который я ухнул как в болото, с головой. Я потерял и лыжи с валенками, и палки с рукавицами - шапку не потерял только потому что ее уши были завязаны тесемками под подбородком.

Долго копаясь в сугробе, на ощупь я нашел-таки лыжи с пристегнутыми валенками. Одна лыжа сложилась пополам, лопнув в месте крепления, у второй обломилась передняя треть с загнутым носком. Толку от них не было, но по крайней мере я обул назад валенки, пусть и вместе со снегом. Доломав согнутую лыжу, я взял по одной половинке в каждую руку и опираясь на них пополз по рыхлому снегу. Упрямо, как маленький грейдер, оставляя за собой глубокую борозду.

Из оврага я сумел вылезти только через пять километров, у железнодорожного моста. Оттуда до дома было еще километра три. Домой я добрался уже под утро - от меня валил пар, рукава покрылись ледяной коркой, на шапке висели мелкие сосульки. Бабка, охая и бранясь, принялась меня раздевать и лихорадочно растирать спиртом. А на меня напала такая слабость и сонливость, что я просто упал на диван и отключился.

Проснулся я уже когда было совсем светло. За окном ясно светило солнце, и в голове было ясно и пусто. Меня слегка знобило, но под пуховым одеялом было тепло и хорошо. Я вытащил из-под одеяла онемевшие руки, и при солнечном свете разглядывал странные фиолетовые пятна на подушечках пальцев и на тыльной стороне ладоней. Бабка, чутко дремавшая на стуле рядом, проснулась и начала что-то бухтеть и причитать, прикладывая руку мне ко лбу. Я только рассмеялся - да ладно, все заживет, вот увидишь! А бабка, услышав это, отпрянула и начала истово креститься.