Сны сатаны

Глава 1

Сны сатаны

Рассказ

1

Лёнчик очнулся и непонимающе пошарил по сторонам взглядом. Было темно, но, если он действительно «вы­плыл», скоро должно рассвести. Он все­гда вставал точно за час до рассвета, когда не пребывал в запое: внутренние «ходики» никогда ещё его не подводили.

Вот и сейчас что-то из глубины вла­стно толкало его: «Пора, поднимайся!», но Лёнчик сдерживал себя, пытаясь разо­браться в том хотя бы, где он находится. Главное, чтобы не в тюрьме и не в больнице.

В голове какой-то вязкий ком, он ничего не соображал. Кто-то сопит рядом. Вроде бы, она, Зойка – «маруха-зама­ра­ха», боевая подруга серых дней и белых мышей, то бишь ночей. Значит, всё в порядке, и в самом деле пора принимать вертикальное положение. Заодно и убедимся.

Он спустил ноги с дивана, с трудом разогнул подкашивающиеся колени и побрёл туда, где должна была находиться кухня. Точно, она. Лёнчик включил свет и огляделся. Да, замараха, ничего не скажешь. Повсюду валялись залапанные пустые бутылки, в раковине до самого крана грязная посуда, на столе остатки еды. Испуганно шарахнулись врассыпную оживлённо шевелившиеся кучки тараканов. На Зойку было не похоже, в общем-то. Видимо, под конец не удержалась и тоже, с ним вместе, вошла в «затяжной прыжок».

Кажется, в этот раз он впервые докатился до белой горячки. Серые, потом белые мыши, бесовщина и прочая дребедень... Лёнчик сел на табуретку и сжал ладонями голову. Мучила жажда, хорошо бы чайку соорудить. Наверно, есть где-нибудь заварка, надо поискать по тумбочкам. Впрочем, вряд ли. Вечера два они так чифирили с кем-то, кого Лёнчик уже не помнил, а может, и вообще не знал, что какой там чай!

Он, в принципе-то, никогда не бывал буйным, хоть и старался в периоды подобных «затмений» по возможности нигде на людях не показываться, а тут что-то кричал, кидался к двери, рвал на себе одежду и плакал, плакал. Гонялся по комнате за чертями, какие-то они были совсем маленькие, не больше мизинца, видимо, других по его душу не нашлось, но как тараканы - из всех щелей таращились, рожи корчили. Один особенно наглый, шустрый попался, Лёнчик часа полтора пытался согнать его с люстры – кажется все три плафона разбил.

Врут, наверное, люди, когда говорят после загула: не помню, убей бог, ничегошеньки не помню. У него, во всяком случае, по-иному было: какие-то очень яркие куски (и кусков таких множество), а вот полную картину и в самом деле не восстановить. Да и зачемутруждаться – всё другие расскажут, те, кто видел его со стороны. Интересно, сможет ли Зойка что-нибудь вспомнить?

Надо бы немного перекусить, заставить себя, но что толку: тут же обратно всё вытошнит. Ладно, как там говорится: время – деньги. А без денег что человек? Букашка! Раньше он не верил этому - теперь знает точно. «Пора, Лёнчик! Праздники кончились, начинаются суровые будни». Он поискал сумки и вздохнул с облегчением: хоть их не пропили и никто не стащил. Сумки были потрёпанные, невзрачные, но специально прошитые внутри перегородками для бутылок, ни сантиметра лишнего места.

Он тихо затворил за собой входную дверь, хотя знал: Зойка - из пушки пали над ухом – часов до десяти даже на другой бок не перевернётся.

2

Выйдя из подъезда, Лёнчик наконец почувствовал, что совсем очухался. Донимала сухость во рту, тело ломило, но в голове уже была полная ясность. Даже излишнее возбуждение: руки тряслись, хотелось двигаться, говорить. Он похлопал себя по карманам в поисках курева. Куда там! Ладно, вот тебе и первое испытание: не «стрелять» и до «бычков» не опускаться, первую копейку – на сигареты, но пока не сшиб её – терпи.

Рассвет вот-вот должен был наступить. По шоссе удобнее было добираться, но не хватало ему нарваться на патрульную машину с ментами, лучше дворами как-нибудь.

Пора, пора выплывать. Ему было страшно. Раз он дошёл до такого состояния, дальше может случиться что угодно. Вроде как чёрт пригрезится, он на него с ножом – а на полу та же Зойка в крови плавает. Или ещё что-нибудь в том же духе.

Как же с ним такое могло случиться? Со всеми бывает? Но он не такой, как все. Он Лёнчик, Лёнчик Акимото. В прошлом Акимов Леонид Алексеевич. Бывший инженер. Бывший муж, отец, неплохой семьянин. Бывший человек. Диплом с отличием, ни одного опоздания на работу. Кого это сейчас колышет? Деньги, только деньги мерило всему. Интересно, если бы он так думал прежде, может и не разошлись бы они с женой? Нет, Ирину честными, «горбатыми» деньгами всё равно было не удовлетворить. В сравнении с тем, что хапают начальники цехов, директор завода, любые деньги для неё – лишь жалкие гроши. Всё равно бы она пилила его, как та старуха из сказки. Господи, что с людьми только произошло? Ненависть, потерянность, зависть – как будто бы других чувств никаких и не осталось на свете.

И всё-таки деньги... Без них ему точно не выплыть. С деньгами он Лёнчик, Лёнчик Акимото, без денег просто плесень, даже не дерьмо. Почему Акимото? Да чёрт её знает! «Мы с ним были косые-косые, ну как япона мать!» Или вот даже стишок про него сочинили: «Встретил утром Акимото – не попал ты на работу!» Да, у Лёнчика водились «шуршики» и тем, кто отдавал долги, всегда можно было у него призанять.

Раньше... это раньше он думал: дно есть дно и уж если ты туда сверзился, то и не рыпайся. Нет, всё не так на самом деле: «дно» бездонно, не только там, наверху, есть седьмое небо, есть и здесь восьмое и даже десятое дно.

Это раньше ему казалось, что здесь он никому не будет нужен, полностью свободен. Как раз наоборот, там, в прошлом, никто не обращал на него внимания, здесь же он просвечивался неустанно пучеглазым тысячеоким чудищем. Менты, эти проклятые менты - прежде они не удостоили бы его взглядом, а тут буквально охотились за ним. Ещё бы, Лёнчик не какая-нибудь мразь, у него-то найдётся, чем заплатить за вытрезвитель, да можно и так пошмонать – куда ему жаловаться? А сколько любителей выпить на дармовщинку, просто завистников, ворья из тех, что шестерят на зонах, а здесь королями себя преподносят. Даже какой-нибудь чурка, образина чернозадая, и тот норовит втереться перед самым его носом, оттеснить в сторону, будто он не человек совсем, а пустое место.

Чёрт знает, почему он в этот раз сорвался, ведь он редко бывал в запоях. Может, оттого что сын, увидев его, мимо прошёл, застыдился, даже не поздоро­вался. Может, ещё что-нибудь. Какой смысл вспоминать? Важен не повод, важно, что потом произошло.

«Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт! Очухивайся, Лёнчик! Очухивайся, “тормозить” нельзя!» Он и так выбивался из графика. А расслабляться, запаздывать не было никакой возможности. Нет, он ещё поборется. Как там у Гончарова Обломов разглагольствовал: «Другой...». Нет, он, Лёнчик, не «другой». Пусть не по Обломову, пусть он давно уже не Акимов Леонид Алексеевич, а Лёнчик Акимото, но Лёнчик, ниже – ни-ни!

Чёрт-чёрт-чёрт! Нет, у него ещё пока остались мозги. Ладно, потом про запои, что сейчас делать, было предельно ясно: нужно собрать денег хотя бы на мешок картошки. Ну, ещё, чтобы контролёрам сунуть в зубы на электричке, там, в «белокаменной», менты хитрые, с утра его тревожить не станут, подождут, пока он хотя бы полмешка продаст, иначе придётся «натурой» брать, а там, в ментовках, и так уже у них, как овощехранилища. Но его и в «столице нашей Родины» уважали – гоняли, но не забирали: платил он аккуратно и не торгуясь. Разве что какая-нибудь сволочь заведётся на участке, так ведь всегда можно сменить район.

Нет, мозги он ещё не пропил, да и лето сейчас, летом только если наипоследний дурак пропадёт. Пусть сначала самый крайний вариант – бутылки, дальше – больше. День-два, и он выправится, если только эта шалава Зойка не наделала долгов. Было так раз, с другой, правда, «марой». Ему даже «счётчик включили», недели две он никак не мог выпутаться. С тех пор поумнее стал, понял, что из него маленького такого «кабанчика» хотели сделать. Здесь, внизу, всё как у больших людей, только в микроскопическом, до смешного искажённом виде.

По сути, он бомж: к жене в квартиру ведь не попрёшься, но так даже лучше, сколько мужиков на его глазах из-за квартир поисчезало. Нет, он и здесь на плаву старался держаться: выбирал какую-нибудь бабу, только-только к пивнушкам скатившуюся, и сходился с ней. С бабой всё проще: и постирает, и пожрать сготовит, да и заразу не подцепишь. С бабой всегда просто, если есть хоть какие-то деньги, а без денег он никогда не бывал.

Пора, пора включаться в работу. Главное сейчас в скорости, в том, чтобы нигде не углубляться, только по «сливкам», только по «сливкам», и как маятник: тик-так, тик-так, туда-сюда. Вот и первая, третья по степени удачливости, из любимых его помоек, к первым двум он, считай, опоздал. «Чёрт, какой же день сегодня?» Этого он не помнил, а день очень важен. Вот если бы воскресенье или хотя бы понедельник. Остались ведь ещё чудаки, которые работают.

Сюда-то он пришёл как раз вовремя: рассвет только забрезжил. Но рассветёт очень быстро, мешкать нельзя. В его распоряжении буквально десять, в лучшем случае пятнадцать минут. Место было удачное: от домов в небольшом отдалении – с одной стороны какой-то склад, с другой будка дворницкая, ещё – гаражи самостройные. Конечно, за неделю и тут какой-нибудь самозваный «хозяин» мог объявиться, но вряд ли: здесь обычно Федя заправлял, дворник, с утра к контейнерам никого не подпускал. Злой, как пёс, а ещё хуже баба с ним – Клавка, бывший штукатур со стройки, язык как бритва. Лёнчик вообще на обострения идти не любил, да и вообще предпочитал поменьше «светиться». Как только появлялся кто, он тут же уходил. Днём проще, если баки не опрокидывать, мусор не разбрасывать, никому ты не нужен, но днём лучше по электричкам пошастать или возле палаток у вокзалов. Хорошо хоть со сдачей бутылок нет проблем.

Шесть баков здесь, все на месте. Полны, даже с верхом, да и мусор вроде бы сухой. И никого вокруг. Кажется, улыбаться начала ему фортуна, хорошая примета: как день начнётся, так он и сложится. Лёнчик покрутился сначала вокруг баков, заглянул за кирпичную ограду: не все люди козлы, не все стараются разбить «посуду», чтобы никому не досталась, не все бросают её как раз в тот контейнер, что погрязней. Сумки набрались быстро, и можно было даже и не упорствовать дальше, но всякий вариант надо отрабатывать до конца. Лишнее можно где-нибудь и припрятать поблизости, а пока он пристроил в кустах добычу, чтобы не засвечиваться с ней и, надев перчатки, быстро прошёлся по верхам. Да, живут же люди, ему бы так! Интересно, какое сегодня число месяца? Должно быть, как раз получка. Дело шло споро, но Федя, Федя вот-вот должен был появиться.

Лёнчик сделал уже было шаг в сторону от последнего, шестого контейнера, как вдруг углядел в нём краешек мешка. Нет, удача и вправду в тот день была фантастической. Уж он эти мешочки хорошо знал: внутри там то, что сдать невозможно: сплошь жестянки и склянки из-под дорогого импортного пойла, однако сами мешки совершенно новые, полбутыля за такой, особенно если на рынок отнести, обеспечены. Он трясущимися руками развязал рогожку, даже тесьма была та же, знакомая, и потянул за дно, чтобы всю эту дребедень в тот же бак высыпать. Однако на сей раз мешок оказался непривычно тяжёлым.

Лёнчик вздрогнул, оглянулся тревожно. Вот так его тёпленьким взять, а внутри расчленёнка, голова-то вряд ли, ну а что-нибудь из других частей тела – пожалуйста. С ним никогда не случалось, Бог миловал, а ребята рассказывали. А тут ещё Федя, Клавка-то обычно позже приходит. Одним словом, неприятностей не оберёшься. Нет, уж лучше ноги в руки, от греха подальше. И всё-таки...

А вдруг что-то другое? Он тогда век себе не простит. Медлить, однако, нельзя было. Лёнчик попытался прощупать содержимое мешка и вздохнул с облегчением: вроде бы на расчленёнку не смахивает, было бы помягче да либо пятна сверху, либо внутри полиэтилен. Ладно, надо брать, а там видно будет. Лёнчик потянул вверх дно мешка, из него тотчас вывалился большой и тоже новёхонький рюкзак. «И это вполне, вполне сгодится!»

Он быстро взметнул рюкзак на спину, ещё раз огляделся в испуге, потом нашарил в кустах сумки и на мгновение задумался, куда ему теперь идти. Проще всего к Зойке, скинуть «товар» и дальше за работу, чего утру пропадать, столь удачно начавшемуся? Но достучишься ли до неё, до Зойки, в таком её состоянии и в такую рань? Разбудишь соседей. Да и рюкзак - что там в нём? Придётся тогда с Зойкой делиться. Нет, лучше ей, пожалуй, не знать. Надо покумекать, осмотреться. Спешить, суетиться в таком деле совсем ни к чему.

У него были свои места заветные. Там в кустах, у ограды детского садика, как раз канавка хорошая.Положить туда добытое, забросать ветками - и снова на охоту. Конечно, кто-то может и проследить, перехватить добычу, но в этом месте такого с ним пока не случалось. Лёнчик быстро прошмыгнул между домами, пристроил сумки в канаве, посмотрел на скинутый наземь рюкзак. Чёрт бы его побрал, этот рюкзак. На что он может пригодиться? Слишком новый, добротный, будет смотреться на нём, как на корове седло. Впрочем, это сейчас у него, Лёнчика, вид как у пугала, а в Москву с огурцами или капустой в самый раз будет. Вот только что там внутри?

Лёнчик помедлил: что если?.. Была у него такая мечта. В самые отчаянные минуты она поддерживала его, выносила на поверхность. Сколько раз он крутил в голове разнообразнейшие варианты сценария. Вот он только на подходе к какой-нибудь помойке, и вдруг бандиты, в масках, возможно на машине, спасаются от преследования, бросают в мусор туго набитую сумку и удирают дальше. Он, Лёнчик, выжидает, пока погоня промчится мимо, достаёт эту сумку, перекидывает её небрежно через плечо и удаляется как ни в чём ни бывало. А в сумке пачки денег, глядишь даже и доллары. Ограбили какую-нибудь сберкассу.

Он сжигает свою одежду, чтобы его не вычислили по приметам, одевается с ног до головы во всё новое. Тратит деньги осторожно, не привлекая внимания. Устраивается на работу, со временем покупает квартиру. Нет, с Ириной он всё равно не сойдётся, но сыну, Вадику, будет помогать. Хорошо помогать. Чтобы и институт, и всё остальное как положено. Начнётся новая, нормальная жизнь. И он снова станет человеком. И больше не будет пить. И ещё та девчонка, Ленка, если у него будет квартира, они поженятся. У него будет семья, нормальная семья. Деньги ворованные? Да плевать на это! Лишь бы ему не засыпаться. А уж он постарается не засыпаться, только бы Бог послал ему такую милость, самому-то не выкарабкаться.

Он долго оттягивал момент, так не хотелось разочаровываться! Какие уж там деньги, хорошо хоть рюкзаком осчастливили. Наконец медленно стал развязывать тесёмки. Камуфляжная куртка, либо целиком костюм – чудеса продолжаются. Он развернул было куртку – великовата, но сойдёт вполне... и остолбенел: прямо у его колен тускло зеленела выпавшая граната.

Волосы на голове у Лёнчика встали дыбом, весь сжавшись, боясь шевельнуться, он ощутил, как поползли вдоль хребта у него холодные капли пота. И казалось, вот-вот кто-то тронет его тихонечко сзади за плечо и с ехидцей спросит над ухом: «Ну что, очень любопытно?»

Минуты две он простоял так, в позе суслика, затем сознание постепенно начало проясняться. Что он, в самом деле: чека на месте, значит можно и не бояться! Теперь он раскладывал содержимое рюкзака медленно, с крайней осторожностью. Штаны к куртке, но если бы только штаны. Два пистолета «ТТ», запасные обоймы к ним, ещё пять гранат и две бомбы, из них одна с часовым механизмом, другая с дистанционным взрывателем. И всё тщательно переложено, упаковано. Силён товар! Вот тебе и доллары! Лёнчик присвистнул, но тут же зажал рот ладонью. Если его сейчас здесь прихватить, не отбрешешься, на адвоката денег нет, лет пять схлопочешь как минимум. Что за жизнь! Что же ему так «везёт» в последнее время?

Он вытер со лба испарину, только сейчас заметив, что постоянно озирается по сторонам. Что делать? Обратно туда же находку, в мусорный бак? Но народ уже зашевелился - кто-нибудь обязательно заметит его, вспомнит потом, тут ведь не кило картошки. Да ещё Федя проклятущий, чёрт бы его побрал. Здесь прямо и оставить? А пройдутся если по дому напротив? Наверняка какая-нибудь бабка - божий одуванчик мучится бессонницей, смотрит неотрывно в окошко, давно уже его заприметила? В речку бросить, в пруду утопить? Кто-нибудь подорвётся, или пацанам каким-нибудь, не в меру любознательным, в руки попадёт. Думай, думай, Лёнчик, есть у тебя ещё мозги? Сунуть в рюкзак опять эти финтифлюшки и... куда? Дальше куда? В жизни его только бабы выручали. Благо, баб этих у него сейчас... К Вике, конечно, к кому же ещё!

Он подхватил сумки и снова потянулся дворами, старательно избегая вылезать на проезжую часть. Вдруг менты... Впрочем, ну если даже менты. Пусть попробуют забрать его на свою шею. Что потом останется от их машины? Лёнчик совершенно отчётливо представил себе, как подходит к нему какой-нибудь салажонок, только после армии, с наглой ухмылкой: «Эй, ты, алкашидзе, поди-ка сюда!» И как он сунет ему в руки гранату с вынутой чекой, и в глаза, в глаза ему посмотрит. «Что же ты, пацан, такой шустрый, а наложил сейчас в штаны?» Сволочи, нет чтобы бандитов ловить, а только и смотрят, где бы пасть набить, коты зажравшиеся. Впрочем, мать ведь у этого пацана, девушка, а может, и жена: свой пацанёнок уже. Чем он виноват? Что он может сделать с бандитом-то? Если такая уж у нас бандитская власть? Куда ему вообще идти при такой безработице? Надо же как-то кормиться, семью содержать.

3

Вика долго не открывала дверь, наконец просунула в щель заспанное лицо в последней попытке от Лёнчика отделаться.

– Генка спит. Чего тебе? На бутылку, что ли?

– Да я вроде бы у тебя никогда не занимал.

– Кто знает, может уже докатился?

– Нет, Вика, я вернулся.

– В который раз?

Она хотела было захлопнуть дверь, но Лёнчик успел вставить в проём ногу.

– Соседей разбудим. Я на минутку, ладно? Давай поговорим.

Напоминание о соседях подействовало: Вика нехотя распахнула дверь, отстранилась.

Провела его в кухню. Села на табуретку, зевнула,зябко запахнула халатик.

– Ну, говори, что ты хотел сказать?

– Викуша, ты не обижайся. Ну, я долго отсутствовал... так получилось.

– Однако ты наглец. Как будто я тебя не видела с очередной твоей замухрышкой, это же помойная яма, «за стакан» девочка. Может, ещё прикажешь после неё спать с тобой?

Лёнчик помялся.

– Ладно, Викуся, я виноват, конечно. Сорвался, еле вот выкарабкался. А спать тебе со мной вовсе не обязательно. Я просто вещички свои у тебя оставлю, а вечером заберу.

Вика вздохнула, поостыла немного.

– Вещички-то хоть не краденые?

Лёнчик разозлился.

– Ладно, нет, так нет, хватит шутить!

Он поднялся, вскинул на плечо рюкзак.

Вика поняла, что перегнула палку.

– Хорошо оставляй. И не строй из себя обиженного, сам виноват.

– Исправлюсь, вот те крест, – беззлобно пообещал Лёнчик.

Выскочив за дверь, Лёнчик наконец почувствовал в себе прежнюю уверенность. Да, времени много потеряно, но что-то ещё можно наверстать. Закончив с бутылками, он поработал пару часов на разгрузке, ему отдали должок, к вечеру в карманах ветер уже не гулял. Камуфляжку он продал. Никаких камуфляжек, хотя вещь, конечно, соблазнительная. Лучше, чтобы его в таком виде не примечали, слишком он известная личность. («Слышь, иду - и вдруг Акимото в защитке, не поверишь, прямо Рэмбо, япона мать!»). Всяко может быть: всплывёт где-нибудь рюкзачок этот в сводке. Нет, бережёного Бог бережёт.

Куда теперь? К Зойке? Неплохо бы, но нельзя надолго оставлять без присмотра заветный рюкзачок, а к Зойке с ним заявиться – тюрьма верная. Куда ещё можно пойти? Нет, только Викуся и остаётся, проклятая Викуся, Вечная женщина, как ни крути, а все дороги ведут не в Рим, как везде принято, а именно к ней.

Деньги - расцеловать бы того, кто придумал эти шуршунчики. Лёнчик купил торт, бутылочку финской клюквенной, двухлитровку «Доктора Пеппера», пиво «Монарх». Но этого было мало для примирения, он прихватил одну видеокассету и пару аудио, из тех, что Генке особенно нравились. Размягчить Вику легче всего было через пацана. Денег не осталось даже на трамвай, да когда он на нём в последний раз ездил с билетом-то?

Войдя, он первым делом выложил покупки на кухне и сделал вид, что торопится уходить.

– Ну ты и лис! –Вика расхохоталась – Тактика питекантропа, но действует безошибочно. Психолог, ничего не скажешь.

Лёнчик развёл широко руки в стороны и шутовски бухнулся на колени.

– Я же от чистого сердца, Викуся. Прости меня, подлеца!

– Ладно уж, оставайся, – вздохнула Вика. – Но только до утра! Потом чтобы больше ноги твоей здесь не было.

– Ясно, ясно, Викуся, яснее некуда, до утра, только до утра! – засуетился Лёнчик. – Утром, как нечистую силу, ещё до рассвета, словно ветром сдует. А что, картошечки свежей, жареной, не найдётся у тебя? Можно с огурчиком. Весь день маковой росинки во рту не было.

– Понятно, только скинь ты своё барахло помойное, знаю, что в перчатках, как аристократ, работаешь, но всё равно. Господи, в ванну скорее, как же от тебя несёт! Иначе никакой картошки! Забудь!

Клюквенную Лёнчик не стал, хотя любил очень, только пива стакан себе и позволил. Смотрел на раскрасневшуюся Вику даже с некоторой завистью.

– Что, сорваться боишься? – спросила та с насмешкой.

– Боюсь, – кивнул Лёнчик, – веришь, в этот раз до чертей допился. Никогда такого не было, ты же знаешь. Люстру разбил, из посуды что-то.

Вика так и прыснула от смеха, затем посерьёзнела.

– Лёнчик, это конец. Дальше либо тюрьма, либо психушка.

– Знаю. Но что делать?

– Жить.

– А как жить?

– В смысле «где»?

– Нет, в смысле «как»?

Вика пожала плечами.

– Ну, тут я тебе ничем не помогу.

– А кто поможет?

– Ты же мужик, кто тебе должен помогать?

– Мужик...

По глазам Генкиным он видел, как доволен тот кассетами. Такая малость для счастья нужна пацану. Они с Викой допоздна смотрели видео, потом она постелила ему на раскладушке. Лёнчик тут только почувствовал, как он устал, за день набегавшись, но спать ему, конечно, не дали. Больше чем на полчаса Вику не хватило, она проскользнула к нему в темноте, разлохматила голову.

– Пойдём ко мне!

Но и усталость прошла, тело налилось сладостной истомой: ванна, картошечка с огурчиком, теперь вот Викуся – много ли человеку надо?

– Сто раз зарекалась, – лениво запоздало сокрушалась Вика, – так ведь и СПИД, и сифилис, любую заразу можно подцепить. Не разберу я тебя, Леонид: то придёшь, то уйдёшь. Чего душу травишь? Уж иль к тому, иль к другому берегу… Да, наверно, это я во всём виновата: мне бы отшить тебя раз и навсегда. Я ведь молодая ещё, вполне могла бы выйти замуж по новой. Ну, не получилось один раз, так не все же мужики – сволочи. Дать объявление в газете, глядишь, какой-нибудь завалященький нашёлся бы и по мою душу.

Она замолчала, покосившись, не спит ли он. Но он лежал молча, с открытыми глазами.

– В принципе, я тебя понимаю, Леонид, просто так на душе у тебя. Ты ведь не за себя, ты бы не пропал, - за других больной... Я и сама во многом не могу разобраться: вроде бы, и интересней, и свободней жить стало и нет этой унизительной беготни по магазинам, денег мало, но не в них дело. Просто грязно, гадко, мерзко, душа оплёвана. Вроде бы чем не жизнь, а ничего не надо, ничего не мило; такое впечатление, как будто это не явь, а сон, кошмарный, грязный, мерзкий и гадкий сон. И только один такой сон кончается, только просыпаешься с облегчением, что всё позади, что ты проснулась, как наваливается новый кошмар, ещё более грязный и гадкий. И можно с ума сойти: неужели не будет конца этому, неужели на эту мразь и грязь уйдёт вся оставшаяся наша жизнь?

Он не ответил, только молча придвинул Вику к себе. Она уткнулась ему в грудь и тут же уснула.

А он почему-то долго не мог сомкнуть глаз. Ладонь продолжала ощущать ребристую тяжесть гранаты. Что могло заставить этих ребят в спешке рядом с домом такой груз выбросить? Это ведь не ерунда какая-нибудь, игрушки серьёзные. Пистолеты, гранаты – ещё куда ни шло, а вот бомбы такие, не самоделка, наверное, сумасшедших денег стоят. Да и за деньги достать не просто – при очень большом желании вполне можно отследить, откуда дровишки. Не надо быть специалистом, чтобы понять такие вещи.

А может, это как раз те же деньги? Та удача, о которой он мечтал в последнее время? Бог смилостивился. Ведь если это хорошо продать, то деньги получатся немалые. Впрочем, на квартиру всё равно не хватит, а тогда какой толк: всё равно разлетятся, сколько ни насобирай, он уже не один раз в этом убеждался. Хотя... почему не хватит? Квартиры бывают разные, можно комнатку, самую захудалую, в коммуналке, застолбить, да и ещё поднабрать, главное, чтобы стимул был. Вот только кому продать? Не встанешь же с таким «товаром» на рынке?

Тюрьма. Никогда ещё он не подходил так близко к этой черте, за которой, по его понятиям, кончалась жизнь. Говорят, и там жить можно, но можно ли там остаться человеком? До сумы он, Лёнчик, уже докатился, значит и здесь немного осталось? Собственно, а на что он надеялся? Всё не сразу, всё по ступенечкам: сначала бомж, затем алкаш, первый запой, теперь вот черти стали мерещиться - что дальше? Рано или поздно либо цирроз печени, отёк мозга – сколько его знакомых так уже сгинуло, либо перед смертушкой очередные какие-нибудь адовы круги. Как-то в электричке он ехал рядом с двумя мужиками. Одеты были более или менее чисто, не совсем уж бомжи, однако чувствовалось - из тюрем не вылезали. Но никакой «романтики», бравады. Разговор, как ни странно, шёл вокруг того, есть ли у кого какой угол, а есть ли у такого-то телевизор, а вот у этого даже холодильник, но главным образом – как и где можно найти хоть какую-нибудь работу. Лёнчик был потрясён тогда: он вдруг увидел, что он не перед чертой, а, по сути, давно пересёк её. Дно есть дно, это на небе не сажают, а здесь, на дне, только шаг в сторону сделай.

Да, риск большой, конечно, но есть ли у него другой какой-нибудь шанс? Шанс на что? Вновь стать человеком? Но разве сейчас он не человек?

Внутренний «хронометр» сработал безотказно. Лёнчик встал, на привычном месте нашёл свои сумки. Одежда была тоже на месте, но выстиранная, выглаженная.

Викуся выглянула из кухни.

– Иди поешь чего-нибудь.

Лёнчик замялся.

– Да я не хочу.

– Ладно, ладно, не опоздаешь ты на свою «работу», мне же не впервой тебя снаряжать.

Он поковырялся в яичнице, затем ощутил проснувшийся голод. Поел быстро, плотно. Надо бы побриться, но бритва там осталась, у Зойки. Всё там осталось, хорошо, хоть сумки забрал. Вернётся ли он к ней? Вряд ли. Надо бы что-то подыскать другое. Если уж баба скатилась до такого, лучше не рисковать.

Вика положила на стол деньги.

– Слушай, мне тут зарплату дали сразу за три месяца. Я знаю, что иначе ты чуть ли не неделю будешь раскручиваться. А так можешь сразу начать.

Мысли у Лёнчика лихорадочно заработали.

– Я отдам, – пробормотал он, – с процентами даже отдам.

– Да уж пожалуйста, – пожала плечами Вика, – иначе мы с Генкой с голоду помрём.

– Я быстро отдам... – кивнул Лёнчик, соображая, что ему теперь делать.

– Побриться прежде всего, – вздохнула Вика, – одеться чуть поприличнее. Но у меня по-прежнему как раз то, что ты не любишь, что мой бывший впопыхах восемь лет назад оставил.

Лёнчик поморщился, качнул головой, но потом спохватился.

– Телеги нет, тележка у Зойки.

Вика пожала плечами.

– Ну, это уже твои трудности. Я спать пошла.

Да, это его трудности. Он брился медленно, тщательно, выигрывая время для размышлений. Нет, к Зойке он не пойдёт: Зойка ломоть отрезанный. Значит, либо призанять где-нибудь тележку, заплатив за прокат, либо батрачком «двугорбым», верблюдом то бишь, к кому-нибудь за ставку либо за процент.

4

Через пару дней тележка у Лёнчика уже была своя, собственная, потекли денежки. На рынках он не бывал, поближе к метро выгоднее было обретаться. И вопрос, куда определить содержимое рюкзачка, так и не сдвинулся с места. С «чёрными» если связаться? Так ведь «кинут», свои тоже могут «кинуть», а то и «сдадут».

– Привет, Акимото, зазнался, не узнаёшь! Когда за вещичками-то придёшь? -Во рту Зойкином зияла свежая пробоина – двух передних зубов как не бывало, но улыбалась она так, что от глаз виднелись только щёлочки.

Как это она поднялась в такую рань? Видимо, жажда допекла. Или специально пришла, чтобы его отловить? Лёнчик покосился на начинавшие прибывать легковушки. Зевать нельзя было: перекупщиков таких, как он, хватало, упустишь момент – и «товар» мимо носа уйдёт или пропустишь раннюю, удобную по времени, электричку. Потом не наверстать.

– Привет, чего тебе?

– Что же ты так ушёл, даже не попрощался? Хоть бы записку оставил, – сопела Зойка в непритворной обиде, – чем это я тебе стала не мила?

Лёнчик промолчал, не находя, что ответить. Грубить не хотелось, и не было времени объяснять.

Зойка сама помогла ему.

– К той вернулся, которая с ребёнком?

– Да, Зой, ты уж извини.

– Ну-ну, а я что? А я как?

Лёнчик опять виновато промолчал. Ему было даже жаль Зойку: покатилась теперь с горы. А баба неплохая, одна фигура чего стоит. Но это лишь ускорит процесс: на таких всегда спрос, не пропустят, особенно по пьяному делу.

– Неужели жениться надумал? – затаённо спросила наконец Зойка.

– Ну, не жениться пока, но... – пожал плечами Лёнчик почти утвердительно.

Зойка удивлённо покачала головой.

– Да, ты можешь, верю. Значит, и на мне бы мог?

Она вздохнула, погрустила, затем наморщила лоб, перейдя к главному.

– А ведь ты мне должен остался. Мы остались должны, – уточнила она со значением.

У Лёнчика на душе захолонуло. Неужто и в самом деле накошлял он долгов? Его так и тянуло спросить: сколько? Но Зойке только покажи слабину, будет доить его, как корову.

– Знаю, – ответил он важно и вынул две крупные купюры. – Только ты больше не рыпайся. Я с бабами не дерусь, но для такого случая могу сделать исключение.

По тому, как Зойка среагировала, Лёнчик понял, что никакого долга, собственно, и не было, это так просто Зойка содрала с него «за постой». Ну и ладушки. Впрочем, Зойка тут же сориентировалась, принялась канючить что-то про люстру, посуду.

– Да какая люстра, Зоенька, зайчик, – оборвал её Акимото, – забыла, кто тебе её купил? «Посуда»! Не смеши меня!

Он прихватил в руки тележку и уже на ходу бросил Зойке:

– А вещички мои продай, они мне больше не нужны.

Если, конечно, от них что-то ещё осталось - столько времени прошло. Да, Зойка-Зойка, мара ненаглядная, пошла-покатилась по рукам. Но как-то на Лёнчика эта встреча подействовала - он не удержался, на обратном пути крепко «принял», очнулся только к ночи в тупике, где стояла электричка. Тележка, деньги, ботинки – где они? Так и припёрся к Вике босой.

Бесполезно. Жизнь кончилась. Неужели кончилась жизнь? А стоит ли? Стоит ли дальше упорствовать? Он никогда не запивал у Вики, старался в такие моменты куда-нибудь от неё перебраться, но идти на сей раз было некуда. Лёнчик понимал, что он у края пропасти и остался ему только один неверный шаг. Выйди за дверь – и всё, дальше бездна. В таком его состоянии что-нибудь с ним обязательно произойдёт.

Он пил и спал, накачивался медленно, к вечеру как раз доходил до отключки. Не буянил, но чувствовал, что Вике с ним тяжело и она еле сдерживается, чтобы не указать ему на порог.

– Я понимаю, тебе бы одному сейчас немного побыть, – Вика вздохнула, решившись, наконец – но нам уйти некуда. На работе отпуск, мать умерла, как ты знаешь, в кино сейчас никто не ходит. А Генку больше никуда не выпрешь, целыми днями в «Денди» играет. Слушай, может, в лес съездим? За грибами. Или ты совсем не в форме?

– Давай лучше в сад.

– В какой сад? Откуда у нас сад? Ты, Леонид, скоро совсем на небо улетишь от своей «дуриловки».

Ну, до «дуриловки» дело ещё не дошло, деньги есть пока.

– Деньги есть - всё равно ведь пропью. А так, может, закончу пораньше.

– Ну, тут тебе долго пить. Тут у тебя ещё видик, телевизор, приставка для игр вон у пацана. Нет, приставку ты подарил вроде?

Лёнчик поморщился.

– Я серьёзно. Что ты меня, совсем считаешь… Там я видел объявление в газете. Позвони.

Вика пожала плечами. Погремела посудой. Затем вернулась, потормошила готового вновь погрузиться в сон Лёнчика.

– Где газета?

Когда он очнулся, никого в квартире не было. Вика с сыном заявились лишь к вечеру. Она была возбуждена, давилась от хохота.

– Ну, была я там. Такой же, наверно, как и ты, ханурик, хотя и молодцом держится. На работе три года назад участок выделили, а у него до сих пор заборчик, невесть из чего сляпанный, сарайчик метр на метр, в туалет и то в кусты ходить нужно, и ничего... кроме картошки. Но уже предупредил, что картошка его, картошку он не продаст.

– Вот и хорошо, – кивнул Лёнчик, еле удержавшись от того, чтобы не икнуть.

– Что хорошо? Что без картошки? – расхохоталась Вика. – Удачно ты нас сплавить хочешь. Что мы там делать-то будем? Сейчас ведь не весна.

Она вдруг осеклась.

– Понятно. Я дура. Дура по жизни, как ты это называешь.

Лёнчик порылся в шкафу, протянул Вике деньги. Подождал, пока Вика их пересчитает.

– Мало?

– Ну, ради такого дела можно и приза­нять. Только...

Лёнчик кивнул.

– Помню. Телевизор, видик, стереомагнитола. Всё, что подарил, подарил, а это – по первому требованию. Теперь вот участок ещё. В случае чего продаем, деньги поделим пропорционально затратам и вложенному труду. Годится?

– Годится. Дело не в деньгах...

– Знаю, знаю. Я тебя просто жизни учу. Ты не виновата, ты учительница, сначала тебе всякую чушь вдалбливали, потом ты сама - до сих пор вдалбливаешь. А жизнь - это жизнь, она может нравиться или не нравиться, но другой нам не дано.

– Нет, это не жизнь, – упрямо помотала головой Вика.

– Ладно, – махнул рукой Лёнчик, – жизнь или не жизнь, но ты и себе, и мне делаешь благо. Ты всем этим пока пользуешься, ну а у меня что-то за душой остаётся. Деньги у меня всё равно бы пропали зазря.

Ему надо было спровадить их. Мешали, очень мешали. Всё мешало, даже еда. Лёнчик часами лежал теперь в какой-то прострации, ничего не видя перед собой. Конец. Всему конец. У него нет сил больше дёргаться. Жизнь? Нет, права Вика, это не жизнь. Это даже уже не сон. И нет никакой надежды на то, что это когда-нибудь кончится. Во всяком случае, не при его жизни. Деньги, вещи – всё ничто если душа оплёвана. Уж лучше вообще верёвку на шею. Что в нём, в таком существовании? Может, он просто воспитан неправильно? Забили, как Вике, голову всяким мусором - так нужно подтянуться, переделать себя. А зачем? Жить скотом, людоедом, идти по спинам, по головам?

И изменить что-либо невозможно, слишком далеко уже всё зашло. А люди – бараны, которым осталось только превратиться в козлов. И самое простое – из этого кошмара сатанинского уйти. Кто вспомнит о нём? Кому он нужен вообще? Вике? Наверное, у каждого есть такая женщина, к которой мы плетёмся, когда идти уже некуда, для которой мы всё, а она для нас... Только обычно такие женщины тащатся за нами с самой молодости, а Вика три года назад появилась. Хорошая баба, конечно, чистюля, заботливая, верная, но толку-то что? Или Генка её, гадёныш. Уж лучше бы волчонком смотрел, а то молчит, а сердцем, внутренне, к нему тянется. Бесполезно. У него есть свой сын.

У Лёнчика была одна нехорошая черта: он был совершенно равнодушен к детям. Не понимал, как вокруг восхищаются какими-нибудь их ужимками, лепетом. Только своего ребенка он любил беззаветно, всего себя был готов отдать ему целиком, неразменно. Но его Вадя... сделал вид, что не узнал его. Ничего, глуп пока, разберётся со временем. Деньги он им высылает, сколько может. Надо бы и на этот раз послать, зачем он всё отдал Вике?

Свести счеты с жизнью – как самонадеянно сказано! Что ты для жизни? Песчинка. Не букашка даже. Ну нырнёшь в чёрную мглу - круги по воде разойдутся – и, как прежде, гладь, будто и не было тебя. Нет, он с треском уйдёт, с музыкой. С жизнью он не собирается счёты сводить, но счёт есть, и по-крупному.

Он достал рюкзак и разложил на полу его содержимое. Продать? Попадётся обязательно, а тюрьма... Он решил уже - тут черта последняя. Рвануть, самому рвануть! Всех слишком много, всех не унести с собой, но даже если десяток, всё равно остальным людям хоть чуть-чуть полегче дышать станет. А если найдётся сотня, тысяча таких, как он? Неужели не найдётся? Круги разойдутся, и снова гладь? Накося, выкуси! На весь город две, пусть даже три тысячи подлецов. Это ведь не все, это ведь одни и те же воруют, над правдой, добром, Богом изгаляются, хотя каких только рож умильных не строят, какими только робин гудами, борцами, благодетелями, дурачками не прикидываются, а в сути своей просто сила нечистая, которую нет другого выхода, как только истребить. И кто ему эти бомбы послал, как не Божье провидение?

Лёнчик вдруг ощутил облегчение. Посмотрел на руки – впервые за три года они не тряслись. Лена! Как же он забыл о ней? Но кто такая Лена? Выдумка его же собственная, миф, мечта. Ну, шёл он по улице, поравнялся с девушкой, лет на пятнадцать моложе его. Что-то сказал ей, она рассмеялась. Шли, он молол какую-то чепуху. И она смеялась всем его глупым шуткам. «Слушай, Ленок, сейчас кто-нибудь увидит нас, а я такой небритый, бродяга совсем, скажут: ну, Ленка, ты и нашла себе!» - «Ха-ха-ха!» Дура, ещё одна дура, что удивительного? Весь мир стоит на дураках. Но было как-то необыкновенно легко с нею. Он просто так, с кондачка, назначил ей свидание. И она пришла! Вот только он сам не решился подойти к ней. Кто он и кто она? Он бомж, алкаш, а она девчонка, чистая, нормальная. Он шёл за ней, узнал, где она живёт. Как пятнадцатилетний пацан дежурил вечерами возле её дома, ждал, когда она выйдет. Миф! Кто она? В лучшем случае такая же, как Вика. В худшем – все они потом одинаковы: упрёки, скандалы, затаённая злость. Те же проблемы: квартира, работа, деньги, этот сумасшедший, ненавистный мир.

Нет, Ленка, лучше поставить тебе памятник. Во имя Прекрасной Дамы, как раньше рыцари, подвиг совершить. Да, рвануть всё это к чёртовой матери! К японской матери! Лёнчик Акимото, Лёнчик Камикадзе, не косой, не косой совсем, совершенно трезвый, но очень злой, япона мать, очень злой!

Япона мать! Гады, козлы, сволочи! Сколько вы меня унижали, сколько я из-за вас асфальт лизал. Сколько вы травили меня всякой дрянью в моём отечестве, а я жив ещё и вас с собой унесу.

Мысли неслись по инерции, но всё встало на свои места давно уже. Акимов Леонид Алексеевич. Он больше не Лёнчик - просто Леонид. Он проверил пистолеты; думал, забыл уже, – сколько лет прошло после армии, но руки не голова, сразу всё вспомнили, едва только металл лёг на ладонь. Нашёл кусок ткани, соорудил два кармана на внутренней стороне ветровки. Готово! Рассовал по карманам гранаты, рюкзак на место убрал.

Вышел на улицу. Куда теперь? Свести счёты. С кем? Мафия? Ради бога! Вполне подходяще. Гранату под иномарку, обойму разрядить, если выскочить успеют. Ещё иномарка - ещё граната. Ноги как-нибудь унесём. Чёртовы бандюги, куда они только подевались все? Лишь к вечеру он наконец нашёл то, что искал: «Вольво» перед коммерческой палаткой и две здоровенные рожи в нём. Другие, наверное, дань собирать пошли.

Точно! Из одной палатки вынырнули, в соседнюю направились. И среди них Кыжа – кто ж его не знает? Гора, только маленькая ростом, заплывшие жиром свиные глазки. Лёнчик встал неподалёку, расстегнул куртку. Сами подойдут: кто такой и так далее. Конечно, вообще-то вооружение у них не чета его. Из гранатомётов на трассе шофёров-дально­бой­щи­ков расстреливают, автоматы – уже вчерашний день. Но на сбор выручки наверняка приехали безоружными, чтобы дурачками прикинуться, если вдруг заметут. А через час выйти из ментовки с ухмыляющимися рожами. Да и кто их заберёт? Сколько дней потом менту и его семье жить останется? Тут вам не Москва! Нож в бок - и был ли такой человек?

Но «крутые» лишь мельком взглянули на Лёнчика, о чём-то поговорили в машине – не видно было за затемнёнными стёклами - и не спеша покатили дальше. Ребята солидные или прикидываются такими. Он покрутился немного, но былого куража уже не было, да и мала была его «артиллерия».

Пятеро бандюганов, иномарка – неужели так мало стоит его жизнь? Рыба с головы тухнет. Вот и начнём с головы.

5

– Ну, Лёня, ты и нашёл нам заботу. – Вика была ещё более оживлённая, радостная, чем обычно. Она поставила в вазу букет из полевых цветов. – Ты у нас теперь барин, у тебя своё имение. Там такая красотища! Слушай, не пора тебе самому туда проехаться? Но тоже нет житья от этих нуворишей. Было место чудес­ное – Анина дача называлось, а теперь, видите ли, конезавод. Конезаводчики у нас уже появились, представляешь? Я говорю, дурдом. Но с каким размахом сделано! Можно на пони детям покататься, взрослым поучиться верховой езде. Лёнь, ты как насчёт верховой езды? Слабо тебе?

Она вздохнула, глянула на него просительно.

– Лёнь, помоги ворота сделать, а? Забор мы кое-как с Генкой осилили. Сколько ты будешь сидеть здесь, как сыч?

Лёнчик промолчал.

– Слушай, аты совсем пить перестал, – радостно болтала Вика, когда они сели за стол, – заметил? Это хорошо.

– А у тебя есть?

Вика осеклась.

- Ну я действительно дура! – пробормотала она и нехотя достала из холодильника початую бутылку клюквенной. Генка бросил вилку и ушёл в свою комнату. Но Лёнчик и глазом не моргнул.

– Эх, что ж ты раньше-то! Надо было перед едой, а не после.

Вика кисло улыбнулась.

– Давай я ещё положу.

– Положи, отчего не положить!

Они думали, что он снова заведётся, но Лёнчик парой рюмок ограничился. Дал Генке денег на видеокассету, тот принёс какую-то комедию, как ни странно, удачную, - они хохотали до слез. Но Лёнчик как бы раздвоился. Если бы они знали, что это его прощальный вечер! Пусть таким и запомнят его, пусть не думают о нём плохо. Сегодня, сегодня он смеётся, а завтра просто труп. Если можно назвать трупом те ошмётки, что от него останутся.

Он поднялся, как обычно, за час до рассвета. Прошмыгнул на кухню, стал не спеша нашивать карманы, крючки. Растолкал Вику пораньше, отправил их. «Давайте, давайте, погода хорошая! Да и замерь там, какие нужны ворота. Хотя вообще-то, зачем тебе ворота? Калиткой не можешь обойтись?» – «Ну, все ворота делают!» - «У всех машины, ты что, рассчитываешь, что я тебе ещё машину подарю?» Потом долго вертелся перед зеркалом: не выпирает ли откуда? Снова орудовал иголкой, пока наконец не хмыкнул удовлетворённо: теперь в самый раз.

Трудно сказать, кому пришла идея к какому-то юбилею отделать то, что называлось «администра­тивным зданием», плиткой песочного цвета, но с тех пор прочно устоялось в городе название: «Желтый дом». В вихре перемен первым делом захотелось новоиспечённым деятелям заменить прежнюю плитку на новую, белую, но денег так и не нашлось.

Лёнчик ожидал, что его засекут уже на входе, но там, как и прежде, сидел один только скучающий милиционер. И никаких охранников. На него вообще никто не обратил внимания, тем более что он тут же деловито прошмыгнул к лифту. А оттуда бодро прошествовал к заветной приёмной. Уж там-то наверняка мент должен был сидеть. Но опять никаких охранников: может отлучился куда-нибудь? Впрочем, секретарша была жох-баба, почище любого мента. Так и впилась в Лёнчика взглядом.

– На приём записаться? Сегодня неприемный день, приходите в четверг.

– Но мне очень нужно.

– Я же сказала: в четверг. И потом, вы уверены, что вам именно к главе, может лучше к кому-нибудь из его заместителей? По какому вопросу вы хотели бы переговорить?

Она почему-то сразу Лёнчика возненавидела, атмосфера между ними всё более накалялась, того и гляди выставит его за дверь.

– В чём дело?

– Да вот, Александр Иванович, посетитель к вам, – залебезила секретарша перед неожиданно появившимся в дверях начальством, – я ему сказала, что не приёмный день сегодня. Но в четверг... там как раз осталось местечко, если вы не возражаете, я его запишу.

– Мне сейчас нужно.

Александр Иванович внимательно посмотрел на Лёнчика, затем шевельнул бровями в недоумении.

– Что же у вас за дело такой неотложности?

– Личное. Просто личное, – пожал плечами Лёнчик.

– Хорошо, – просиял неожиданно Александр Иванович, – демократия на то и демократия, чтобы делать иногда исключения из правил. Прошу!

В кабинете он неторопливо снял пиджак, повесил его в шкаф на плечики, но узел галстука ослаблять не стал, деловито расположился в неглубоком вертящемся кресле и побарабанил пальцами по столу.

– Итак, я весь внимание.

Страх прятался в самой глубине глаз, тщательно маскировался Александром Ивановичем, но страх был сильным, сродни ужасу, панике. А может, Лёнчику просто так показалось? И неожиданно для себя он вдруг размяк, потерял контроль над собой и начал выкладывать этому продувному мужику, тёртому калачу, всю свою жизнь развалившуюся, обиды, несправедливости, отчаяние. Умом он понимал, что его совсем не в ту сторону понесло, но не мог остановиться. И про работу, и про жену, про сына... Даже с Викой не был так откровенен: есть вещи, которые женщина понять не в состоянии.

«Глава» лишь на минуту прервал его, передав по селектору секретарше, чтобы на полчаса она его от всех отключила. Затем с тем же вниманием и озабоченностью принялся Лёнчика выслушивать дальше. Хотя, собственно, что было рассказывать? До бесконечности, но об одном и том же. Наконец Лёнчик замолчал. Наступила тягостная тишина. Однако глава быстро вышел из неловкого положения.

– Знаешь, а давай выпьем! – предложил он неожиданно. – Так, чисто символически, по напёрстку.

Он достал из сейфа початую бутылку коньяка, два резных металлических стаканчика, тарелку с бутербродами, закрыл на всякий случай входную дверь. Ослабил наконец узел галстука, затем вообще его снял и аккуратно положил на край стола.

– Не квась носом, Леонид Алексеевич, – медленно проговорил он, махнув стопку. – Не у тебя одного так. Ты думаешь, мне легче? Думаешь, мне не хотелось бы по-человечески пожить? Но нельзя распускать нюни, понимаешь? Ты же мужик, в конце концов. Что же тогда женщинам, детям остаётся, если мы руки опустим? Петлю на шею? Погибать?

– Но что же делать? Надо ведь что-то делать, – прошептал в отчаянии Лёнчик, покорно глотая коньяк, но даже не ощущая его вкуса.

«Глава» помолчал, пожевал бутерброд с рыбой, затем распрямился в кресле.

– Делать? А ничего не надо делать, – проговорил он со злостью. – Потому что ничего сделать нельзя. Ты не понимаешь, это система, мы против неё бессильны; ни тебе, ни мне, ни тысяче таких, как мы, её не раздолбать. Шаг влево, шаг вправо – и пуля в лоб. Никаких разговоров. Надо просто ждать.

– Но чего ждать? – вскинулся Лёнчик. – Всё: страна, душа, совесть - всё в пропасть катится. Чего ждать?

– Хорошо, а что ты предлагаешь? В полный рост, наизготовку? Ну, подскажи, может ты самый умный? Что молчишь? Ну, одного, другого ты на тот свет отправишь, а что дальше?

– Дальше – ни одного подлеца не останется, если мы все встанем как один.

– Ой ли? – Глава усмехнулся. – Ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь? Своих не останется, вон их сколько – жёлтеньких, чёрненьких, горбоносеньких. Как мухи слетятся, извини за выражение, на дерьмо. Уйду я, уйдёт другой - можешь себе представить, кто на наше место придёт?

Он махнул рукой, убрал коньяк и закуску и подсел к Лёнчику поближе.

– Ладно, хорош сопливиться, Леонид. Ну что, поплакались мы с тобой друг другу в жилетку. Но ты ведь не за тем пришёл, правда? Тебе помощь нужна.

Лёнчик отошёл немного от горячности, пожал плечами.

– А что, это разве не помощь? Слово тоже может в трудную минуту ой как поддержать.

Александр Иванович вздохнул, покачал головой.

– Тоже верно, только где найти слова такие? Чтобы люди сразу всё поняли. Если бы такие слова были. А пока... давай-ка лучше по существу. Как я понял, главное для тебя сейчас квартира. Но тут как раз я ничем не могу тебе помочь, сам можешь представить себе, как сейчас с этим. Комнату в коммуналке – и то не надейся. Даже если и подмахну тебе какое-нибудь заявление, меня накажут потом, а у тебя отберут.

Он задумался. Затем щёлкнул пальцами.

– Вот что я тебе могу предложить: место в общежитии. Нет-нет, погоди, не морщись скептически. Я не паршивая овца, но тут определённо шерсти клок.

– Да кто же мне его даст, это «ме­сто»? – усмехнулся Лёнчик.

– Это моя забота, – махнул рукой глава. – Я же всё-таки власть, или ты забыл? Да, придётся тебе опять на завод оформиться. Будешь числиться, даже суетиться немного. Там по полгода сейчас людям зарплату не платят, кто на тебя будет наседать? Занимайся ты и дальше, сколько влезет, этим своим плодово-овощным... бизнесом. Кому ты нужен? Там половина людей так живёт. Подожди, я сейчас.

Он нажал кнопку селектора и тотчас преобразился. Лицо его приняло начальственное, беспрекословное выражение. Раздражённо махнул рукой напрягшемуся было Лёнчику: сиди, мол.

– Людмила Григорьевна, соедини-ка меня с Селивановым.

Александр Иванович зажал трубку ладонью и успокоил Лёнчика.

– Не бойся, на твой завод обратно я тебя не пошлю. Понимаю. Подберём что-нибудь другое.

В трубке откликнулись, «глава» усмехнулся довольно:

– Да-да, это я, Виктор Прокофьевич. У меня к тебе дело, парень тут сидит хороший, надо бы ему помочь. Койку в общежитии, зачислить куда-нибудь.

Он терпеливо выслушал ворчание на другом конце провода и добавил жёстко.

– Я понимаю, всё понимаю. Но надо помочь. Это личная просьба, считай так. Нет-нет, не в твои заместители. Он вообще-то инженер, но кем угодно. Зарплата? Тоже не важно. Лишь бы числился. До лучших времён. Своих таких хватает? Тем более... Не бойся, он вас не объест.

Ушлый Виктор Прокофьевич тут же забубнил что-то о нуждах, о трудностях, он и с самого начала ничего не имел против хоть сотни Лёнчиков, лишь торговался, минут пять ушло на какую-то занудную болтовню.

Александр Иванович гримасничал, качал головой, делал знаки Лёнчику обождать, наконец со вздохом облегчения положил трубку. Тотчас поскучнел, посерьёзнел.

– Ну вот, Леонид Алексеевич, сделал, что мог.

Лёнчик понял, что пора ему и честь знать, встал, поблагодарил, направился к двери.

Глава проводил его, легонько похлопал по плечу.

– Держись, Леонид Алексеевич, не сдавайся. Шанс я тебе дал, если и там сорвёшься, пальцем не шевельну больше, чтобы тебя поддержать. Не подведи, одним словом.

Да, ну и сволочь, ну и мужик! Сразу за дверью наступило отрезвление, Лёнчик ощутил себя как после гипноза. Как красиво ему зубы заговорили!

Он с достоинством прошагал мимо стола с недоумением рассматривавшей его секретарши. Без заискивания, холодно поблагодарил, сказал: «До свидания!»

У двери в коридор он немного помедлил, сунул руку в карман куртки, сжал там проведённое через специально проделанное отверстие кольцо. Хитрый мужик, кому он на самом деле звонил, интересно? Может, и в самом деле Селиванову, директору станкозавода?

Однако в коридоре никого не было. Ничего не значит, стало быть просто выдержал свою роль до конца, а сейчас трясущимися пальцами тыкает в телефон, набирает милицию или того выше, кричит во всё горло: «Вы что там, совсем расслабились? Спите, а у вас бомбисты-террористы по городу разгуливают. Немедленно ко мне, да ребят поопытнее».

Если учесть, что тут совсем рядом и машина наготове, то как раз у входа его и встретят.

Он шёл медленно, прислушиваясь, не подкрадывается ли кто сзади, замедляя шаг у каждого кабинета. От лифта отказался, неспешно спустился в вестибюль по лестнице, прошёл мимо зевающего милиционера, вышел на улицу.

Как обычно, много машин у подъезда, поджидать его могут в любой. Куда теперь? Лёнчик вдруг резко забрал вправо, оказавшись во дворе смежного здания. Зачем - он и сам не понял: теперь его могли блокировать сразу с двух сторон.

Хотя к чему, собственно: достаточно проследить за ним и взять тёпленьким, врасплох. Тем более что он полностью расшифровался. Имя, фамилия, отчество – вот для чего, оказывается, понадобился тот звонок.

Он не стал садиться в трамвай, там не составило бы труда зажать его, скрутить ему руки, пошёл напрямик дворами. Иногда пережидая, оглядываясь. Нет, никому он, по всей вероятности, не нужен. Плутень, хлюст ещё тот, этот Александр Иванович. Заметил сразу Лёнчикины обвыпуклости, моментально обо всём догадался, смекнул: если хоть чуть не так себя поведёт – в рай, сиюминутно. Впрочем, в ад скорее. И тихонечко, нежненько себя от смерти, в глаза заглянувшей, уводил, его, Лёнчика, увещевал, обезвреживал. Да и потом наимудрейше рассудил: глава-герой раскусил, задержал террориста – на кой ляд ему подобные лавры? Медаль дадут, премию выпишут? В Москву переведут? Боже упаси! Здесь-то он – глава, а там кто будет? Там своих таких пруд пруди. Не хамит, ворует с толком, с чувством, с расстановкой – комар носа не подточит, такой пенёк ничем не выкорчевать. А он ещё перед ним душу раскрывал, сопли по столу размазывал.

А впрочем... Ничего не скажешь, молодец мужик, ума палата. Потому он и там, наверху, а ты, Лёнчик, здесь, внизу. Всё справедливо, как говорится, по Сеньке и шапка. Завод, общежитие - как он его ловко! Да на кой хрен ему эти общага, завод? Облагодетельствовал, отец родной! Самого бы тебя хотя бы на недельку в цех какой-нибудь погорячей – в обрубку, например! Нельзя? Почему нельзя? Кто ты, барин? Голубых кровей?

Опять обман, опять правда за ними, за этими сволочами. Эх, Лёнчик, куда тебе против них! А может, просто ты сам себя обманываешь, накачиваешь? Может, ты просто... струсил? Так, покуражился, чтобы перед самим собой покрасоваться, оправдаться? «Трус? Нет, я не трус. Я вам покажу, вы меня ещё попомните».

Он расстегнул куртку, завёл часовой механизм, засёк время. Полчаса, пожалуй, хватит. Ему стало страшно и больно, последние в жизни полчаса. Как в калейдоскопе закрутились в памяти наиболее яркие впечатления. Школа, первая любовь, как диплом после окончания института обмывали. Подрабатывали перед этим в каком-то совхозе, и там деньги им одними рублями выдали, почему-то его и троих его друзей это тогда оскорбило, они сложили все деньги в ведро и, недолго думая, заявились с ним... в «Метрополь». Сейчас бы номер не прошёл такой, наверное, а тогда всем было весело, официант долго морщился, конечно, но, как говорится, деньги не пахнут, даже если только что от навоза.

Смешно! Дурь такая в двух шагах от смерти вспоминается. Господи, до чего дойти надо, чтобы было... смешно!

Все пути в их проклятом городе ведут либо к Вике, либо к рынку, что на пересечении трамвайных путей. Там ворьё, рэкетиры, алкашня, всярвань человече­ская – проехать можно, но пройти никак мимо не дадут. Тут же окликнут, потащат к палаткам, где водка ну просто задарма. Тем более его, Лёнчика. Ведь он вдвое, втрое добавит, лишь бы не «Особую техническую», не «Русскую метиловую», не «Столичную посинюшную», а хотя бы «Берёзку», хотя и в «Берёзке» той, почитай, всё тот же осиновый кол…

Нет, лучше не рисковать, тем более что времени было предостаточно. Лёнчик обошёл подальше кругом и приблизился наконец к цели - череде неказистых частных домиков по правую от рынка сторону. Так и есть, тут они, братцы. Сидят человек двадцать, да не по-людски – на корточках, как в сортире, что-то между собой обсуждают. Саранча! Какого рожна вам здесь надо, кровососы задрипанные, своего отечества, что ли, нет? Лопочут что-то по-своему: шурум-шурум, бурум-бурум. Будет вам сейчас шурум-бурум! На рынках негде встать, хозяйничают, как дома и в голову не придёт. Как можно терпеть такое, не татарское же иго? Вроде бы свободный народ! Попробовал бы он у них так куда-нибудь сунуться! В какой канаве его потом с отрезанной башкой нашли?

Лёнчик всё больше распалял себя, подошёл совсем близко. Сунул руку в карман, продел палец в кольцо.

– Эй, ребята, – проговорил он нарочито грубо, хрипло, – закурить не найдётся? Угостите, чего вам стоит?

Они тотчас же замолчали, подобрались, кто смотрел с интересом на Лёнчика, кто в сторону. Да, вы всегда вместе, друг за друга, в этом ваша сила, но сейчас в этом ваш гроб.

Ответил тот, конечно, кто за старшего. У них иерархия тщательно, ревностно соблюдается.

– Отчего не найдётся? Кури, брат, угощаю, – спокойно ответил Лёнчику полноватый пожилой мужчина и протянул ему пачку «Мальборо». Щёлкнул зажигалкой. Помахал рукой в ответ на «спасибо» и повернулся к своим как ни в чём ни бывало: снова шурум-шурум.

Как ни накручивал себя Лёнчик, а злости не было: конкретный обидчик, виновник – где они? Никто ему плохого слова не сказал. Он затянулся сигаретой и поплёлся к трамвайной остановке. По пути вдруг вспомнил о часовом механизме, расстегнул куртку, торопливо отсоединил провод.

Да, размазня, ничего не скажешь. Никогда ему не подняться, ни капли в нём гордости, воли. Да и то верно: были бы они у него, не опустился бы он на дно. Что ж, пей – умрешь и не пей – умрешь, а может, как раз так честнее? Если ты не в ладах с этим миром, зачем тебе непременно поднимать его на воздух? С собой самим счеты и сведи, если тебе так приспичило.

Он подобрался к крайней палатке, порылся в карманах. Деньги кончились, с трудом он наскрёб на что-то совсем непонятное.

6

Медленно наступало отрезвление. Ей-богу, что только на него нашло, сумасшествие какое-то. Могли погибнуть невиновные люди, много людей, женщины в том числе, дети. Во имя чего такие жертвы? За что он их приговорил? Та же Людмила Григорьевна эта, пусть мымра, стерва, но какое он право имеет посягать на её жизнь? Да и самому – на кой хрен пропадать-то? Много ли ему и так осталось? Есть же у тебя, Лёня, мозги?

Придумаем что-нибудь. А жить надо, хотя бы назло этим паразитам. Жить надо, Лёнчик, надо жить. Он сел в трамвай и тут же ощутил удар по плечу. Вздрогнул, осторожно оглянулся.

– Лёнчик! Ты? – Серёга Хапок, собственной персоной, сколько выпито-пере­выпито с тобой, только сейчас ты совсем ни к чему. – А мы думаем, куда ты делся? Сегодня, ну вот сегодня утром, веришь, тебя вспоминали – где Акимото? Зойка всем раззвонила, что ты её бросил, к учителке какой-то переметнулся. Да Зойка, лярва, соврёт – не дорого возьмет. Видел её без зубов-то?

И всё норовил ударить, ударить его, чуть ли не визжа от восторга. Лёнчика пот прошиб, он ужимался и ужимался, буквально вдавливаясь в стену.

Он представил себе, как, будто в кино, медленно взлетают высоко в воздух оба вагона, разлетаются в клочья, объятые пламенем. Разворачивает рельсы ударной волной, сбиваются всмятку на шоссе рядом автомобили. И люди, люди, кровь, крики, гарь. Эх, Серёга, Серёга, дурья ты башка! Удар, ещё...

Но Серёга вдруг отстал. Почувствовал что-нибудь? Или вид Лёнчика страшный на него подействовал?

– Слушай, ты, говорят, завязал? Правда, Лёнчик? – Он посмотрел на Лёнчика с уважением и даже некоторой робостью. – В самом деле, удалось?

Лёнчик неопределённо пожал плечами, не в силах поверить: неужели пронесло?

– Да, вижу, – завистливо вздохнул Хапок. – Приоделся, чистенький. Белый человек! Ладно, удачи тебе, – сунул он Лёнчику замызганную ладонь.

Повернулся было, но наткнулся взглядом на двух своих товарищей, напряжённо следивших за ходом их беседы. Спросил больше для проформы:

– Слушай, раз уж у тебя всё так хорошо, может выручишь старого друга? Горит внутри, не могу, и все трое, как назло, на мели. Не везёт весь день, с утра мутимся. Ты же знаешь, за мной не задержится.

И вправду, несмотря на прозвище, Хапок был феноменально честен на отдачу.

– Да нет у меня, – с сожалением протянул Лёнчик, постепенно приходя в себя от шока.

– У тебя нет? У Акимото? – Хапок удивился. – Неужто точно насчёт учителки?

Лёнчик почувствовал, что Серёга и дальше будет продолжать охать и удивляться, дабы убедить своих приятелей, что он сделал всё, что мог, да не получилось, мол, и протянул Хапку бутылку только что приобретённой «ко­со­ры­ловки».

– На вот, держи, чуть не разбил, зараза!

– Ага, а ты хотел от друга утаить, Бог бы тебя и наказал, – Хапок счастливо рассмеялся. – Нальёшь?

– Да бери всю.

– Как всю, неужели не жалко? Может, с нами, а, Лёнчик? Ребята классные, свои в доску.

Лёнчик поморщился.

– Не обижайся, Серёга, как-нибудь в другой раз. Но вернёшь бутыльцом, не деньгами. Договорились?

– Лады, замётано, командир! – взвизгнул Хапок и повернулся к приятелям, покручивая радостно из-под полы бутылкой.

7

Деньги кончились. Надо всё начинать сначала. Лёнчик переоделся, нашёл сумки.

Однако время было не самое удачное для промысла. А может, ему просто в тот день не везло? Заявился он поздно вечером, злой.

– Ты чего такой? И так поздно? – удивилась Вика.

– Деньги кончились.

– Вот и хорошо! – Вика обрадовалась. – А то ты ведь пока до последнего всё не растрясёшь, не успокоишься. Нам бы помог хоть чуть-чуть! А то эдак раскулачат тебя скоро, совсем ты нас заездил. Тем более что кончились наши каникулы. «Осень, осень, ну давай у листьев спросим...» Как сегодня улов-то?

– Да никак, – хмуро буркнул Лёнчик, – на бутылку и то не набралось.

Вика наморщила лоб, затем улыбнулась.

– Эх, Лёнчик, а ещё говоришь, что у тебя мозги! По одному и тому же кругу ходишь, нового ничего не можешь придумать. А придётся тебе, наверное, в сад с нами выбраться. Есть предложение. Там у соседей яблок – девать некуда, на свалку выбрасывают, знаешь, какой в этом году на них урожай...Смекаешь дальше?

– Взять авансом, продать, отдать деньги... – быстро прикинул Лёнчик – А поверят в долг-то?

– Спрашиваешь! – протянула Вика. – Такие люди! Муж – военный в отставке, с Дальнего Востока приехали. Мы с ними каждый день вместе чай пьём. Да и у других этого добра завались, так что твори, выдумывай, пробуй, Леонид, свет ты наш, Алексеевич!

– Идея неплохая, – кивнул Лёнчик, – надо обмозговать.

– А чего тут мозговать? – немного даже обиделась Вика.

Есть о чём мозговать. Жизнь кончилась, прежняя жизнь кончилась, начинается новая жизнь.

Общага? Почему бы и не общага? Тряхнём стариной. Яблоки, грибы, пусть, на худой конец, капуста, картошка. Поднаберём деньжонок. И Лена... Проверим на прочность: мечта или не мечта? Хорошо, если явь, а нет так... Вика? Дура по жизни... А может, это он сам по жизни… дурак? Нет, только не Вика, в самом крайнем случае Вика, хотя Генке помочь, конечно, обязательно надо. Парень хороший, если не таким ребятам, то кому же учиться?

Вот только с этими финтифлюшками что делать? А очень просто: завтра же, ранним утречком, прихватив Генкины удочки для маскировки, лопатку для червей и... в ближайшем же овраге, к чёртовой матери, не мудрствуя лукаво… Придёт время, отроем.

Да, этак он сам себе, пожалуй, выроет яму. Рано или поздно, но кто-нибудь на его «клад» наткнётся. А если он сам за ним вернётся, можно ли быть уверенным, что никто не будет его там поджидать? Лёнчик вдруг представил себе, как склоняется он над своим «добром» и неожиданно наваливается на него кто-то сверху, он вырывается, бежит, широко размахивая руками, вслед пуля, догонит или не догонит? «Беги, Лёнчик, беги!»

Нет, он не хочет больше рисковать. Зачем? Это так элементарно – позвонить в милицию: что ж, мол, вы, разгильдяи? Но осторожненько, очень осторожненько, только из телефона-автомата и коротко – краткость сестра таланта, – чтобы не засекли. И не дай Бог поддаться любопытству, с бугра издалека посмотреть, как они тот клад выковыривать будут. Нетушки! Накося, выкуси. Ищите дурака!