Снова садится Солнце

Глава 1

После изнасилования он не пробыл в части долго. Когда их однажды отправили на кухню чистить картошку, Сережа, набравшись духу, перерезал себе вены.

Раньше он этого не делал, поэтому боялся переборщить.

Но все удачно вышло. Его тут же отправили в дурдом и, как итог, списали. В психушке он пролежал две недели, показавшиеся ему двумя годами, а родители ни сном ни духом. Он попросил, чтобы им не сообщали.

Они не знали даже, что он был на пути домой.

На улице, в кафешках и банках — все вокруг только и говорили о машине времени. Наверное, это самое важное изобретение двадцать первого века. Никто еще толком не понимал, как она работает. Пока что известна была только одна функция — делать своего создателя миллиардером.

В вагоне метро Сереже казалось, будто все вокруг на него поглядывают. Школьником он всегда ездил в наушниках и читал книги на телефоне. Теперь ему ничего не хотелось, кроме как поскорее попасть домой. Родителей нет в такое время — они на работе.

«Поїзд прямує до станції Дарниця»

Опять ждать поезда. Он вышел на станцию с сумкой и вместе с остальными пассажирами занял очередь к следующему поезду. Рядом стояла мать с ребенком. Сережа мельком взглянул на них и решил, что они едут домой с какого-то представления. Лицо мальчика было разукрашено. А потом вспомнил, что Хэллоуин на носу.

Счет времени давно нарушился. Кажется, в дурдоме у него только больше поехала крыша. Там даже туалета нормального не было — три полуразрушенные дырки на всю больницу. И они постоянно забивались — на всем этаже стояла едкая вонь.

Ни врачи, ни сослуживцы не узнали о том, что с ним сделали. Хотя, может ребята из его роты проведали, или слышали, как он орал в ту ночь. Возможно, они просто решили это забыть, из заботы о нем, или о самих себе.

Он был в маске. Больше наверное даже не из-за коронавируса, а потому что считал себя нездоровым. Первым делом он планировал поехать и сдать тест на ВИЧ. Конечно, можно было объяснить его физическую слабость в последние недели тем, что случилось, давлением еще свежих воспоминаний. Но он подозревал худшее и поэтому вынуждал себя убедиться.

Сережа поднялся по ступенькам на станции Черниговская, толкнул показавшуюся ему слишком тяжелой дверь, повернул направо и пошагал к остановке. Очередь на 233 маршрутку была слава Богу небольшой.

Сколько Сережа себя помнил — бомж с черной бородой в вечно грязной красной куртке всегда жил на этой остановке. Бродил туда-сюда. А если находил где-то еду, то ел в заплеванном уголке между ларьком с напитками и ларьком с шаурмой. Однажды продавцам это надоело — покупателей отпугивает. И тогда они закидали это пространство деревянными балками и фанерой. Тогда он стал кушать на скамейке на остановке, вынуждая родителей с маленькими детьми шарахаться и идти на трамвай.

Сережа не был здесь семь месяцев. Проблема бомжа в красной куртке осталась.

Поставив сумку между ног, он наблюдал, как прибывают и убывают красно-белые трамваи. По радио в кафешке рядом тихо играла «Lola» группы Kinks. Кто-то открыл дверь — песня заиграла громче. Но сразу же закрыл — и она вновь притихла.

— Скажите, вы на 233?

— Да.

— Спасибо. Не подскажете, сколько вы уже стоите?

— Минут пять. Вам лучше тех, кто спереди спросить.

— Да, пять минут назад уехала полная!—сказал мужчина с двумя большими чемоданами. Он жевал жвачку и тяжело дышал.

Мимо прошла группа размалеванных подростков в костюмах.

Было необычайно тепло для позднего Октября. Спиной к Сереже на трамвайной остановке стояла девушка в красном платье и большой черной шляпе. Такие носила одна его одноклассница, веселая девчонка. Жила чуть дальше, чем он, на конечной 28 трамвая. Соседка практически.

— Оглянись же.— шептал Сережа. Ему интересно было узнать, действительно ли это она.

Но она села в трамвай и, как на зло, ни разу не повернулась к нему лицом. Ухватилась за поручень у окна, хотя почти все места пустовали. Стучащая скрипящая карета тронулась вперед. 28. Может и она.

Сережа решил написать ей. Достал телефон, нашел ее в списке контактов. Она добавила в телеграмм две новые фотографии. Как удачно — как раз в сети, наверное переписывается с кем-то одной рукой, второй держится за поручень. Если это она была.

На горизонте все еще не наблюдалось формы и цветов нужной маршрутки.

«Привет, как дела? Я тебя мог только что видеть на Черниговской на остановке трамваев?)»

Переводил взгляд с экрана на громадный билборд на той стороне дороги. Реклама новой машины времени. Изображение старого мужика с идеально белыми зубами. Он показывал свой большой палец, похожий на переваренную сардельку.

«Хотите стать свидетелем самых жутких убийств? Поприсутствовать при собственном зачатии? Позволить мозгам Хемингуэя пролететь сквозь вас? Или же просто идеально подготовиться к уроку истории? Тогда самое новое изобретение Джона Уитмэна — для вас!»

Арина долго не отвечала. Потом зеленых галочек стало две, небольшая пауза — и она начала печатать.

«Привет! Хорошо! Нет, я дома.)»

Сережа думал написать что-то еще, но решил, что не стоит. Она не спросила как у него дела. Да и наверное у нее дел своих куча — они не то, чтобы много общались в школе. Он спрятал телефон в карман и потянулся за сумкой. Наконец приехала 233 маршрутка.

Хекающий мужик с двумя чемоданами отправился к задней двери. Постучал, раздраженно попросил открыть. Потом начал кричать тем, кто собрался у передней:

— Скажите этому дураку, чтоб открыл дверь!

Женщина, что стояла перед Сережей и как раз уплачивала водителю десять гривен, передала послание, благоразумно упустив оскорбление. Оперативно отдавая три гривны сдачи, водитель ответил уже Сереже:

— Пусть идет на переднюю. Задние не открываем. Сережа передал послание беспокойному пассажиру и, расплатившись, пошел в конец маршрутки, спрятал сумку под сидение и уткнулся носом в окно.

Параллельно ему снаружи двигался нервный мужчина, большие чемоданы бились о его колени.

— Что?! Нельзя было открыть дверь?! Мне вещи нужно поставить!

— Уплатите, пожалуйста.

— Я поставлю вещи и уплачу!

Он двигался к Сереже, повторяя недостаточно тихо разные ругательства и продолжая жевать жвачку.

Сережа отвлекся от созерцания выныривающих из перехода и стремящихся к отправляющемуся трамваю потных людей, и сделал замечание, на свой страх и риск.

— Вы бы не выражались, ну серьезно. Вон, там же ребенок сидит.

— Да, это вы правы. Просто, как можно выдержать? Попросил же нормально. Извините, я вам не буду мешать, если поставлю чемоданы рядышком?

Пораженный переменой, Сережа даже немного подвинул свою сумку и освободил место.

— Спасибо вам большое. Подскажите, сколько за проезд?

— Семь гривен.

Мужчина, пропуская пассажиров, которые занимали места и искоса на него поглядывали, прошел по салону обратно к водителю, достал кошелек из кармана брюк, и бросил деньги в коробку из-под печенья.

— Вот тебе десять гривен! Подавись! Сдачи не надо!

А потом вернулся и уселся рядом с Сережей. Водитель крикнул:

— Ваша сдача.

Немного подержал 2-гривневую и 1-гривневую купюры в воздухе, потом передал женщине на первом сидении. По цепочке три гривны дошли назад. Нервный мужчина сначала не хотел брать, потом фыркнул, неуверенно взял и сунул в карман, не доставая кошелек еще раз.

Водитель всегда ждал еще пассажиров, чтобы взять как можно больше. Даже когда маршрутка была полностью заполненной — не ехал. И порой находился один человек, который начинал возмущаться и покрывать водителя матом. На этот раз таким пассажиром, что не странно, оказался нервный мужчина с чемоданами.

Когда маршрутка все же двинула с места, Сережа еще сильнее прислонился к грязному, всему в пятнах и разводах стеклу и попытался подумать о своем ближайшем будущем. А думать было о чем.

Во-первых, родителям придется объяснять, почему он вернулся раньше срока. Они не против были того, чтобы он пошел в армию. Отец был убежден, что это действительно нужно каждому, а мама вообще молчала.

— Господи,—думал Сережа.—Как я папе все это буду объяснять? Говорить, что бегать не мог, поэтому и списали?

Если они сильно захотят — то узнают, что сын лежал месяц в дурке. Да и шрам огромный на руке — он затянется дай Бог через два года, если затянется вообще. Прятать? Есть ли в этом смысл?

Хотя стоп, куда это он погнался? Ответа на первый вопрос еще нет. Что он скажет, когда явится вот так, ни с того ни с сего, на три месяца раньше должного? Наверное, нужно было дослужить.

Нет. Он не мог больше находиться в части. С ним почти никто не общался — видно, слухи пошли. Генерал этот, мразь поганая, больше ни разу не приезжал, но те, кто ему помогли, присутствовали рядом постоянно. Обычные солдаты уже подозревали что-то видимо. Иногда смотрели искоса. Даже по утрам, когда Сереже выпадало с двумя или тремя как он призывниками картошку чистить — это всегда проходило в молчании. А иной раз, когда он проходил по утрам мимо кухни, говор там стоял звонче ударов металлических ложек о тарелки. Значит, в нем все дело было — его остерегались. Точно знали.

Паскуды. Если знали, то чего же не попытались заговорить? Успокоить? Такие же, как и те, кто это сделал. Ну, нет, не такие же, несравнимо, конечно, но неужели нельзя хоть словом попытаться помочь было?

Сказать правду? Тогда уж говорить всю правду. А этого он сделать не мог. Стыдно. Очень стыдно все это вспоминать. Ему казалось, если попытается восстановить по крупицам все в памяти, то просто сойдет с ума.

Он пробыл в учебке еще три месяца после того, как все случилось. Думал отомстить, перерезать кому-то горло, сжечь все здание к чертовой матери. Но в итоге решился лишь на причинение вреда самому себе и побег. Сережа не смог убить человека, даже имея очевидную и очень вескую причину. Что такому делать на фронте, где стрелять нужно просто потому, что кто-то приказал? Чего он пошел туда?

Хоть бы оказалось, что в психушке у него была обычная простуда, из-за нервов. Только бы эти страхи оказались всего лишь страхами, вспыхнувшими из-за тех редких уроков в школе, когда к ним приходили разные тети и рассказывали про венерические заболевания. Хоть бы все это оказалось только грязными плохими мыслями, которые развеются сразу же после получения результатов анализа.

Что сказать родителям? Его все время уносило от этого вопроса.

Вот, трамвайные рельсы. Это значит, что он почти дома.

Дом номер 55 на улице Закревского, напротив большого супермаркета, где он, будучи школьником, покупал себе розовые пончики.

Деревья были желтыми, листва еще не вся опала. Дети в пышных курточках играли на детских площадках. Нервный мужчина вышел на одну остановку раньше. Он даже попрощался с Сережей и пожелал удачи. То, что ему действительно нужно было в такой непростой день.

«Сегодня нужно сделать тест. Родителей дома нет — это точно. Мама и так целый день на работе, у отца утренняя смена, он после двух вернется. Что же, значит, у тебя есть более трех часов свободного времени перед свиданием с ними.»

К счастью консьержки не было на месте и он прошел к лифту незамеченный никем. Поднялся на этаж, прислушался, прежде чем открыть дверь, потом вставил ключ. Два поворота — мама закрывала. Папа всегда закрывает на один и мама его за это ругает. Хотя, может она его перевоспитала, пока сын был в армии.

Запах родного дома всегда кажется необычным после долгого отсутствия. Когда Сережа еще мальчишкой уезжал в деревню к бабушке и потом возвращался в августе, ему казалось, будто стены пахнут кофе. Точно такой же запах он почувствовал и теперь.

Наконец-то дома.

Разулся, поставил сумку под стенку и прошел на кухню. На балконе папа развесил свои постиранные носки. Их вид рассмешил Сережу.

Отвлечься не получалось. Сердце билось так, словно мама и папа уже стояли перед ним и задавали вопросы, к которым он не смог подготовить себя, как ни пытался.

Он нашел ближайший чек-пойнт для проверки. Недалеко от метро Дарница. Опять ездить по маршруткам совсем не хотелось, он задумал взять такси.

Но сначала пошел в душ. После психушки от него ужасно воняло. Неприятный запах подмышек исчез только когда он побрился и трижды помыл все тело с мылом. Он и не думал, что душ в родной квартире принесет такое облегчение.

Когда вытирался, заметил на белом полотенце розовую полоску. Это от руки осталась.

Средство, которым медсестра сегодня утром в который раз намазала его большой шрам на левой руке, было темного розового цвета. Им его рану мазали очень часто.

Когда Сережа был маленьким, он, бывало, брал тетрадь, разрезал ее, брал мамины иголки с нитками и делал бумажных людей. Раскрашивал им тела фломастерами и рисовал глаза и улыбки, или печальные рожицы. Когда он, случалось, переусердствовал и использовал слишком много фломастера на руке или ноге человечка, то конечности просто отваливались. Краска делала бумагу слишком мягкой. И вокруг рассыпались маленькие разноцветные кусочки ручек и ножек.

Точно такие же частички отваливались и от его замазанного розовым средством шрама. Вся койка была в крошечных ломтиках его покрашенной кожи. Тогда он лежал, смотрел в потолок, не слушая беседы других ребят в палате, и вспоминал своих самодельных кукол из детства.

***

Он не знал, на сколько уходит. Может, захочется еще прогуляться по городу. Чтобы родители не звонили ему, Сережа тщательно скрыл все следы своего присутствия в квартире, засунул сумку под свою кровать, туда же бросил использованные полотенца. Он ничего не ел из посуды — его преследовала мысль о том, что он, вероятно, болен. А что, если его слюни останутся на тарелке, а мама не будет знать, возьмет, да съест что-нибудь из нее?

Под монотонное звучание маленького телевизора на кухне и урчание в животе он подумал и решил, что вот так сказать родителям обо всем слишком страшно. Однако, если у него нет ВИЧ и в психушке его сразила обычная простуда, если от нее был жар, а нынешняя слабость — от мыслей, опять же, и беспокойства, тогда и сообщать ни родителям, ни кому бы то ни было не стоит.

Стоит ли думать, что будет, если он все же болен ВИЧ, до тех пор, пока он не сделал анализ? Вот если он болен — тогда да, тогда начнутся проблемы, наверняка станет гораздо хуже. Но пока это всего лишь догадки.

Он надел черную кофту с волками, светящимися в темноте, а наверх джинсовую куртку. Чтобы взбодриться и немного развеселиться, одел красные круглые очки, купленные еще в одиннадцатом классе.

Спрятал телефон в карман, взял немного денег из своей заначки в маленьком шкафчике и вышел из квартиры. Никого, к счастью, не встретив, он сел в заранее вызванное такси.

***

Примерно так же он в детстве сдавал кровь на анализы, но волнение тогда и сейчас вряд ли можно было сравнить. Теперь на карту, можно сказать, была поставлена вся его жизнь. А что, если положительный?

«Что же я тогда скажу?»

Как такое объяснить? Подобрать слова, чтобы, пускай запинаясь, но все рассказать и не тронуться головой? Сережа пытался представить, как мама на это будет реагировать. Как быстро она расплачется — на моменте про изнасилование, или про ВИЧ? Наверняка еще когда увидит его, от радости.

Милая девушка уколола ему палец. На ней были защитные очки, костюм и перчатки. Она спросила только:

— Вам удобнее правую или левую?

Через пятнадцать минут он по талончику забрал результат. Тест оказался положительным.

В ближайшей аптеке Сережа купил перчатки, натянул их и вернулся в метро. Была мысль не спускаться в подземку, просто гулять по городу, купить себе чего-нибудь поесть. Он не ел с самого утра. Но потом подумал, что в данный момент совсем не понимает, куда ему стоит идти.

Спустившись по эскалатору, он понял, что не решил проблему. Теперь он совершенно не понимал, куда ему ехать. Растерянно смотрел на две таблички с названиями станций, мысленно проговаривал их, они разбивались на буквы, сплетались в названия других мест, чудных, не существующих, к счастью, в реальности.

Его одолело такое бессилие, что он присел у свободной скамейки и схватился за голову. Пытался заставить себя думать. Но в голове крутилась лишь мысль о том, что теперь вся его жизнь разрушена. Ему девятнадцать лет и он болен ВИЧ. Ему только что вынесли, можно сказать, смертный приговор. И что к этому привело? То, в чем стыдно признаться. Казалось, даже переспи он с больной проституткой, родителям было бы легче рассказать обо всем. Но его изнасиловали старшие по званию. Его одолевала тошнота даже когда он прокручивал эти слова в голове. Изнасиловали старшие по званию. Он не сможет этого рассказать. Придется лгать.

Ему неинтересно было торжество справедливости, не внушала радости возможность увидеть их за решеткой. Судебные разбирательства, написание заявлений, дача показаний — он чуть не расплакался, когда подумал, что такое может случиться. А оно и случится, если родители прознают. Стыд, позор на всю жизнь. И болезнь. Не легче ли покончить с собой? Но все равно тогда всплывет, что он в дурке лежал. Скажут, что слабаком был, нервы не выдержали. И все тут. Умрет — да, но этой грязи не будет.

Пока только лгать. Но что придумать?

— Молодой человек, с вами все хорошо?—спросила женщина в коричневом пальто. Она, видимо, заметила, что Сережа одет был не как пьяница или бездомный, поэтому решила, что мальчику стало плохо.

Он моментально выпрямился:

— Нет, спасибо вам, просто не выспался.

Женщина улыбнулась ему и зашла в поезд. Он не торопился. Присел уже на скамейку. Решил подождать следующего.

Доехал до Крещатика. Забавы ради, или чтобы просто растянуть время, перешел на станцию Майдан и оттуда уже поднялся наверх. Дневной свет ослепило его.

Людей в костюмах ведьм и монстров из старых ужастиков на улице было не слишком много. Но они очень выделялись из толпы — наряды были красочными. Некоторые ребята, что раздавали листовки рядом с Макдональдсом, тоже приобщились. Один был в маске Джейсона. И от коронавируса защита, и праздничный наряд.

Теперь наверное и целоваться ни с кем нельзя. Ну да — слюни же, в слюне тоже зараза есть. Он так ни разу никого и не поцеловал. Отношений, понятное дело, тоже не было. А теперь вот все. Теперь все его тело — ходячий переносчик смертельной заразы.

Нужно наверное будет обращаться к врачам. Ведь больным же выдают эти лекарства специальные — как они называются? Да чего пытаться вспомнить? Он и не знал, как они называются. До последнего надеялся, что все обойдется. Господи, а может ошибка? Бывает ведь такое, наверное, что и тесты эти ошибаются. Или не бывает?

Не глядя под ноги, он прошелся к Глобусу. Поднялся по лестнице и вышел на смотровую площадку. Побродил.

Остановился на середине моста и посмотрел немного на движущихся туда-сюда прохожих, на Монумент Независимости на фоне серых туч, из-за которых пыталось пробиться Солнце.

Жизнь кончена. Если честно уж говорить, то Сережа повторял эту фразу в своей жизни очень много раз и каждый раз оказывалось, что вовсе она не кончена. Она продолжалась из раза в раз до следующего подобного заявления.

Но теперь, наверное, это правда. Хотя, ну нет. Ведь лечатся же люди, живут. Может, он просто мало об этом знает.

Подумав об этом, он сразу достал телефон и попытался найти в Гугле истории людей, которые живут со СПИДом. Несколько нашлось, но сил читать подробности их борьбы и нормальной жизни не было. Сережа спрятал телефон обратно и продолжил наблюдать за монументом. Он так сверкал на верхушке, а внизу все было исписано, лежали стаканчики какие-то, грязь повсюду. Какие-то девчонки фотографировались на фоне стендов, выпячивали губы. Какой-то мужик лет тридцати шел за руку со своим ребенком, отвернулся и харкнул на асфальт.

Захотелось подвигаться и Сережа пошел к Арке Дружбы народов, прошелся по стеклянному мосту, прогулялся по Владимирскому парку, скрытому в тумане. Спустился к шоссе по оранжевым ступенькам, пошел к речному вокзалу. Ветер здесь был холодным и успокаивающим. Как-то раз они с Кириллом гуляли здесь в классе восьмом и Сережа начал танцевать, а Кирилл все это снял на телефон. Где-то даже была эта запись, нужно в телеграмме порыться.

Купил газировки и пошел к красному пешеходному мосту. Здесь очень красиво. Сережа оперся на перила и, наблюдая за рекой, попивал газировку.

«Вот если я сейчас плюну в воду, наберу полный рот газировки и плюну — река будет заразной. А если там как раз на берегу кто-то купается — он может подхватить заразу? Как все это вообще происходит? А если я сброшусь с моста — это же вообще кошмар. Всю реку закрыть на карантин!»

Сережа впервые с момента посещения чек-пойнта рассмеялся. У него в кармане до сих пор была салфетка, которую ему дали, чтобы палец обмотать после взятия крови. Теперь это смертоносное оружие?

Он опять засмеялся, а потом слезы потекли из глаз, он свесился с перил, закрыл лицо руками, чтобы не привлекать внимания прохожих. Их, к счастью, было мало. Это вечером их много соберется. Попытался успокоиться, вспомнить что-то хорошее. Но все прошло само.

Когда он испивал из бутылки, то отступал на шаг, чтобы ничего из его рта не полетело вниз. Потом, сделав так три раза, он сам понял бессмысленность и глупость своих действий, и, облокотившись, допил нормально.

«Вот серьезно, сколько больных ходят по городу и не знают, что они больные? А они ведь могут чихать на всех, пить с друзьями из одной бутылки. Я же не брызгаю своей кровью всем в лицо, ей-богу.»

Но ведь в слюне оно тоже есть — так им рассказывали. Он помнил со школьных занятий. В слюне тоже есть. Хотелось достать телефон и посмотреть в интернете — но опять не нашел в себе сил. Глаза прилепились к потоку речки и не могли оторваться, хоть мозг был занят другим.

Бутылку надо было выбросить. Он ведь пил из нее. Нельзя, чтобы она к кому-нибудь попала, даже просто в руки.

Сережа точно знал, что контейнеры стоят возле арки. Возвращаться было далеко, но он никуда не спешил. Снова натянув маску на лицо, он зашагал обратно. Немного задержался, чтобы посмотреть на возвышающуюся Андреевскую церковь.

Через минут пятнадцать перешел стеклянный мост, добрался до контейнеров и выкинул бутылку. А потом и несколько бутылок, что были у контейнера, выбросил. Мало ли кто их здесь подобрать может — что, если дети? А может у тех, кто пил, со здоровьем так же, как у него? Или хуже. Нельзя же быть таким уродом. Оставлять тут, когда надо просто поднять руку и забросить в отверстие.

Неподалеку стоял священник, исповедовал кого-то по телефону и боролся с длинными волосами и рясой, которые ветер пытался куда-то унести.

Думая о крови, он вдруг вспомнил о своем шраме. Ведь он, как порезался, лежал сначала в медицинском кабинете в своей части. Ему тамошняя медсестра Галина Никифоровна перевязывала руки, мазала чем-то. На нее ведь кровь могла попасть. Боже, может, ее предупредить как-нибудь? Могло ли ей это навредить? Она ведь ни сном ни духом о том, что солдатик болен был, когда она перевязку ему делала. Вот она и не слишком беспокоилась. Что, если он ее заразил? Или кого-то в психушке, пока там находился, врачей, медсестричку Лизу, или соседей по палате? Он с Колей больше всего разговаривал. И даже его телефона не осталось, как предупредить, чтобы проверился? Он теперь и других заразить может, даже подозревать не будет.

Коля не успел в армии побывать, он косил по психиатрии. Его не волновало, что потом могут быть трудности с работой.

Сережа понимал теперь, что и ему надо было. Хоть так. Плевать на трудовую книжку. Но не было бы болезни, изнасилования могло не быть.

А он не мог заразиться, когда резал руку?

Догадка поразила его настолько, что он встал как вкопанный. Потом закружилась голова, он забыл, где находится.

Солнце садилось. Какое прекрасное небо. Сверху голубое, а снизу желтое. Светило отправлялось на покой.

То-есть, возможно, он сам с собой это сделал? Да, вероятно. Вполне вероятно. Кто-то раньше порезался этим ножом, у кого был СПИД, а ему передалось. Хотя нет, стоп, ножи ведь моют. Ну что за бред?! У него уже крыша едет.

Сережа решил заглянуть в новый большой магазин, где продавали машины времени, о которых он толком ничего и не знал.

Ходил вдоль прилавка, пока к нему не подошел консультант.

— Заинтересовались машиной времени?

— Да, знаете... Просто зашел посмотреть, если честно. Я мало слежу за новостями, почти ничего об этом не слышал.

Паренек доброжелательно улыбнулся.

— Тогда вы должно быть очень давно за новостями не следили, об этом сейчас повсюду говорят. Могу рассказать, если хотите, о том, как она работает.

— Я бы послушал, спасибо. Расскажите, конечно.

— Смотрите, вот так она выглядит. Я достану из упаковки, секунду. Вот. Не больше обычного телефона, у вас ведь есть телефон?

— Ну, да, конечно.

— Ее можно носить в кармане спокойно, а как захотели отправиться куда-нибудь, включаете, вот так, смотрите, нажимаете на эту кнопку.

— Ага, понимаю.

— Вам высветится вот такой экран, вы должны ввести время, день, месяц, год и место, куда желаете отправиться. Потом нажимаете на «Пуск», вот эта зеленая кнопочка — и переноситесь. А когда вам надоест уже в прошлом быть, просто нажмете вот сюда, «момент ЗиС», это наше время простыми словами, и возвращаетесь.

— Туда же, откуда пришел?

— Нет, нет. Пока вы находитесь в прошлом, время продолжает двигаться вперед, понимаете? То-есть, вы возвращаетесь в более поздний момент и пропускаете в настоящем, скажем так, столько же, сколько потратили в прошлом.

— А, кажется, понял. И что, я могу влиять на прошлое?

— Нет, нет, согласитесь, тогда был бы хаос. Это машина для наблюдения, не для изменений событий прошлого.

— То-есть можно выбрать любой момент и любое место — и отправиться туда?

— Да, абсолютно верно.

Тогда кто-то может даже по случайности вернуться в его часть и посмотреть на то, что с ним сделали. В ту плохую ночь.

Ему захотелось разбить все эти устройства, сжечь магазин, а потом проделать это же со всеми такими магазинами. Добраться до создателя этой машины и разбить ему голову камнем, чтобы больше ничего подобного не придумал. Теперь кто угодно может отправиться в прошлое и увидеть, что с ним сделали. Если лгать, то и надеяться, что подобной случайности не произойдет.

А тот генерал, все те, кто были в той комнате — они могут возвращаться ради забавы. Посмотреть еще раз и посмеяться над беззащитным худым солдатом. Неужели они все настолько больные, чтобы такое делать?

Рука Сережи уже поднялась, чтобы сбросить несколько машин времени на пол и начать крушить их ногами. Но он сдержался и вышел на улицу. Снял маску, поднялся по лестнице к дому со звездой. На самый верх. Поглядел вдаль. Дорога, начинаясь от ЦУМа, казалось, не имела конца. Куча автомобилей и шум города, он казался Сереже слишком громким. Он схватился руками за голову и словно попытался ее раздавить, нажимая со всей силы с обеих сторон и сжав зубы так, что они заскрипели.

Чуть ниже молодые студенты распивали спиртное, плевались на асфальт и матерились больше, чем говорили. Все это, в купе с его и так нездоровым состоянием, можно сказать, загнало Сережу в угол. Повсюду была грязь и наличие свободного неба над головой не спасало. Полететь к нему никак нельзя было, а значит, есть оно или нет его — никакой разницы. Если завтра Солнце не встанет, город останется таким же мерзким и шумным. И воспоминания никуда не денутся. Теперь они, как и болезнь, будут с ним до конца.

Он уже подошел было к входу в метро Крещатик, но не решался зайти. Казалось, что он задохнется в подземке. Возвращаться домой было очень страшно. Он так и не придумал, что сказать. Было бы кого бояться! Это и их вина тоже! Они не остановили его, не сказали, что ему на службе делать нечего. Знали ведь его характер. Впрочем, чего винить их? Это ведь не с каждым в армии случается. Ему просто не повезло. Как не повезло тем, кто умирал на Востоке и продолжает умирать. Многие ведь вернулись — вот этим судьба подсобила. Многим — нет. И ему не повезло.

В метро он не увидит неба. Не хотелось с ним расставаться.

Под музыку танцевали уличные брейк-дансеры. Мимо прошла парочка.

— Вообще, он правильно делает лунную походку, но видно, что непрофессионал.

— А ты умеешь?— спросила девушка.

— Не очень хорошо.

— А, ты видос смотрел как это делать?

Родители уже, должно быть, дома. Они думают, что он все еще в армии. Не звонили — значит, не заметили, как он приходил утром. Его появление станет неожиданностью.

Он решил потратить деньги на такси.

«Мне надо вам кое-что сказать. Понимаете, меня списали из-за того, что я порезал себе вены. Нет, так себе. С чего начать-то? С психушки, что тут думать? Сначала про это сказать нужно. Связать уход из армии и ВИЧ не получится. Из-за ВИЧ в дурку не положат. Скажу, что там надоело сидеть. Может, что подрался с кем-то и поэтому вены порезал? Не похоже на правду. Как же сложно что-то придумать. А насчет ВИЧ что скажешь? Что переспал с кем-то по пьяни?»

Это было настолько неправдоподобно и непохоже на него, что Сережа в третий раз за день искренне рассмеялся. В такси играла хорошая старая музыка. Крис Ри, потом Сандра.

Он не пил никогда, не курил и ни с кем в школе не встречался. И теперь выдаст, что его заразила СПИДом какая-то проститутка после того, как они с ней напились. Какой же абсурд. Может, давить на то, что при порезе занес вирус? Тоже не очень. Но сам-то он почти в это поверил, почему бы и родителям не поверить? Необходимо придумать отмазку. Если этого не сделать, то они начнут выведывать, заподозрят, что в части с ним что-то произошло.

А что, если они купят машину времени и проследят за всей его жизнью в последние несколько месяцев и узнают правду? Нет, нужно верить, что не узнают. Не должны. Сказать, что был очень подавлен и поэтому...

«Перед отъездом... Перед отъездом в часть это произошло. Выходил я тогда куда-нибудь или нет? Не помню. Господи, не помню, память как у рыбки. Мама и папа тоже вряд ли помнят. Папа тем более, ему нет дела, где я гуляю. Мама, возможно, и вспомнит. Стоит попытаться. Я же неуверенно это делать буду, неубедительно. Но попытаться стоит. Или, может, с одноклассницей?! Но они сразу спросят, что за одноклассница, пойдут к ней. Нет, я, конечно, никого не назову, поэтому не пойдут. Скажу, что не хочу называть имя? Мол, она знает, что больна тоже, она получает лекарства. Нет, все равно глупо. Глупо, глупо, глупо. Не сработает все это.»

Он расплатился с таксистом. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. На город опускалась темнота. Он поднял голову, нашел окна их квартиры. На кухне горел свет. Сердце забилось сильнее. К горлу подступил ком. Он опять чуть не расплакался. Может, рассказать правду? Они ведь и с другими так могут делать. Не париться насчет позора? Что за позор? Он ведь ничего плохого не сделал.

— Сережа, это ты, что ли?— обрадовалось консьержка, Марья Матвеевна.

— Да, я.— улыбнулся Сережа в ответ.

— Ты шо, уже вернулся?!

— Как видите.

— Ой, как же я рада тебя видеть. У меня внучка постоянно спрашивает, а когда Сережка вернется. Так тебя видеть хочет.

Марья Матвеевна жила в соседнем доме.

— Передайте Карине привет от меня, хорошо?

— Ой, да конечно. А я еще твоей маме вот буквально полчаса назад говорю, я вроде Сережку видела, а она говорит, что невозможно, он на службе все еще должен быть. А ты тут!

— Да, да, вернулся, Марья Матвеевна. Я потом с вами поговорю, хорошо? Мне просто домой нужно.

— Конечно, беги, беги.

Он поднялся на лифте на свой этаж, подошел к двери, остановился.

«Так ничего и не придумал толкового. Дурак.»

Вставил ключ в замочную скважину.

«Вот родители сейчас офигели. Кто бы это дверь открывал? Только я.»

Он хмыкнул, пытаясь засмеяться, но опять пробудил слезы. Сдержался и повернул ключ. Один поворот. Второй. Если на два закрыто — сегодня больше никто не собирается выходить на улицу. Продукты дома есть. Отдыхают от работы. Сережа собрался с духом и нажал на ручку.