Снимите квартиру, пожалуйста
Глава 1
My body's missing pieces,
Can't pull it all together.
My body's missing pieces,
I wish I could remember.
Yas - Empty Crown
Я медленно хожу по радуге вверх и вниз, чтобы успокоиться. Не совсем по радуге, есть только коричнево-красный, зеленый, голубой, потом снова коричнево-красный. Зачем в парадном ступени красят? Несколько месяцев беготни вскрывают их бетонную суть, а после эту суть растаптывают, растаптывают. Сначала по центру, а потом все шире, к углам, краям, куда краска отползает разводами, обнажает старые слои. Давно не крашено, наверное, скоро будут опять.
Последние жильцы не закрыли дверь. В мою квартиру, они снимали мою квартиру. Не то что на ключ не заперли, а даже не захлопнули. Когда поднялась, меня больно резануло сиротливой щелью. И долго так стояло? Что за люди.
Значит, Владик сегодня не приходил, Владик бы запер, это его просили жильцов мне подыскать. Или им Галина Семеновна ключи давала? Они хотя бы их вернули? Еще два пролета успокоительной радуги, столько же назад: коричнево-красный, зеленый, голубой, коричнево-красный.
Глажу потертый, местами с лопнувшими стяжками дермантин и нежно закрываю, замыкаю за собой наружную дверь. Не отпускаю из легких воздух, пока смотрю в глазок: в парадном по-прежнему никого. Тогда закрываю и внутреннюю, тяжко приваливаюсь к ней спиной. Здравствуй.
Тяну время, не решаюсь разбудить выключатель, тишина и темнота тянутся сами. Но все оказывается не так страшно: немного накидано, немного намусорено. Пакеты вон забыли, я с недонывшей обидой опрокидываю их ногой — пухлые, не тяжелые, ненужный хлам. Потом на лестницу вынесу, мне все равно что там. Приберусь тоже потом, сейчас некогда.
В пальто петличка оторвалась с мясом, вешаю прямо за шкирку, боюсь, чтобы не свалилось на ботинки, они неприлично грязные. Потом, все потом. Зябко запахиваю халат, когда уже батареи включат? Но на батарею не смотрю, я не хочу отвлекаться на батарею. Сразу открываю секретер, шурупы бессовестно разболтались и я придерживаю отяжелевшую опилочную дверцу, чтобы не грохнулась мне на ноги. Стопка листов совсем тощая. Ничего, на пару кварталов хватит, я устала, не пойду сегодня далеко.
Сдается квартира. Двухкомнатная, третий этаж, с мебелью и бытовой техникой, санузел совмещен, есть застекленная лоджия, кабельное телевидение, интернет. Кировский район, улица Резникова. И номера, десяток моих телефонных номеров — их же разрезать надо, ищу в кухонной верхней полке ножницы.
.
Пальто не успело упасть, грязь на ботинках не успела засохнуть. Шуршащие отрывными телефонами сороконожки-объявления нехотя ползут в голодно оттопыренный карман, мягкий тюбик ПВА без возражений прыгает в другой, замыкаю на два оборота.
На улице туманно-влажно, вздыбливаю куцый воротник. Вчера в очереди у почты болтали, что в Октябрьском уже включили батареи, а в Железнодорожном обещали к выходным. Я очень мерзну. Руки коченеют больше всего, верткую крышечку клея только зубами и снять. Вечерние прохожие косятся, будто уже сто лет никто не клеит объявления. Кому нужны бумажные объявления, когда есть интернет? Мне нужны, интернет у меня не оплачен. Мне квартиру надо сдать.
Дома приходится дольше часа зажимать ладони подмышками, прежде чем плетусь к батарее, к подоконнику. Он не сдается, он не поддается, я слишком устала, мне не до него. И не до ботинок, и не до пальто. Давно не смотрю телевизор, недавно потеряла мобильный, тащу за провод-хвост из коридора серенький кнопочный аппарат, гипнотизирую его, пока не смаривает в сон прямо на диване.
.
Телефон усыпляет и телефон будит, я пропускаю четыре трели в пользу затяжного кашля, прежде чем ответить — иначе сама себя не узнаю.
— Доброе утро, я по объявлению. Вы сдаете квартиру?
— Да-да, — еще немного кашля. — Да!
— Скажите, а стиральная маши-ина есть? — высокий голос, жеманно-вязкий.
— Есть, автомат. Все есть.
— А посудомойка?
— Посудомойки нет. Но все остальное есть.
— Мебель убитая, скажите честно?
— Новейшая, — я не могу честно.
— А где примерно по Резникова дом, в начале или в конце?
— Примерно посередине. — Пусть будет посередине, откуда мне знать, ей лучше в начале или в конце.
— Ролеты на окнах есть?
Я прячусь в кашель, какие ролеты на моих древних деревянных окнах?
— Может, придете посмотреть? Сами увидите, квартира уютная, все в шаговой доступности, удобная развязка...
— Ну-у, я не знаю, — плевать ей на развязку. — Я поду-умаю. Если что, перезвоню.
Рассматриваю паутину на люстре, пока из ушей вытекают остатки вязкого голоса. Как патока. Наверху мухи в паутине, внизу я, муха в патоке. Позвоню Марине, вдруг уже выписалась из санатория? Зажмуриваюсь, нажимаю кнопки наощупь, я давно знаю ее номер наощупь. Длинные, дли-и-инные гудки. Владик же на занятиях.
Солнце на небе пронзительное, звонкое, прекрасный осенний день. Чем я буду заниматься в этот солнечный осенний день? Правильно, подоконником. Клянусь, до самой ночи.
.
Я не виновата, что не сдержала клятву — пришла Галина Семеновна, привела новых жильцов. Хоть бы они стали новыми жильцами! Такие славные ребята, студенты, молодая семья. Чуть растрепанный парнишка-воробушек, его девочка в положении. Было бы пока незаметно, если бы не такая тоненькая, полупрозрачная, он трогательно кружит около нее. Надеюсь, вы совьете у меня гнездышко.
Я наблюдаю за ними с лоджии. Как только сонно заворочался замок — сразу метнулась в спальню, на лоджию, присела в углу за сосланным туда старым стеллажом. Галина Семеновна не знает, что я вернулась, не хочу, чтобы знала. Они втроем то бродят в кружеве тюлевой занавески, то выпутываются из нее оценить другие комнаты. Им понравились все комнаты, им все понравилось, въезжают завтра же. Галина Семеновна тоже рада, Галина Семеновна умничка, дала ключи.
Внизу они повернули сразу за угол, я поскакала провожать взглядом до остановки с окна кухни, стараясь не нагло высовываться. Но они и не оборачивались. Быстро прибрала лишнее, спрятала нужное, оделась и ушла — прекрасный, прекрасный осенний день!
.
Назавтра не удержалась прийти посмотреть, как въезжают. Около песочницы немноголюдно, девочка в положении нежно смотрит на скрипящую подо мной качельку. Пожитков у них всего-ничего, один багажник и пару сумок в салоне. Прячу в воротник улыбку — воробушек не дает девочке совсем ничего нести, все сам. А когда заспорил с таксистом насчет оплаты, отправил ее наверх — «тебе нельзя волноваться». Значит, беседовать буду с ним, раз ей нельзя волноваться.
Оставила их раскладывать вещи, а мне самое время разложить мысли: что я скажу, как объясню. Ноги привели в парк, сами свернули на нашу аллею. Под каждым деревом не кучи опавших листьев, а кучи уроненных слов, моих и Андрея. Наши диалоги, наши монологи, все наши бесполезные, больные разговоры. Только расстроилась вместо собраться, зря.
Рано стемнело, а на площадке, как обычно некстати, перегорела лампочка. Я проскользила пальцами по стеганому дермантину до пирамидки звонка. Ужасно противно визжит, каждый раз вздрагиваю, даже если сама жму.
— Кто? — вспыхивает на меня глазок.
— Добрый ве-ечер, — тяну патоку, как та, недавняя, по объявлению. — Можно вас на минуточку?
— Вам кого? — грозно чирикает, не хочет патоку.
— Вас. Откройте, пожалуйста.
— Мы ничего не покупаем, — не открывает. — И не продаем.
— Мне просто поговорить.
— У меня нет времени, до свидания.
— Здравствуйте, как нет времени? Минуту, надо поговорить!
— Вы вообще кто?! — Хлопнувшая вторая дверь грубо намекает, что могу не отвечать.
— Хозяйка, — все же выдыхаю в потухший глазок.
.
— Я хозяйка! — посветлу штурмую увереннее. — Открывайте, пожалуйста.
— Какая еще хозяйка, мы через агентство. А договор с молодым человеком подписывали.
— Все правильно, это мой племянник. Откройте, я расскажу.
— Женщина, уходите, — мягко упирается дермантин.
— Открой! — ломлюсь в собственный дом.
— Сейчас полицию вызову! — Вот тебе и воробушек.
На третий день я не выдерживаю и открываю своим ключом. В конце концов, имею полное право. Это моя квартира, Владика просто попросили, а Галине Семеновне вообще заплатили. Но я все еще избегаю скандала, но мне все еще нужна помощь, поэтому я тихо и мирно, очень тихо и очень мирно вхожу.
Меньше всего я хочу напугать девочку, которой нельзя волноваться и совсем ничего поднимать. Но она выбегает из кухни, высовывает острый подбородок из-за бравого воробьиного плеча и визжит пронзительнее, чем мой звонок. Из рук она роняет все-таки поднятую вопреки запретам здоровую салатницу, та разлетается по всему коридору широким белым фейерверком и я долго, долго смотрю на осколки.
.
Съехали они так же быстро. Замели за собой все осколки. Так и не оплатили интернет, зато оплатили телефонную линию до двадцать пятого числа. Надо успеть сдать квартиру до двадцать пятого числа.
Старые объявления не годятся, я поняла, они не эффективны. Нужны новые, мягче, душевнее. Надираю прямо на пол листов из общей — непонятно чьей — тетради, пойманной в ящике гарнитура. Не помню такой у себя, не знаю, кто забыл из жильцов. Валяюсь в белом клетчатом листопаде, пока не покрываю все листы шариковой вязью.
Сдам свою квартиру, недорого! Третий этаж кирпичного дома, две просторные комнаты, теплая застекленная лоджия. Кабельное телевидение и интернет, перепланированный санузел. Также есть мебель и быттехника. Кировский район, улица Резникова. И бахрома из одинаковых номеров.
.
Ночные прохожие пялятся, будто сто лет не видели расстроенную женщину. Я всего лишь расстроенная женщина, мне всего лишь не везет. Обувая так и не мытые ботинки, я резковато дернула бегунок и теперь в одном сломана молния. Меня бесит, как хлюпает по ноге расстегнутое голенище, меня бесит, как воротник пальто не защищает шею, я ворчу себе под нос или уже не только себе.
Клей с противным, пошлым звуком заканчивается на предпоследнем листе, тот еле смазан вязкой жижей. Трясу из вредности, но хитрые капли не выгонишь из тюбика в такую погоду. Прижимаю бумагу к столбу обеими руками и стою так — сколько? — не знаю, сколько стою. Запрокидываю голову на оранжевый свет, там роятся до сих пор не издохшие из вредности мошки.
Глупо, наверное, со стороны: как будто этот фонарь собрался на меня свалиться, а я ему не даю. На самом деле это я пытаюсь к нему прилепиться, а он не дает — сплевывает бумажку, как только отнимаю руки. Мое предпоследнее мягкое и душевное объявление планирует в лужу, я комкаю в кармане последнее и швыряю туда же.
Мои ладони сегодня сможет согреть только батарея, я несусь к ней, едва скинув промокшие через расстегнутую молнию ботинки, но батарея холоднее моих ладоней. С тоской смотрю чуть левее от нее, стучу согнутым, деревянным пальцем по стене, слушаю издевательскую пустоту. Стараюсь вспомнить, лежит ли на лоджии лом или жильцы с собой забрали. Совсем уже не соображаю, что еще они забрали. Все равно так замерзла, что лом не подниму.
.
Телефон не разбудил, я проснулась сама, успела посчитать, сколько в паутине мух и отвоевать у кашля свой голос. Еще успела выяснить, что отопление так и не включено, а лома на лоджии таки нет.Только после этого он позвонил.
— Здравствуйте, вы сдаете двухкомнатную? — мужчина, прекрасно, что мужчина.
— Сдаю. Вы нашли объявления?
— Я бы хотел уточнить насчет мебели, — не уточняет про объявления. — Она частично или как, будет на чем спать?
— Будет! В прихожей диван будет, а в спальне кровать, — с перепугу говорю про то, что, вообще-то, давно есть.
— И насчет быттехники, есть ли чайник и микроволновка?
— Есть все, кроме посудомойки.
— Когда можно прийти посмотреть? — плевать ему на посудомойку.
— Когда хотите. Ключи у Галины Семеновны, я дам вам номер? — Он утвердительно мычит и я слышу шорох вчерашней ничейно-общей тетради. Диктую цифры, он записывает.
Пусть лучше Галина Семеновна, у нее хорошо получается.
.
На радостях звоню Марине наощупь. Владик почему-то не на занятиях.
— Можно Марину Дмитриевну? — не ожидаю его услышать, спешно меняю голос обратно, на чей-то низкий и больной.
— А кто ее спрашивает?
— Это из бухгалтерии, — на всякий случай оборачиваю трубку полой халата. — Она тут не подписала...
— Мама еще в санатории, — виновато перебивает Владик. — Понимаете, она после инсульта.
— Ка-ак после инсульта?! — из бухгалтерии я еще не звонила, имею право удивиться.
— На папиных похоронах случился.
Молчу, давлюсь словами, давлюсь слезами и молчу.
— Ей уже лучше, мама скоро вернется и все вам подпишет.
— Передайте, пусть выздоравливает, — еле выдавливаю колючий хриплый ком, бросаю трубку до «спасибо». Не могу больше.
.
Галина Семеновна привела мужчину после обеда. Неловко вышло с засадой на лоджии в прошлый раз, сегодня я ждала за углом котельной. Сидела на лавочке — оказалось, там поставили лавочку. Еще поставили короб для макулатуры на растопку, пока пустой, пока не сезон. Быстрей бы начался отопительный сезон.
— ... сестра ее, наверное, — вышагивает из-за угла размеренный голос Галины Семеновны.
— Наверное, — соглашается с ней новый жилец, пусть он станет новым жильцом!
— Вам просто одно из старых объявлений попалось, сейчас арендой занимается Влад, ну или я. А прошлые квартиранты... — дверь в парадную вовремя перерубает стылый воздух скрипом. Знать ничего не желаю о прошлых квартирантах, вся надежда на этого.
Не заметила, чтобы мужчина привез какие-либо пожитки. Вообще не поняла, когда он именно заселился. Его не было дома несколько дней. Я прижималась ухом к тому месту, где на обивке лопнули стяжки, барабанила ледяными пальцами в припухший дермантин и слушала издевательскую тишину.
Не хочу верещать своим звонком, не хочу открывать своим ключом, не хочу скандала, как со студентами. Ничего, что забросила в эти дни подоконник, он сможет оторвать эту проклятую плиту одним движением. Он же мужчина.
.
Пока развлекаюсь тем, что гуляю. Не позволяю ногам нести меня в парк, где под каждым деревом ворох наших с Андреем тлеющих слов, только зря расстроюсь. Я медленно хожу до радуги машин туда и назад, до остановки и обратно, чтобы успокоиться. Не совсем радуга: машины в основном блеклые, как вытоптанные бетонные ступени, серо-черные. Но бывают и красные, зеленые, голубые, фисташковые. Я не хочу смотреть на фисташковые.
Мужчина обжился, стал приходить чаще, приходить раньше. Днем по парадному шныряет слишком много бестактных соседей, я поговорю с новым жильцом, когда стемнеет. Соседи не знают, что я вернулась, не хочу, чтобы знали.
Подловила его в грозу, когда все бестактные позамыкались в своих квартирах на два оборота. Увязалась, кинулась за ним вверх по ступеням — представляюсь, кто я такая, объясняю, что мне нужна помощь. Он смотрит и не отвечает, слушает и не останавливается, мне тяжело. От напряжения и от грозы у меня пошла носом кровь, а на площадке, как всегда некстати, сменили лампочку. Я продолжаю сбивчиво просить и удерживаю ладонями кровь, она очень некстати! Словно могу удержать, словно могу загнать обратно, но лишь больше размазываю по лицу. Мужчина молча смотрит, его глаза светлые, но зрачки все расширяются, все темнеют, набухают моей кровью, пока парадный не взрывается его криком.
Когда мужчина выселился, я тоже не заметила. Не выдержала, открыла своим ключом и не нашла в квартире чужих, не понятно чьих, потерявшихся вещей. Он не оставил после себя никаких следов, как его и не было. Надежды на его помощь как и не было.
Мне очень плохо, я не выхожу из дома длинные, дли-и-инные пять дней. Маюсь по нетопленным комнатам, стучу по упрямой стене, сижу на подоконнике. Я готова грызть его зубами.
Замерзла, устала, сил нет. Я не могу поднять лом, которого нет на лоджии, я не могу поднять ничего тяжелее гнутой отвертки. Длинные пять дней я ковыряю стену чуть левее батареи гнутой отверткой и побеждаю штукатурку. Под ней упрямые, непробиваемые кирпичи.
.
Пришел Владик, привел новых жильцов. Нет, эти не станут новыми жильцами, это строители. Я не ожидаю его увидеть, сбегаю в спальню, в затюленную засаду за стеллажом. Владик не знает, что я вернулась, мы вообще давно не встречались, с похорон.
Не хочу, чтобы он меня видел, не знаю, как ему в глаза смотреть. Даже на похоронах не знала, как. Хотя на кладбище я попыталась, шла потихоньку, издалека, но не из-за спины. Чтобы Владик заметил меня заранее, чтобы смог сделать вид, что не заметил, если бы захотел.
Владик не захотел делать вид. Назвал мое имя одними губами, потом громче, громче, кинулся ко мне. Я не хотела скандала, я никогда не хотела скандала, ушла за стриженые плечи можжевельников, за полированный чужим горем гранит. Владика не пустили побежать за мной, его держали, Марина держала, у Марины тогда еще не случился инсульт.
— Окна менять это вообще первое дело, я так вам скажу, — выкатился из коридора пузатый голос прораба. — У кумы за вокзалом хрущевка никак не сдавалась, годами! А окна поменяли и сразу нарасхват.
Какие еще окна менять?
— Лучше бы все сразу, конечно, я так вам скажу, — ответил не мне прораб. — Чтобы два раза не вставать. Но дело-то хозяйское, я все понимаю. Начнем с прихожей, ага, потом что, спальня или кухня?
Они начнут с прихожей, дело хозяйское. Я тут хозяйка, я! Просто не хочу опять сцен, просто беззвучно плачу от унижения в засаде-ловушке. Тем временем разобрали модульный гарнитур и запихнули его разделанную тушу мне в спальню. А диван Владик вообще попросил вывезти, я же давно ныла, что собираюсь купить другой. И куда дели телефон?
.
Серенький аппарат скулит сдвинутой трубкой под дверью ванной, обернувшись кольцами провода-хвоста. Когда все ушли, в пустой комнате остались две стремянки, стопка вонючих бумажных мешков и банки с краской. Завтра они начнут с этого окна. Я не успею до завтра.
Да в конце концов! Не хочу, я не хочу сейчас менять окна! Мне нельзя пока менять окна, мне квартиру надо сдать! Да пошли вы все! Жильцы, соседи, Галина Семеновна, Владик, строители — убирайтесь вон!
Я опрокидываю две незваные стремянки, я потрошу бумажные мешки в отместку за расчлененный гарнитур, я исступленно бью ногами банки, пока краска из них не разбрызгивается по всей прихожей широким белым фейерверком.
Наутро замок растеребил прораб, которому Владик оставил ключи. Я даже не встала с кровати, сколько можно прятаться в собственном доме? А он даже не заглянул, кто спит за мебельными завалами. Оценил мой истеричный протест, пошаркал по заснеженному цементом полу и запиликал кнопками мобильного.
— Влад Андреевич? Утро доброе. Да, уже на месте. Я чего спросить-то хотел, а чья это вообще квартира? Ага. Ага. Ясно. Ох ты ж... Ага. Да тут вот какие дела, — и прораб, не стесняясь, закатил в свой мобильный все, что думает о наделанных мною делах. — Так а окно-то кто нам проплачивает, если не тетя? Ага. Тогда можно поговорить с вашей мамой? Ладно, значит наберите меня, как проснется.
Марина выписалась?
.
Я хочу ее увидеть, срочно хочу ее увидеть. Быстро, заполошно одеваюсь, пока прораб укатился за сигаретами, не застегиваю ни второй — исправный — ботинок, ни пальто. Навстречу поднимаются те двое, что уволокли вчера мой диван, пялятся на меня, строители идиоты.
Бегу до потока машин, спешно, нервно. Ветер полощет и полы пальто, и полы халата. Туманная влага вливается в горло, колет и жжет, не солнечный осенний день. До дома Марины всего три остановки, мы обычно ходили друг к другу пешком. Целых три остановки, я не смогу столько бежать. Что-то совсем тяжело, мне хотя бы дойти.
Красные, зеленые, голубые, блекло-бетонные — машины мчатся туда и сюда, взад и вперед. Я отворачиваюсь от дороги, чтобы не различать их цветов. Люди огибают меня двусторонним потоком. Они отворачиваются, чтобы не замечать, как я выгляжу.
Не смогу подняться по ее лестнице, не смогу позвонить в ее дверь. Мне хотя бы посмотреть на ее окна. Я бы дождалась вечера, пока Марина зажжет свет, я бы угадывала ее силуэт в кружеве тюля. Я очень хочу увидеть сестру, но сестра не хочет видеть меня. Мне так стыдно, что она узнала, мне так страшно, что узнает Владик.
Фисташковая машина. Крепко зажмуриваюсь, зачем в фисташковый машины красят, ну зачем? Не могу смотреть, не могу больше. Кровь течет из носа, кровь течет из ушей, липкой автомобильной краской лезет за куцый воротник. Я не пытаюсь удержать ее ладонями, я помню, что бесполезно. Люди оборачиваются, шепчутся, осуждают — я всего лишь женщина, которой очень не везет, которой нельзя было волноваться, нельзя было бежать.
Увиливаю в подворотню, усаживаюсь на асфальт. Ветер нанизал на решетку кусок пожеванного полиэтилена, я ворую его у решетки. Укутываюсь, прячусь, как в платок. Не надо меня осуждать. Вы думаете, я бездомная? Неправда, у меня есть дом.
.
Я возвращаюсь в него только к ночи. Строители вынесли все барахло, собрали свой растоптанный цемент, но оставили белые брызги. Я оставляю на дне ванной полиэтиленовый платок с красными брызгами и скупо умываюсь ледяной водой. Звоню Марине прямо с пола коридора не наощупь, потому что пальцы свело судорогой.
— Алло? Слушаю. Кто это? Ал-ло? Говорите же!
Я не отпускаю из легких воздух, пока Марина выжидает паузы, боюсь напугать ее мокрым до омерзительного клекота хрипом. Сегодня не буду больше звонить, нам всем нельзя волноваться.
.
Как мне теперь сдавать квартиру, кому? Кто воскресит опилочный гарнитур? Почему мне никто не звонит? Еле протискиваюсь между шкафом и сервантом, чтобы выманить в щель секретера изодранную тетрадь. Похоже, дождь слизал все мои шариковые буквы с прошлых клетчатых листов, я напишу новые, напишу лучше.
Снимите квартиру! Оплата символическая! Третий этаж добротного кирпичного дома, две просторные светлые комнаты, шикарная застекленная лоджия. Квартира очень теплая и уютная, кабельное телевидение и интернет, удобно перепланированный санузел. Мебель и быттехника в подарок! Кировский район, улица Резникова. У меня не осталось терпения на отрывные номера.
Клея у меня тоже не осталось, но на донышке жестянки в нижней полке кухни нашлась прогорклая мука. Еле вспомнила, как варят клейстер, еле спустилась во двор. Доковыляла только мимо мусорных баков до котельной, хорошо, что теперь здесь лавочка, под оранжевым фонарем с несдохшими мошками. И в коробе на растопку пачка газет, это тоже хорошо.
Телефон отключат через неделю. Позволю себе позвонить Марине еще один раз. Ладно, два.
Проклятый подоконник. Я засыпаю прямо на нем, выкрав из спальни подушку. Мне холодно и жестко. Так мне и надо.
.
Но ночью становится тепло и нежно. Снится сон, снится Андрей, как будто живой, как будто мы с ним где-то на далеком, душном отдыхе. Он обнимает меня за плечи, он заправляет цветы мне за уши, он шепчет, что не отпустит меня ни за что на свете. Что Марина ничего не узнает, что Владик ничего не узнает, никогда-никогда.
И будто не было наших скандалов, будто не было моих истерик, не было и той, последней, в его машине. Да и самой фисташковой машины не было. Никогда-никогда.
Телефонная трель безжалостно выцарапывает в реальность.
— Алле, хозяева!
— Алло, — хриплю.
— Объява в силе или как? — вслушиваюсь в хохот в трубке. — Эй, алле!
— Да.
— Тада мы идем что ли, а?
— Идите, открыто, — вчера не запирала дверь.
— Тада идем.
.
Мне все еще тепло. В квартире везде тепло. Батареи!
Шлепаю обратно на подоконник. Можно я вернусь в сон? Пожалуйста, еще на пять минут.
.
Хохот уже не в трубке.
— Гляди, бля, хоромы... Хозяйка-а!
Я не могу больше прятаться, не могу убегать. Мне так плохо, что не могу даже крикнуть «я здесь». Свешиваю ноги, жмусь к батарее. Пусть войдут, я сразу, сразу попрошу. Стараюсь выпрямиться, сделать приветливей лицо и улыбаюсь им в дверной проем:
— Здравствуйте, помогите мне, пожалуйста.
— Ептваю, валим!!
Убегают, даже не прикрыв дверь. Что за люди?
Я совсем плохо выгляжу? Всего лишь непричесанная женщина. Приглаживаю волосы — отяжелевшие, в крови.
.
Сил нет, сил моих нет! Растеклась на полу, рядом неподъемная серенькая трубка. В газете из котельного короба нашла объявления, выжимаю тугие кнопки, звоню.
— Добрый вечер. Вы хотели снять двухкомнатную квартиру?
— Спасибо, уже давно сняли.
.
— Здравствуйте, вы искали двухкомнатную квартиру?
— Это старое объявление, девушка.
.
— Я по объявлению о квартире, двухкомнатной.
— Не актуально, извините.
.
Газетные номера кончились, но я звоню. Жму наугад.
— Вы не искали квартиру?
— Нет, с чего вы взяли!
.
— Вам квартира не нужна?
— Откуда у тебя мой номер?
.
— Вы квартиру не снимите?
— Что за шутки, не видите, который час?!
.
Я вижу, который час, я вижу, который день, мне не до шуток — до отключения линии всего-ничего. Я давлюсь плачем и звоню.
— Снимите квартиру!
— Что?
— Снимите квартиру, п-пожалуйста!..
— Ты где? — Марина? Нет, показалось. Просто спокойный женский голос.
— Улица Резникова, дом восемь, квартира двадцать четыре, второй подъезд, третий этаж.
— Иду, жди.
.
Я не жду, я думаю, что это уже бред, но она пришла. Жадно подглядываю из-за гарнитурных баррикад, как ходит по пустой прихожей, изучает углы, потолок, серенький аппарат, газету на растопку, белые брызги на полу, мою красную подушку. Темные волосы стянуты в низкий пучок, длинная пыльная юбка, узорно-штопанная шаль. Цыганка, наверное.
Зажимаю рот ладонями, не выпускаю из легких хриплый, клокочущий вой. Если выйду, она меня увидит такой и убежит. От меня такой убежит даже цыганка.
— Ну, рассказывай. — Не смотрит на меня, на подушку смотрит. Я цепенело молчу. — Рассказывай, я долго буду ждать?
Трясусь, но выплываю мимо баррикад. Кровь из носа, кровь из ушей, из раны на виске льет густыми толчками. Она оборачивается на всхлипы и равнодушно жжет черными огнями: сверху вниз и обратно, медленно и внимательно, сложив руки под грудью. Не могу больше держаться, нога подламывается прямо под коленом, где придавило вмявшимся в салон мотором. Хватаюсь за дверной косяк, цыганка не напугана, не удивлена даже.
— Убийство?
— Авария...
Она понимающе кивает, отворачивается к окну.
— Почему ты здесь? Что у тебя здесь?
— Флешка.
Не спрашивает, где именно, и так уже оценивает истерзанную мною стену под окном, левее батареи.
— Там... щель была удобная... под плитой. Хотела вытащить, а она чего-то туда... провалилась. Я стучала, там пустота за кирпичами... Брак, наверное. Строители идиоты.
Цыганка тоже постучала костяшкой согнутого пальца, потом свернула вихрем шаль, положила на подоконник. Она зашагала на кухню, бросила мне почти брезгливо:
— Соберись! Пойди умойся. Не думай про аварию, вспоминай себя до аварии.
.
Я вспомнила, пока умывалась. В зеркале опять ничего не видно, но я легко вспомнила. В моей уютной квартире восхитительно-теплая вода. Промыла волосы, зачесала оттаявшими пальцами назад, даже ногу смогла выровнять, вышла в прихожую, совсем не хромая.
Тем временем цыганка принесла с кухни молоток для отбивных и непонятно чей — советский еще — нож для масла, с закругленным лезвием. Острых ножей я сразу после смерти не нашла, не понимаю, куда делись. Она присела, вкрадчиво колотит по стене давно неподъемным для меня молотком.
Я душно краснею, не знаю, что сказать, если она спросит. Если спросит, я не смогу сказать, что это личное, что ее не касается. Оно ее прямо сейчас касается. Она, скорее всего, и так видит, что личное, она многое видит. Может, прямо сейчас читает нашу переписку с Андреем, сохраненную за много лет. Все наши диалоги и монологи, все наши скрины и емейлы, весь наш неискупимый грех. Откуда-то гремят по батарее — снизу или сверху? — с перепугу не пойму.
— Запри дверь, — цыганка продолжает стучать и читать.
Запираю, возвращаюсь, но меня пронзает визгом звонка, прошибает глухими дерматиновыми ударами. Лампочка на площадке бестактно высвечивает скользкую лысину Константина Ивановича. Значит, по батарее били со второго. Константин Иванович орет про полпервого ночи, про задолбавший бардак, про строителей идиотов. Я боюсь, что заорет про полицию. Цыганка тоже, наверно, боится — уже не стучит, а скребет.
Потом она опять стучит. Глазок не показывает лысины Константина Ивановича и я скачу на кухню — искать на дороге полицейскую мигалку. Цыганка скребет.
— Иди смотри, оно?
Я трепетно влетаю в прихожую, щурю глаза, немного одичавшие без света. На полу белеет пластиком флешка, моя проклятая флешка, кадавр моей проклятой любви.
— Передать или уничтожить? — спрашивает цыганка, когда я падаю перед кадавром на колени.
— Уничтожить! Уничтожить, пожалуйста.
Еще пять ударов молотком для отбивных доламывают на полу гнутый темный квадратик в крошеве микросхем. Константин Иванович ухает чем-то в потолок. Полиция точно едет. Цыганка собирает осколки, поднимается с пыльного пола, отряхивает юбку.
— Спасибо вам! — Мне хочется ползти к ней на коленях, вжаться лицом в эту юбку, вдохнуть с нее остатки пыли. — Спасибо! Я не знаю, как вас благодарить. Что вы хотите, что я могу вам дать? Быттехнику возьмете? У меня нет ни денег, ни золота, что вам предложить?
— Мне не нужны твои деньги и золото. — Черные огни надо мной надменные и не злые. Но в ее ладони хрустнули микросхемы, а в моей груди — предчувствие дурного.
— Прошу вас, не трогайте только Марину и Владика. Им от меня уже столько горя. Прошу, если хотите навредить, то...
— Ты сдурела? — она несильно отпихивает меня ногой. — Сдались вы мне. Я свое отрабатываю.
Она распахивает не форточку, а сразу створку окна. Моя кровавая подушка шмякается с подоконника на отбивной кирпич, я вскакиваю с колен. Цыганка медленно и размашисто выбрасывает обломки флешки, те разлетаются по всему двору широким белым фейерверком. Пахнет морозной землей, свободой и звездами.
— Теперь уйдешь? — цыганка не дает мне надышаться звездами, затворяет окно. Я стряхиваю, кивая, слезы, она встряхивает, расправляя, шаль. Смотрит на меня, смотрю на нее. Глаза все такие же равнодушные, как черная вечность, как вечный космос. Она кутает плечи на пороге перед радугой:
— Ну, пока.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
