Снег падал

Снег падал

Снег падал большими, красивыми, ровными хлопьями. Грациозно танцевал в свете оранжевого фонаря, раскачивающегося на слабом ветру. Черное небо бесконечной ночи; пустые улицы с редкими прохожими; старинные дома с лепными карнизами. Одиночество, полное и абсолютное, — я так люблю. Я так хочу.

Незаметной темной тенью я часто выскальзывал на улицу в сгустившихся сумерках и брел куда глаза глядят, невзирая на замерзшие руки, обветренное лицо и мокрые ботинки. Отчаянная жажда близости с людьми толкала меня на поиски родственных душ, но врожденная замкнутость мешала достигнуть желаемого. Я подолгу бродил вдоль набережных, стоял на мостах, глядя вниз, на ровный лед и черную массу воды в огромных трещинах посередине. Снежинки вихрями кружились в отблесках неоновых подсветок. Мне хотелось углубиться в себя, но в такие моменты я углублялся в то, что меня окружало. Мои ноздри ловили сотни запахов большого города, но прежде всего их тревожил запах воды — запах реки, снега, талого льда. Уже в середине зимы я начинал ощущать запах весны, тоскливой весны с ее серыми лужами и больными блеклыми закатами, приносившей мне бесконечную боль и стремление вырваться из своей бренной оболочки…

Во мраке узких переулков я лавировал со всем возможным искусством, чтобы вскоре выбраться на яркие, залитые огнями проспекты, полные блестящих витрин и автомобилей. Еще поворот — и снова пустая улица, ведущая в никуда; обрывки газет летят по проезжей части, а ветер все усиливается, и снег танцует уже не вальс, а капоэйру, и стремится как можно больнее укусить за лицо.

Опустив подбородок в воротник и намотав шарф на нижнюю половину лица, я брел по скользким тротуарам и с видом побитой собаки заглядывал в чужие окна. Я знаю, что это нехорошо. Но я не могу отказать себе в этом маленьком стремлении слиться с чужими жизнями. Там, внутри, тепло, там счастливые семьи, и маленькая девочка радостно хлопает в ладоши перед нарядной елкой. Там обои с райскими птицами и серванты с горами хрустальной посуды. Там мелькает телевизор, а мягкие диваны манят вышитыми подушками. На стенах висят картины и деревянные резные украшения. Но все это там — за окнами, а я здесь, среди снежного хаоса, добровольно обрекая себя на вечное одиночество ради счастья других, ради всемирного равновесия.

Метель залепляла глаза, и я тихо брел обратно, грея в пальцах маленькие огоньки сигарет. Входил в свой подъезд, без единой зажженной лампы, в потемках открывал дверь и, не включая свет, проходил по длинному коридору с громко тикающими часами в свою пустынную комнату. Скидывал пальто в угол и ложился на диван, закинув руки за голову и глядя в окно. И мне казалось оно не таким темным: я видел, как раскачиваются ветки деревьев и падают хлопья в свете фонаря, как большой снежный душ; падают, предвещая скорую весну.

Сильный западный ветер

Это был один из тех дней, когда дул сильный западный ветер с моря. Легкий утренний бриз усилился к полудню, и взволнованная вода покрылась белыми барашками. Солнце стояло в зените, когда я вышел из дома и направился вниз к порту по узкой улочке старого города. Яркий контраст между синим небом и желтыми домами с дорийскими колоннами почти резал глаза. Было пустынно, лишь изредка попадались одинокие прохожие.

К вечеру будет шторм, подумалось мне на пирсе. Неспокойное море играло всеми оттенками синего, сверкало солнечными бликами, ожесточенно плескалось и билось в деревянные балки. Стаи чаек вились над рядами пришвартованных рыболовецких лодок, кричали, ныряли за мелкой рыбой. Я прошелся по песку, запустил пару «блинчиков», но они сразу утонули в прибое. Еще дальше по берегу — и вот я уже лежу в теплом песке, закрыв глаза. Оранжевые круги периодически вспыхивают яркими искорками или перемежаются тенями. Колышутся над головой стебельки голубой морской осоки. Я перебираю песок, ловлю пальцами маленькие камушки, ощупываю подушечками их грани. Ветер доносит запах соли и мокрых водорослей, и всем телом я чувствую пульс моря — биение волн о берег, скорее ощущаемое, чем слышимое, такой легкий гул, древний, как мироздание…

Здесь же, недалеко, находилось кафе, в котором я часто проводил свое время. И сейчас, когда я отворил тяжелую дверь из мореного дуба, ощутив в пальцах теплоту латунной кованой ручки, все было по-прежнему. Массивные истертые столы из темного дерева, желтые клетчатые занавески, стойка, за которой где-то в глубине неизменная хозяйка заведения уютно гремит посудой и протирает стаканы полотенцем. За спиной хозяйки — полки со старыми бутылками, сбоку — клетка с попугаем; радиола хрипло наигрывает давно забытые ритмы, навевающие воспоминания о дальних странах, и веселый мужской голос что-то вещает на незнакомом языке.

Я сел на свое место в углу у окна, и хозяйка, не говоря ни слова, через пару минут поднесла мне чашку кофе. Это был наш маленький ритуал, повторяющийся несколько раз в неделю в полном молчании. В данный момент в кафе никого не было, кроме нас двоих, и мне это нравилось. Задернутые занавеси дарили приятный полумрак усталым глазам после яркого солнца. Я пригубил горячий и сладкий кофе и задумался. В детстве здесь все было так же, только людей было больше. Иногда мы ходили сюда семьей по воскресеньям. Мне и младшей сестре покупали мороженое с сиропом. Я ковырялся ложкой в вазочке, но больше меня интересовали посетители кафе: это были моряки, вернувшиеся из кругосветных путешествий, капитаны в белоснежных кителях, настоящие морские волки, закаленные и просоленные. Я видел их руки, покрытые таинственными татуировками, слышал их хриплые громкие голоса; улыбающиеся официантки без конца разносили кружки с пивом; плавали клубы ароматного дыма манильских сигар. Я мечтал стать капитаном и отправиться покорять голубые океаны, полные страшных акул и китов… Жаль, что в жизни редко сбывается то, чего хочешь.

Взглянув на стенные часы, я понял, что в размышлениях над полупустой чашкой остывшего кофе провел два с половиной часа. Я поднялся, молча положил деньги на стойку и так же молча вышел. Как я и думал, небо затянуло серой дымкой, солнце скрылось, а ветер усилился. Я вернулся на пирс. Начинался шторм. Ветер трепал волосы, швырял капли соленой воды в лицо. Волны посерели и стали намного выше, чем были до обеда. Вдалеке тучи были темнее, а под ними я различил косые полоски — это был дождь. Он дойдет до города в течение получаса.

На горизонте вспыхнуло маленькое светлое пятнышко и погасло. Заморосило. Я повернулся спиной к морю и почувствовал, как ветер подталкивает меня, точно хочет, чтобы я скорее ушел. Тяжело ступая по влажному песку, я подошел к каменной лестнице, поднялся по ней и затерялся в лабиринте вечереющих улиц.

Самые тоскливые деревья - это тополя

Самые тоскливые деревья — это тополя.

Тоскливы они при любой погоде: и в холод, и в зной, — в любое время года. Растущие обычно вдоль дорог и аллей, они стоят крепко и массивно, хотя под ударами непогоды часто рушатся вниз, обрывая провода и разбивая скамейки. Их жажда жизни поражает. Несмотря на ежегодную обрезку и спиливание чуть ли не под корень, они регулярно обрастают новой, сочной зеленью, выпуская длинные прутья. А летом далеко разносится их нежный белый пух — как легкий снег, напоминая о том, что ничто не вечно и скоро зеленые лужайки укроет холодная блестящая пелена…

Молодые тополя стройные; они обладают тонкой белой кожицей с черными полосками — почти березки. Легко шелестят они на ветру своими почти осиновыми листиками. Наверно, мечта каждого молодого тополя — стать старым, толстым, заскорузлым черным гигантом, высотой десятки метров, чтобы раскидывать свою крону и давать приятную тень.

Особенно тоскливы ряды тополей где-то на окраинах, вдоль железных дорог. Каждый день проезжают мимо них составы, вечные странники, стремящиеся неведомо куда, а тополя лишь печально машут ветками им вслед, оставаясь на месте. Запах тополей смешивается с запахом шпал, тихо стрекочут кузнечики в зарослях одуванчиков, а стук электрички замирает вдали — тук-тук, тук-тук… вот и все, и снова одни, в звенящем одиночестве, подпирая своими пирамидами бесконечную синеву.

Летом хорошо лежать в парке у корней старого тополя. Глядишь в небо сквозь его ветви далеко наверху — голубое-голубое и такое бескрайнее. А земляной сок тихо журчит в жилах тополиного ствола; он греется на солнышке и думает о вечном, неспешно качая ветками. Веточки у него узловатые, покрытые черно-серой легкой корой, а душистые клейкие листики брызжут из сочленений пучками, скрывая между собой мохнатые сережки, обвитые шерстистым пухом. Если я захочу нарисовать веткой между корней на черной земле — что я нарисую? Тополь + тополь…

Осенью, когда идет моросящий противный дождь, тополь долго сопротивляется. Он облетает одним из последних. Бывает, уже выпал первый снег, а тополь все еще не в силах даже перекрасить свое одеяние. Когда же наконец решается, он делает это не ярко, как клены или березы; он как-то незаметно сереет и неохотно скидывает под ноги буро-желтые кучки сухой листвы. И угрюмо замирает, черный и голый, кутая корни. Удивительно тихим стоит он в погожие прохладные дни. Легкая паутинка, покрытая инеем, витает в воздухе, а тополь готовится ко сну; в его деревянных недрах грузно ворочаются последние летние мысли; осыпающимся будто угольками телом он вдыхает последний запах своих сброшенных листьев.

Вот и настала зима: долгая, темная, лютая. По большей части, это вечные сумерки разной степени освещенности. Все кругом засыпано снегом, озерцо в парке покрылось льдом, по аллее бегут лыжники, а тополя стоят безмолвными черными рядами, простирая свои силуэты на фоне розовато-зеленого неба. Благодаря их огромной вышине, их видно издалека. Вот ты ступил на тропу, обсаженную с двух сторон гигантскими тополями. Только белое и черное, только снег и стволы. Ты находишься в огромном длинном зале: белый пол и массивные черные колонны. Остановиться, застыть; смеркается, но ты еще видишь эти ветки на серой завесе туч; и так можно стоять бесконечно, пока жажда жизни тополя не высосет из тебя все соки.

Капает вода с крыш, капает вода с неба, капает вода с тополиных веток. Лужи, лужи кругом; грязный тающий весенний лед. А среди этого половодья высится черная громада, и ты уже знаешь, что он проснулся и внутренне ликует. Почки тополь заготовил еще зимой, и сейчас только и ждет подходящего момента, чтобы разом выпустить их. По вечерам, в мягком свете желтых фонарей, он приводит в порядок свою крону, готовя ее для новых вороньих гнезд. И вот, когда температура доходит до нужной отметки, упоительный запах окутывает тополиную рощу. Светло-зеленая дымка брезжит сквозь черную сеть; раз, два, три — и все кругом липкое, зеленое, ароматное; тем, кому осенью пообрезали ветки, уже довелось наверстать упущенное — ну, хотя бы наполовину. Ликование доносится отовсюду; скоро, скоро снова настанет лето, и мы с тополем снова будем вместе — он и я: я буду лежать у его ног, а он благосклонно смотреть на меня сверху, задумчиво покачивая вершиной…