Смешная кличка

Глава 1

1 Мая на митинге у памятника Ленину Максу торжественно вручили партбилет. Областной секретарь – седой дядька, похожий на вузовского профессора - пожал руку, похлопал по плечу: «Нужны нам такие гвардейцы, нужны!»

Ребята из знаменной группы захихикали. Макс смутился, чувствуя, что неосторожно сказанное слово может прилипнуть. Ростом его природа и правда не обидела, но был Макс Алексеев худ и мосласт, словно одиннадцатимесячный щенок дога, а из-за вечного сидения за компьютером класса с пятого начал сутулиться. В школе его нелогично обзывали то дрищом, то шпалой. Мамка в шутку дразнила «глистой в скафандре» и то и дело хлопала по спине, заставляя расправить плечи. Макс стеснялся и сутулился еще сильнее.

На митинге, в прицеле пары тысяч глаз, он постарался выпрямиться, и обнаружилось, что на голову выше всех, кто стоит на сцене. Областному секретарю было неловко смотреть на парня снизу вверх, но он как-то так умудрился пожать руку, что Макс почувствовал себя рядом с ним маленьким. Поэтому, забрав партбилет, почти бегом спустился вниз и ужом ввинтился в толпу.

Нашел своих, выдохнул, чувствуя, как горит лицо. Но секретарь первички, ехидный дед Понасенко, бывший подполковник милиции, ушедший в 90-е в отставку с громким хлопаньем дверью, снова заставил покраснеть так, что уши Макса по цвету сравнялись с партийными куртками.

Понасенко оценивающе посмотрел на свежеиспеченного коммуниста и задумчиво произнес:

- А ведь прав Александр Ильич! Нашу первичку пара делить, тридцать человек – много. Сделаем на выборы молодежку, назовем Гвардейской. Вы ведь с Андрюхой и Сашкой Поповым на улице 75-й Гвардейской бригады живете, так?

Макс молча кивнул, чертыхнувшись про себя, и понял, что кличка уже прилипла. Хорошо, что не только к нему, теперь «гвардейцами» будут звать всех пацанов из новой молодежки…

***

Они работали на думских выборах, агитируя за кандидата от КПРФ, а в день голосования «гвардейцев» отправили в район наблюдателями. Местный секретарь – старушка учительского вида – просияла, глядя на выгружавшихся из автобуса парней, и потащила их кормиться и ночевать.

У Макса в деревне родни не было, к бабушке на лето его не отправляли, поэтому он с интересом смотрел на все вокруг. Они долго шли по бесконечно длинной улице. Сначала было похоже на частный сектор на окраине города, только дома стояли вольнее, от дороги до палисадников – широкая луговина, можно еще одну дорогу проложить или ряд домов поставить. Потом начались какие-то совсем уж завалюшки, нежилые, без окон и дверей, с проломленными крышами и заросшими дурниной оградами. Потом - что-то вроде промзоны и, наконец, дошли до серого двухэтажного здания, похожего на контору какого-нибудь газового участка. Сходство усиливала парковка, заставленная дальнобойными фурами.

- Хозяин гостиницы – наш сторонник, я ему помогала, так что вы тут переночуете с комфортом и недорого, - секретарша гордо распахнула перед парнями дверь. – Идите, не бойтесь, собаки у Яшки на заднем дворе, я его предупредила. Мойтесь с дороги, и в столовую, я там скажу…

Что кому хотела сказать секретарь, Макс не понял, но когда они с ребятами спустились из номеров вниз, в холл, на низеньких, вроде как журнальных, столиках уже кипел чайник и была расставлена закуска.

Откуда-то из темного коридора вышел пузатый мужик, оценивающе взглянул на накрытую «поляну»:

- И без водочки? Непорядок!

- Все бы тебе про выпивку! – возмутилась секретарь. – Вон, пузо отрастил, а ума не нажил! Иди уж, Яшка!

- Да я чо, Марь Марковна, я для порядку, - рассмеялся мужик. – Корми своих гвардейцев и можешь все оставлять. Я Настасье сказал, чтобы убрала, а утром те подорожники, что для них, отдала, они в холодильнике.

- Иди уж! – отмахнулась секретарь. – Нам еще работать надо.

«Работать» - это распределить участки. У кого-то из приезжих в деревнях района была родня, их отправили к своим. Максу было все равно, куда ехать, поэтому ему досталось село Алексеевка. Пацаны снова заржали, как кони: «Алексеева – в Алексеевку». Макс привык, что в их первичке хохочут над всем подряд, улыбнулся сам:

- Может, и я там родню найду?

Секретарь не рассмеялась:

- В Алексеевке все должно быть ровно, у нас там есть люди. Но ты все равно приглядывай.

***

Утром полусонных пацанов загрузили в несколько легковушек и повезли по деревням. К семи Макс уже стоял под дверью деревенской школы на пару с абсолютно лысым дедком, представившимся Виталием Ефимовичем. Дед был членом комиссии от КПРФ, а в прошлом – местным зоотехником. Это он успел сообщить, пока ждали директрису местной школы и заодно – председателя комиссии. Тетка неторопливо подошла к дверям и недовольно произнесла:

- Вечно вы, красные, ни свет, ни заря, парня хотя бы своего пожалели. Ты же, Ефимыч, вчера с нами был, сам видел, что все готово.

- А порядок? – пожал плечами дедок. – Сейчас ранние потянутся…

Действительно, к восьми утра у дверей избирательного участка стояла очередь из тех, кому нужно проголосовать пораньше. Макс даже растерялся: в толпе вбросить – проще простого. Считал пришедших, боясь сбиться, вслепую ставил в пустографке «галочки», не упуская из вида дверь в актовый зал.

Но многолюдье оказалось временным. Поток иссяк, потянулись по одному-двое. К обеду избиратели вообще куда-то исчезли.

«Коммунистический» дедок, бросив свою книгу учета, подсел к Максу:

- И откуда ж товарищ секретарь такого гвардейца к нам привезла?

Парень опустил голову, чтобы не заржать в голос, но сумел выдавить из себя:

- Из первички «Гвардейская» Советского райкома.

- Ого! С города, значит? Учишься там или работаешь?

Через двадцать минут старик умудрился выудить из парня все: где учится, кто родители, кем собирается работать…

- Программист? Специалист по компьютерной безопасности? – важно переспросил старик. – Хорошее дело!

Краем глаза Макс видел, что к их разговору прислушивается вся комиссия, тетки согласно кивают.

После публичного допроса отношение к парню изменилось. Раньше его опасались, а теперь вроде как приняли за своего. Поначалу все пытались «соблюдать протокол», теперь стали один за другим убегать по домам – кто перекусить, кто с хозяйством управиться.

Даже председатель загоношилась:

- Вы уж приглядите тут, Виталий Ефимович!

- Беги, Степановна, вижу, пригорает у тебя. Молоко на плите оставила? – мелко захихикал старик.

Макс бродил по актовому залу, в котором был оборудован участок, совал нос во все углы – на него никто не обращал внимания.

Потом подъехал школьный автобус, вытащили ящик для надомного голосования, Макс решил съездить с ним – все равно на участке никого, а дед Ефимыч сидит, как приклеенный. Да и интересно, как деревенские живут…

Пока ехали, Макс обратил внимание, что люди на самом деле есть – на огородах. Везде копали картошку, кто-то пахал уже убранное поле на китайском тракторе, промчался древнего вида мотоцикл с коляской, груженой каким-то мешками…

«Надомников» оказалось четверо: три неходячие старухи и инвалид-колясочник.

Жили по-разному. У инвалида – почти городская квартира, крыльцо с удобным пандусом вместо ступеней, широкая веранда. И вообще видно – мужик с руками и головой, хоть и без ног, и семья дружная.

- Я бы сам приехал, да уличную коляску ремонтировать надо, - мужик смущенно смотрел снизу вверх на приехавших членов комиссии.

По дому он передвигался на самодельной «тачке» с крохотными колесиками, отталкиваясь от пола специальными деревяшками. На веранде стояла полуразобранная «фабричная» коляска, вокруг – инструменты.

Старухи произвели на Макса странное впечатление. Старость – это вообще страшно.

Одна бабка лежала на диване, прибранная ради гостей, в новом пестром халате и снежно-белом платочке, вокруг суетилась какая-то женщина, похоже, дочь. Непонятно, соображала старуха, что делает, или нет, слепо ткнула ручкой в поднесенный бюллетень и обессилено откинулась на подушки.

Другая бодро ковыляла на костылях по маленькой избушке – такой, как показывают в старых фильмах. В отгороженном углу кухни квохтала курица с цыплятами, огромная печь занимала почти все остальное пространство. Гостей провели в «чистую» комнату – всю в вышивках и вязаных накидочках, даже стулья украшены самодельными чехлами… Бабка – позитивная, сыпала шутками-прибаутками, попыталась напоить гостей чаем – еле отговорились. Все равно сунула в руки Максу кулек с поздней вишней:

- Поплюешь от скуки!

Третья встретила на кухне огромного двухэтажного дома, самого большого по деревне, но какого-то заброшенного, словно нежилого. Все окна, кроме кухонных, выходящих во двор, забиты досками. Во дворе – заросли бурьяна, лишь когда-то выложенная плиткой дорожка ведет от калитки в тяжелых железных воротах к высокому крыльцу.

Кухню пропитала вонь горелого масла и немытого тела. Мутное окошко почти не пропускало свет. Хозяйка – огромная, толстая, похожая на медлительного монстра из детских «стралялок», который при попадании в него лопается, расплескиваясь брызгами по стенам, - сидела, свесив ноги, на разобранной постели. Узкий, расползающийся на груди атласный халат позволял видеть не очень чистую ночную рубашку.

- Ну-ка, давайте! Где галку ставить? – скомандовала она гостям.

Сама даже не шевельнулась.

Ездившая с Максом женщина из комиссии поднесла хозяйке бюллетень на специальном планшетике.

Старуха, слепо щурясь, нарисовала «галочку»:

- Во! Мокрице скажите, что все как надо. Я ее завтра жду.

- Что за мокрица такая? – поинтересовался Макс, когда вышли за ворота.

- Да это… не важно, - отмахнулась тетка из комиссии.

***

Но Максу стало интересно. Когда вернулись в школу, он подсел к Виталию Ефимовичу. Тот сам был не прочь поговорить:

- Ну, как встречали? Вижу – хорошо, - ухмыльнулся старик, глядя на пакет с вишней. – У Лесничихи самые вкусные ягоды по всей Алексеевке. Умеет старая!

- Она одна живет?

- Одна… не было у них с мужем детей. Он у нее уж лет двадцать, как помер. А весной она ногу сломала… Я ей говорю: «Давай документы сделаем, в дом престарелых тебя оформим. Как ты хозяйство потянешь?» А она – наотрез: «Какое хозяйство? Три курицы? Как-нибудь уж справлюсь!» Гордая!

- А что за мокрица у вас такая?

- Мокрица? – дед недовольно хмыкнул. – Есть такая. Социальный работник и первая пропагандистка у единороссов. Хитрая баба, да дура. Ходит и всем хвастается, как старух обманывает.

- А! – догадался Макс. – Видать, она ту толстую бабку из большого дома сагитировала…

- Топтуху? Ту и агитировать не надо, та до сих пор себя буржуйкой считает…

- Ничего себе буржуйка!

***

После пяти избирателей стало больше. Подтянулись те, кто вернулся с работы или, управившись с огородом, все же решил заглянуть на участок. Потом поток снова схлынул. Макс опять пристал к старику с расспросами. А что делать, когда нечего делать? Только сплетничать…

***

Нину Романову по деревне звали Топтухой. В девичестве она была Топотова, а ребятишки так и норовят переиначить фамилии. А тут и вовсе прозвище появилось не из детской фантазии, а из-за физрука. Сейчас мало кто вспомнит, как его звали того молодого парня, которого прислали по распределению в деревню после какого-то спортивного училища. Продержался он в школе меньше учебного года, весной сбежал в армию, но на всю оставшуюся жизнь наградил Нинку кличкой.

Она с детства была весьма фигуристой, к восьмому классу не уступала женскими формами иной рожавшей бабе. Не сказать, что росла слабенькой, подойник нести или дрова пилить – это пожалуйста. А вот бегать, прыгать и прочая физкультура – это не для нее. Стеснялась. Все ей казалось, что выглядит как-то не так, неуклюже… А тут еще молодой физрук масляно поглядывает… Как перед ним титьками трясти? Когда пришлось прыгать через «козла», Нинка застеснялась до слабости в ногах. Все никак не решалась начать разбег.

Учитель устал ждать, когда перезревающая восьмиклассница наконец-то соизволит выполнить упражнение, и гаркнул: «Хватит топтаться, топтуха!»

Класс хором заржал. Физрук еще не выучил фамилии всех школьников, поэтому не понял причины веселья. Покрутил головой и скомандовал уже всему классу: «А ну, замолкли!» Нинке показал на скамейку: «Плохо себя чувствуешь – отсидись и иди к фельдшеру, завтра принесешь справку». О том, что старшим девочкам раз в месяц может потребоваться освобождение от физкультуры, было написано во всех методичках…

Сгорающая от стыда Нинка не стала рассиживаться и сразу же бросилась вон из спортзала. А прозвище так и осталось, даже когда она вышла замуж за сына завгара Кольку и приобрела царскую фамилию Романова…

Подходила ей кличка. Вроде во всем баба справная, а… топтуха.

Все у нее было так, что без «но» не обойдешься.

В 90-е завгар с сыном, тогда уже главным агрономом, скупили полсовхоза. Свекор у Нинки был мужик умный и злой, умел так любое дело вывернуть, что все вокруг него в дураках оставались. Поэтому лет за пять прибрал к рукам и фермы, и половину полей, и даже здание совхозной конторы. И до распада совхоза, и потом еще лет десять Нинка беды не знала. Свекор построил дом себе, начали строить сыну – да не простой двухэтажный, а настоящий особняк на 200 квадратов. Нинка к тому времени успела двоих детей родить, те подросли, дочка заневестилась… Строили «на вырост», чтобы было куда внуков селить.

С дочки это самое «но» и началось. На общем семейном совете решили, что после школы будет она поступать на экономический. У тестя планы были наполеоновские: хотел в бывшей конторе открыть магазин, а у Московского тракта, что недалече, построить кафе, чтобы водителей кормить. У магазина должна быть грамотная хозяйка, не Топтуху же с ее десятью классами ставить? Нинка, как замуж выскочила, нигде не училась и толком не работала. Сначала в декретах сидела, потом числилась помощницей библиотекаря, а после 91-го, как государство зарплату перестало платить, ушла и больше не возвращалась.

Дочка не возражала. Кто в город уехать не хочет? Даже поступила на бюджет без особых взяток. Да только в 96-м вдруг появилась у матери с пузом, да таким, что всякому ясно: не сегодня-завтра родит.

Топтуха повыла, да что делать? Родная кровь. Девка родила, получила люлей и от отца, и от свекра, и уехала доучиваться. Ребенка на мать скинула, дескать, у вас тут воздух свежий и 200 квадратов площади, а мне в городе на съемной квартире куда?

Посудачили по селу, но не так, чтобы слишком сильно. С кем, дескать, по молодости не бывает? Девки – они дуры, природа у них такая.

Нинка малыша как младшего сына растила. Чувствовала заранее, что к старости одной оставаться, что не будут дети в селе жизнь свою строить. Да только, видать, дочка, пока ребенка носила, пыталась от него избавиться. Мальчишка лет до трех не ходил, до пяти – ни слова не говорил, агукал, как младенец. Фельдшерица плечами пожала: «Свози, конечно, в город, но таких не лечат. Задержка развития – на всю жизнь идиот. Учи, как можешь, будет работящим дурачком – и то ладно». Так и вышло. Вырос Пашка Романов спокойным, ласковым, как теленок, с бессмысленными телячьими глазами и абсолютным нежеланием что-то делать по собственной инициативе. Скажешь ему: «Принеси!» - принесет. Не скомандуешь ничего – будет сидеть, уставившись в одну точку, и молчать.

С тех пор беды на Романовых сыпались одна за другой. Свекор умер в 98-м. Поговаривали: от жадности. Тогда как раз доллар скакнул. Деньги в семье хранили в долларах, а тут понадобились на что-то рубли, обменяли большую сумму – и ага. Сгорели деньги. Вот у старика от огорчения сердце и не выдержало.

Колька Романов оказался не таким хитрым, как отец, хотя считал, что круче его только горы. Что-то кому-то задолжал, с банками связался… В 2004-м нашли его на Московском тракте мертвым с прострелянной головой. Сидел в собственной машине на водительском месте, поэтому полдня на нее никто и внимания не обращал. Стоит припаркованная машина, сидит шофер – чего такого? Тех, кто стрелял, так и не арестовали. Да и не искали их, видать, толком.

Начали к Топтухе какие-то мужики в костюмах при галстуках приезжать, бумаги на подпись подсовывать. Она, не будь дурой, вызвала сына – тот уже институт окончил и подвязался в области в какой-то чиновничьей конторе. Парень бумаги покрутил, с мужиками поспорил – и добился, чтобы за долги ушло не все, а только часть. Пашкина инвалидность оказалась в судах очень кстати, инвалидов единственного жилья не лишают. Дом остался, участок остался, даже машина осталась, сын ее потом себе забрал. Поля и фермы вместе с конторой, конечно, ушли. Дедов дом тоже ушел, но это – как отступное дочери. Та к 2004-му уже из России уехала, жила в Англии замужем за каким-то индусом, держала ресторанчик и не собиралась в Россию возвращаться. А вот судебный процесс против матери с братом затеять была не прочь.

В общем, когда суды закончились, сын сказал Топтухе: «Живи, дыши свежим воздухом, обихаживай валькиного дурачка. В городе тебе не место. Если что – помогу». И правда, помогал, хотя больше деньгами. Не любил почему-то в деревню ездить. Топтуха обижалась, плакалась соседкам, а те только плечами пожимали: чего старухе еще надо? Дом есть. Конечно, такой огромный ей не нужен, так она на верхний этаж и не заходит. Перегородила лестницу, завесила одеялами, чтобы тепло не тратилось. И внизу половину комнат закрыла. Оставила зал, где сама спала, да кухню, куда дурачка поселила. Там – котел и теплее всего.

Никто не знает, кто первый раз налил Пашке рюмку, но на том свете ему это припомнится. За несколько лет спокойный дурачок превратился в законченного алкоголика, проводившего все дни в поисках спиртного. Тащил из дома все, до чего мог дотянуться, выпрашивал у бабки деньги, а когда та перестала давать, начал с кулаками кидаться. А прошлой зимой уснул на улице и замерз насмерть. Топтуха как узнала о смерти внука – ее инсульт разбил, обезножила.

Сын примчался, отвез старуху в больницу. Всю весну промоталась она по больницам да по санаториям. Деревенские думали, что сын совсем совсем заберет мать, а дом продаст. Уже начали гадать, кто купит и за сколько: на такие хоромы не у каждого деньги найдутся. Но в середине лета Топтуху привезли в Алексеевку. Сын договорился с социальным работником, Наташкой Мокрецовой, чтобы та отдельную плату ухаживала за старухой…

***

- А что это ваша Топтуха перед Мокрицой отчитываться решила? – удивился Макс.

- Да, видать, та ей что-то от своих агитаторских заработков пообещала, - пожал плечами Виталий Ефимович. – Топтуха, как ее Пашка запил, жадная стала до посинения. Все боится копейку лишнюю потратить…

Разговор угас. Макс добросовестно ставил "галочки" в пустографке, думая о том, что деревня, похоже, имеет общее информационное поле. Такие, как старый зоотехник, - это периферия. Входы и выходы сигнала. А внутри он как-то обрабатывается, только не понять: как. Информация накапливается, разные блоки как-то друг с другом взаимодействуют, потом получается результат. Например, сейчас, на выборах. Почему голосуют так, а не иначе? Почему идут на участок или, наоборот, наплевав на все увещевания активистов, ни шага не делают со своего огорода?

Когда после закрытия участка подсчитали голоса, оказалось, что победил кандидат от КПРФ. Совсем немного, но победил.

"В Алексеевке наши люди есть, - вспомнил Макс слова районной секретарши. - И вокруг них люди есть".

И, забрав итоговый протокол, вдруг подумал: "А ведь правда: чуть-чуть правильнее окрашенная входящая информация - и система работает по-другому".

***

В город вернулись далеко за полночь. За наблюдателями прислали обкомовскую «Газель». Набились в нее, как в маршрутку, ехали с песнями… Район показал неплохой результат, кандидат от КПРФ чуть-чуть уступил единороссу. Макс еще подумал, что это «чуть-чуть» - это как раз такие вот Мокрицы и Топтухи…

К удивлению парней, у крыльца обкома их встречал сам областной секретарь. От недосыпа у него под глазами залегли черные круги, он стоял и в открытую курил, глядя, как подъезжают «деревенские» машины. Уже знали, что за счет города кандидат от КПРФ вроде бы проходит, если, конечно, в самых дальних районах не «накидают» лишних бюллетеней…

Парни высыпали из «Газели». Секретарь подошел, улыбнулся:

- Все нормально было?

- Нормально, - в несколько голосов ответили пацаны.

- А как впечатления? Вот ты, гвардеец, что скажешь – есть поддержка? Сами-то как?

Было видно, что секретарь не помнит ребят по именам, но помнит свое смущение на сцене, когда вручал билет.

Макс не привык отвечать за всех, поэтому пробормотал:

- А чо? Нормальная экспа.

И добавил, сообразив, что секретарь вряд ли увлекается компьютерным играми:

- Экспириенс… опыт…

- Опыт, говоришь? – усмехнулся секретарь. – Опыт – это хорошо. Ладно, сдавайте копии бюллетеней, там, в зале, человек сидит. И давайте по домам…

И, бросив окурок в урну, ушел в обком.

- Ты у него так «гвардейцем» и остался, - хохотнул кто-то из парней.

- А я чо? – невпопад ответил Макс. – Хорошо, что не какой-нибудь «топтун»… Придется соответствовать...

И потянулся, расправляя плечи, выпрямился, повертел головой, ощущая, как затекла спина от долгого сидения в машине.