Смерть не принимает оправданий

Глава 1 В избытке тишины

Боль была не вспышкой, а затянувшимся вдохом, который невозможно выдохнуть. Сначала пришел звук ‐ сухой, неприятный хруст, будто кто-то раздавил пустую пластиковую бутылку прямо внутри его головы. А потом мир выцвел.

Он стоял на лестничной клетке. Но это не был его подъезд. Стены здесь были обтянуты чем-то серым и пористым, напоминающим старые, пыльные ковры, которые годами впитывали запахи чужих трапез и невысказанных обид. Лампочка наверху мигала с частотой умирающего сердца, выхватывая из темноты бесконечные пролеты, уходящие и вверх, и вниз.

Тебе говорили. Ты всегда закрывал дверь, донесся шепот откуда-то из-за угла. Это не был голос человека, это был звук открывающегося ящика стола. Закрывал дверь, когда он скребся. Тебе хотелось тишины. Теперь у тебя её в избытке.

Ты даже похоронить его по-человечески не смог, это уже был голос ветеринара, холодный и профессиональный. Просто оставил в клинике. «Заберите, я не могу на это смотреть». Трус. Ты всегда боялся боли,

Роберт вцепился в перила. Они были липкими. Он сделал шаг вверх. Потом еще один. Он бежал. Он думал, что если поднимется достаточно высоко, эти голоса стихнут, а та пульсирующая пустота в груди, где только что была жизнь, закроется.

Глава 2 Там где кончается бег

Но лестница не кончалась. Она изгибалась, превращаясь в узкий коридор, заставленный коробками. Из одной коробки вывалился старый, облезлый мячик с бубенчиком внутри. Звук этого бубенчика ударил по ушам сильнее, чем крики людей.

Роберт замер. На серой, гнусной стене, прямо перед его лицом, проступило пятно. Оно было теплым. Он протянул руку, боясь коснуться этой «живой» стены, боясь, что боль от осознания правды разорвет его окончательно.

— Смерть — это не темнота, — прошептал он сам себе, и его голос превратился в кашель. — Смерть — это когда тебе наконец-то некуда бежать от самого себя.

В конце пролета, в густой тени, что-то шевельнулось. Маленькое. Тихое. То, перед чем ему было стыднее всего.

Это сон. Просто паршивый, затянувшийся сонный паралич, — Роберт вытер пот со лба, но ладонь осталась сухой. В этом месте не было влаги, только пыль и статика.

Он с силой ударил себя по лицу. Боль отозвалась не резким уколом, а тягучим, «грязным» эхом, которое поползло по венам. Мир вокруг не исчез. Напротив, он стал четче.

Лестница под его ногами начала менять форму. Ступени стали узкими, как края жестяных банок, они резали подошвы. Воздух наполнился густым, удушливым запахом старой кошачьей мяты и хлорки.

— Ты ведь не поехал за ним, — голос был тихим, как шуршание газеты. Это был голос совести Роберта, лишенный всякой интонации.

Замолчи! Закричал Роберт, бросаясь вперед по коридору. — Я не знал! Я думал, у меня есть время!

Он выбежал в странное пространство, которое выглядело как его старая кухня, но растянутая до размеров собора. Всё здесь было покрыто тонким слоем серой пыли, и только одно место оставалось чистым — маленький коврик у пустой миски.

Там сидел Бобби.

Глава 3.Там, где стены ближе

— Бобби? — вдруг сорвалось с его губ вопреки воле.

Кот не был призрачным или сияющим. Он выглядел именно так, как в свой последний день: тусклая шерсть, чуть подрагивающее ухо и этот бесконечно усталый взгляд. Бобби просто сидел и ждал. Он не звал Роберта. Он просто занимал своё место в этой «гнусной» вечности.

В ту же секунду всё стихло. Голоса «советчиков» — тот гул упреков, что преследовал его с самого начала — свернулись в тонкий свист. Роберт замер.

— Бобби, иди сюда… — Роберт сделал шаг, и мир вокруг него болезненно сжался.

Стены коридора придвинулись ближе. Потолок опустился, заставляя его пригнуть голову. Это было физическое проявление его вины: чем ближе он был к коту, тем теснее становилось пространство. Боль от осознания того, как он подвел это существо, материализовалась в удушье.

Тебе страшно подойти? — шепнул голос из стены. На этот раз он не был похож на чужой. Это был голос самого Роберта, но из прошлого. — Помнишь, как ты не поехал к нему в субботу? Ты сказал: «До понедельника терпит. Я устал».

— Посмотри на него, — настаивал голос. — Посмотри, как он ждал. Он ждал тебя в пустом доме. Он ждал тебя в клетке клиники. И теперь он ждет тебя здесь, в твоей личной помойке из оправданий. Тебе не больно, Роберт?

Он упал на колени. Смерть больше не была лестницей. Она превратилась в узкий лаз, в конце которого сидел Бобби. Роберту нужно было ползти по этой «гнусной» грязи своих оправданий, чтобы коснуться шерсти, которую он когда-то побоялся погладить в последний раз.

— Я сейчас, Бобби я просто… я проснусь, и мы поедем в парк, — врал он сам себе, захлебываясь в пыли. — Слышишь? Это просто сон!

Кот медленно повернул голову. Его глаза были не желтыми, как при жизни, а прозрачными, как вода, в которой отражалась вся правда, которую он так долго отрицал.

Роберт зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Он надеялся, что когда откроет их, увидит белый потолок реанимации или хотя бы серый асфальт. Что угодно, лишь бы не эту кухню, пропахшую лекарствами и старой кошачьей едой.

Но когда он открыл глаза, Бобби стал на шаг ближе. Кот сидел тихо, и в этой тишине Роберт услышал звук, который он игнорировал годами. Это было прерывистое, тяжелое дыхание Бобби в его последнюю ночь.

Глава 4 Раскаленный метр

— Это не моё… это галлюцинация, — прохрипел Роберт, пятясь к стене. — Мозг просто воспроизводит записи. Это биология!

Он схватил со стола старую, треснувшую кружку. Она была липкой, покрытой вековой пылью — «гнусной» грязью его одиночества. Роберт со всей силы швырнул её в стену. Кружка не разбилась. Она впиталась в стену, как в губку, издав звук всхлипа.

— Ты не можешь ничего разрушить здесь, Роберт, — голос совести теперь звучал прямо из его собственного рта. — Ты можешь только почувствовать.

Роберт посмотрел на свои руки. Они начали покрываться мелкими царапинами. Теми самыми, которые Бобби случайно оставлял во время игр, и на которые Роберт когда-то раздраженно кричал: «Да задолбал ты, больно же!».

Теперь эти царапины горели огнем. И странно — чем сильнее они пекли, тем четче становился образ Бобби. Кот перестал быть прозрачным. Его шерсть обрела цвет — тот самый дымчатый, с белым пятнышком на груди.

— Значит, так? — Роберт горько усмехнулся, и из его глаза выкатилась первая настоящая слеза. Она упала на пол и прожгла в слое пыли дыру. — Чтобы подойти к тебе, мне должно быть больно?

Он сделал шаг. Резкая судорога свела ногу — точно такая же, какая была у Бобби, когда у того отказали почки. Роберт вскрикнул, упал на одно колено, но не отвел взгляда от кота.

— Прости меня, мелкий… — прошептал он. — Я был таким идиотом. Я думал, что если я не буду смотреть на твою боль, её не будет. Я думал, если я уйду в бар, я спасу себя.

С каждым словом признания стены кухни начинали трещать и осыпаться. Под слоем «гнусных» старых обоев открывалось небо — не голубое и светлое, а глубокое, фиолетовое, полное звезд, которые выглядели как тысячи кошачьих глаз.

Роберт потянулся рукой к Бобби. Расстояние между ними было всего метр, но этот метр ощущался как раскаленная пустыня.

— Иди ко мне… пожалуйста… — Роберт больше не пытался проснуться. Он понял: этот «сон» — самое честное, что с ним случалось за всю жизнь.

Глава 5 Выпуская когти

Бобби поднял голову. Он издал короткое, вопросительное «мяу» — тот самый звук, которым он встречал Роберта с работы. И в этом звуке не было упрека. Только ожидание.

Кухня задрожала и начала вытягиваться в узкий, бесконечный коридор. Стены здесь были не из бетона, а из мутного, грязного стекла, за которым угадывались силуэты. Роберт узнал их всех.

— Куда ты бежишь? — голос ветеринара просочился сквозь трещину в стекле. — Смерть не принимает оправданий «я был занят». Ты оставил его в металлической клетке. Он смотрел на дверь до последней секунды. Ты это чувствуешь?

Роберт замер. В груди что-то хрустнуло, будто ребра стали стеклянными. Он почувствовал холод этой клетки — холод, который Бобби ощущал лапами в тот вечер.

— Да, — прохрипел Роберт, делая шаг. — Я чувствую.

Стеклянная стена слева лопнула, осыпав его осколками. Каждый осколок — это слово. «Трус», «Эгоист», «Потом». Осколки не резали кожу, они впивались глубже, прямо в те моменты памяти, которые он пытался стереть виски.

Впереди, в самом конце этого коридора, сидел Бобби. Кот был окутан тусклым, сероватым светом, который исходил от старого, засаленного ошейника.

— Ему было страшно, Роберт, — это был голос его бывшей девушки, тихий и обвиняющий. — Он звал тебя, а ты выключил телефон. Ты не хотел «портить себе вечер» чужой агонией.

Роберт упал на колени. Коридор сузился настолько, что плечи задевали острые края битого стекла его совести. Гнусный запах страха и аммиака забил легкие.

— Я знаю! — закричал он, и из его рта вместе с криком вырвался серый дым. — Я ненавидел себя за это! Я ненавидел каждый свой вздох, потому что он был легче, чем его последний!

С этими словами «стеклянный коридор» взорвался. Мир вокруг Роберта на мгновение стал абсолютно черным, а затем… тишина.

Голоса исчезли. Пыль осела. Роберт обнаружил себя сидящим на холодном, грязном полу в той самой пустой комнате, где когда-то стояла лежанка Бобби. Кот был в шаге от него.

Бобби не светился. Он был обычным, неидеальным. Он тихо мурчал — звук, который в этой пустоте казался громче грома.

Роберт дрожащей рукой потянулся к нему. Он ожидал, что рука пройдет насквозь, или что боль станет смертельной. Но когда его пальцы коснулись густой, чуть жестковатой шерсти на затылке, он почувствовал тепло.

Это было не «райское» тепло, а живое, настоящее, пахнущее домом и пылью.

— Прости меня, Бобби, — прошептал Роберт, утыкаясь лицом в серый бок кота.

В этот момент боль в его груди достигла пика и… лопнула. Она не исчезла, она просто перестала быть врагом. Она стала связующей нитью. Роберт понял: он умер. И эта гнусная, серая комната — его финал.

Но ему было плевать.

Потому что Бобби в ответ на его прикосновение просто прикрыл глаза и начал перебирать лапками по его колену, выпуская когти. Это было больно. Это было по-настоящему.