Смерть моросяка

Глава 1

Ох, моросяк! До чего же дивен июльский дождь. Создатель, спасибо за это ласковое и мятное чудо! Особенно — в посёлке. Да, там дождливый воздух намного чище и благороднее, чем в любом городе Поволжья. Бьются маленькие капли дождя о трубы, цвета гнилого банана, так, что даже голова не болит от этих звонких постукиваний. Прохладный воздух накрывает тебя нежным одеялом, что даже не хочется убегать от этой прохлады, как от стада диких собак, а положить локти на балконные перила и улечься, как спящая кошка. А сам воздух–то какой мятный! Ох, Господи, как же он убаюкивает, когда глубоко вдыхаешь в лёгкие: словно бабушка кладёт тебя на свои больные коленки, аккуратно играет на ксилофоне и поёт тихие–тихие и спокойные песенки. Вижу, как старушка преображает себе лейку из серых тучек и поливает нашу маленькую землю.

Вся зелень глубоким вечером сияет, как пышное зелёное платье, мундирского цвета, на молоденькой девице. Нежный ветер колышет листья на вишнёвых деревьях, да на красных яблонях. На грязных лужах прыгают маленькие детишки-разбойники совершенно без сапог. Старушки и дедушки лишь смотрят на них из окон, прищурившись слегка, и кричат: «Ах вы, безобразия на ножках! Потом ходят с платками в карманах и чихают друг на друга. Да на морде у вас сливы. Эх, вы, поганки!». Клянусь последней монетой, что я сам бы пошёл сейчас, оделся бы в толстую рубаху и штанины весь босой и прыгнул бы в эти лужи, как прыгают из бортиков в слегка глубокий бассейн. Ей богу, пошёл бы. И, всё-таки, расскажу вам историйку.

В одном посёлке под подобным июльским дождём гуляла одна замечательная парочка: Андрей Андреевич и Анна Васильевна Горбоносовы. Ох, уж эта милая парочка была не столь мила, как смешна! Давайте ка я вам расскажу о всех их потешных чертах.

Андрей Андреевич имел на своей голове густые седые волосы до мочки, что когда на него дунет сильный ветер, то они как встанут дыбом, что тут даже бродячая собака после тоски захохочет. А посмотрите на его пронзительный взгляд: нижний век правого глаза был слегка приподнятым, в отличии от века левого глаза. Тот век словно придерживал скрытный подъемный кран, который спрятался в его густых волосах. Ох, как же я держусь за живот, когда вижу, что он выпучил свои глаза от шока! Если Андрей Андреевич ещё и брови поднимет, то тут уже надо держать мой живот ещё двоим, чтобы точно не лопнул. Акцент речи его был слегка аристократический, но ничего в нём аристократического в нём нет. Вы даже не представляете, какие анекдоты он рассказывал Анне Васильевне, что тут даже можно задуматься, откуда у него всё-таки эта красочность речи. Скажу по правде, его дедушка с бабушкой родились в семье аристократов и этот акцент передался по наследству ему. И всё-таки он всегда соблюдал приличие: всегда ходил то во фраке, то в сюртуке, которые ему достались от тех же родственников; он не ругался бесовскими ругательствами, даже когда вдруг ударится обо что-нибудь мизинцем ноги или спотыкнётся об дурного мужика; когда прогуливается по красному парку с Анной Васильевной, то никогда ничего не сделает первым, пока Анна Васильевна по его ласковой просьбе не сделает первее. Ох, смешон Андрей Андреевич! Мил, да смешон!

Чего уж не сказать об Анне Васильевне! Ох, это самая весёлая и бойкая женщина из всех, что я видел: хоть что хочешь делай, но нельзя не подойти и не пошутить над её маленьким носом, размером с воробьиный клюв, когда встретишь её, идя куда-то или уходя откуда-либо. «Смотрю издалека на ваше лицо, Анна Васильевна, а носа вашего и не видать! Убежал куда поди. Но, подойдя и приглядевшись к вам, то я вспомнил, что у вас нос, размером с подсолнечное семя!» — скажет какой-нибудь знакомый Анны Васильевны, и она как начнёт громко смеяться, что даже начнёт щупать свой лилипутский нос двумя пальцами. Будь ты хоть дальнозоркий человек, но издалека ты всё же не разглядишь из всех прекрасных черт её лица нос. Все черты лица её ровны и точны, как скульптуры великих мастеров по камню, но нос совершенно не видно. От этого она даже красивее и изящнее. Да и запоминается легко, как старые анекдоты. Должен сказать, что не очень уж она балуется макияжами и прочими женскими надобностями, потому как она (Ох, я прекрасно помню этот день!), однажды, спорила с Андреем Андреевичем, что она на самом деле мужицкая, а не девицкая. Ох, хохотал я с удовольствием! Даже прохожие прикрывали свои рты, чтобы не выскочил оттуда смех. Всё же, за пышными и прекрасными её платьями и сияющими седыми волосами скрывалась эта уморительность и мужицкая весёлость. Ох, не дай бог кто её обидит (или же Андрея Андреевича) — она оставит обидчику болючие синяки и вырванные волосы.

И всё-таки они очень милы, даже будучи седыми: глядишь на то, как они прогуливаются по парку и улыбаются друг другу, держась за руки, то хочется вымолвить: «Дай бог им до гроба счастья». Как они красиво пьют тёплый чай со свежим хлебом и сладкими конфетами. А как они уморительно смотрятся, когда готовит Анна Васильевна что-то аппетитное для какого-либо носа, а Андрей Андреевич стоит рядом с ней и указывает, что стоит добавить или посыпать, чтобы было вкуснее. Андрей Андреевич же в ответ получал деревянной ложкой по седой голове. Беспрестанно можно писать баллады и сочинять песни об их седой любви. Ах, какова их любовь! Не могу описать это прелестнейшее чувство каким-либо пером, но можно увидеть: порой, когда они бродят с прозрачным, как стекло, зонтом под дождём, то они встанут по середине тротуара и глядят на серые тучи в какой-нибудь безлюдной улице сквозь зонт, да начнут разливаться соловьём:

— А помнишь, Андрюшка, — начнёт Анна Васильевна, — Как мы по молодости без зонта гуляли под дождём?

— Помню, Аннушка, помню, — ответит Андрей Андреевич.

— Освежает дождливый воздух, как в тот день, когда мы впервые встретились. Помнишь?

— Да, помню, голубушка.

— Ты сидел с хмурым лицом и глядел на всё вокруг, как бродячая кошка. Ты меня увидал, прыгающую по лужам, и всё посмеивался. Нежели же, когда я на тебя смотрела, то ты отворачивался и прикрывал свой рот рукой.

— Да, душенька. Ты затем ко мне подошла и сказала: «Ну и темнота!». Ты как засмеялась, что я не смог тогда сам не посмеяться.

— Верно, Андрюшка. Только детям нашим и внукам это не нужно более: всё сидят в этих телефонах, строчат что-то кому-то; никогда не пойдут погулять, а как скажешь им, так они угрюмыми становятся. А ведь, если подумать, то кому унаследует наш с тобой дождь? Кому нужна будет эта свежесть и эта мокрая ласка? Померло всё, Андрюша, померло...

— Ну что ты, Аннушка! — возьмёт за плечи Анну Васильевну Андрей Андреевич, — Не померло ещё всё. Пока мы с тобой живы, пока мы ходим и смешим прохожих и знакомых, то этот дождь, чей запах не будет побеждён любой благовонией, не помрёт.

— Ох, Андрюша, ты всегда такой милый, когда утешаешь меня, — и поцелует в щеку Андрея Андреевича Анна Васильевна, что даже Андрей Андреевич зацелует её руки и прижмёт к своей щеке.

Проходишь мимо них, разглядывая, как они в объятьях стоят и смотрят на эти серые огромные пухи, то на душе становится приятно. Даже, можно сказать, умиротворение пробегает по телу, как мурашки. Должен сказать, что всегда, когда видишь, что они вместе прогуливаются хоть где-нибудь, то всё удивляешься порой не отдельно над смешным или отдельно над милым, а над тем же, как это всё смешано. Создатель, что за чудо! И смешно, и красиво. И за живот, и за сердце. Ты дивишься не над ласками, а над изумительной до лёгкой дрожи спокойствием. Словно два белых голубя прогуливаются по чудесному и чистому саду, покрытый маленьким стадом белоснежных ромашек и огромной красной яблоней; и солнце светит на них, ослепляя прохожих. Всё-таки, я больше хватаюсь за сердце, нежели за живот или за голову. Но, однажды, случилось лихо...

Как-то раз, когда Анна Васильевна ушла в магазин (А её всегда встретит кто-нибудь и затянут её в долгий разговор), Андрей Андреевич зашёл в комнату к своему сыну, Алексею. Комната Алексея была маленькой: у него был небольшой рабочий стол, где он работал и учился; кровать и шифоньер с одеждой. Сам же Алексей был молодой и красивый мужчина, но обмазан был он сухостью к окружению, когда повзрослел. Андрей Андреевич в тот момент, придерживая дверь, спросил:

— Привет, Алексей. Как поживаешь?

— Привет, папа. Нормально, — ответил Алексей, сидя за ноутбуком.

— Это хорошо. А с работой у тебя как дела? Есть успехи в учёбе?

— Да, папа, — ответил Алексей, так и не оглянувшись на отца.

— Очень хорошо. Горжусь тобой, Лёшка! — с улыбкой на глазах вымолвил из уст Андрей Андреевич.

— Спасибо, папа.

— Мгм... — опустил глаза и вышел из комнаты Андрей Андреевич, перейдя на кухню. Он сел за стол и всё глядел из окна, дожидаясь Анну Васильевну и перебирая что-то в своих ладонях.

Анна Васильевна через некоторое время пришла и Андрей Андреевич вышел её встретить, забрав пакеты и утащив их на кухню. Анна Васильевна, разувшись, хотела что-то рассказать о встрече с очередным знакомым, но Андрей Андреевич, когда она пришла на кухню, случайно перебил её и лишь тихо промолвил: «Алексей совершенно отошёл от нас и отходит всё дальше, Аннушка. И уйдет также, как ушли Настя и Костя. Ох, совершенно одни останемся... Да и говорит он всё сухо и холодно так, что даже хочется фраком себя обмотать. Холодно до жути, голубушка, до жути... Может, ты поговоришь с ним, а?». Услышав сказанное, Анна Васильевна взволновалась тогда и, оставив в покое пакеты вместе с Андреем Андреевичем наедине с собой, пошла тихонько в комнату Алексея. Полчаса она не выходила из той комнаты, а Андрей Андреевич всё дрожал и фыркал себе в ладони, словно от холода, глядя в окно. Его руки всё становились бледнее, а его серые глаза всё холодели и белели. Брр, жутко...

Всё-таки, силуэт Анны Васильевны вышел из комнаты Алексея и она медленно направилась к кухне. Ох, какое беспокойство выразилось на её морщинистом лице! Глаза вытаращены, а рот словно не мог закрыться на совсем. Анна Васильевна села напротив бледного Андрея Андреевича и тихо промолвила:

— Алексей... Он завтра собирается уехать в Москву. На совсем...

— Как? — вздрогнул и выпучил свои холодные глаза Андрей Андреевич и лишь спросил шёпотом на последнем дыхании, глядя на неё, — В Москву? Как же это... на совсем...

— Андрюшка, бедный ты мой, — упала на колени Анна Васильевна и взяла обоими руками за руку Андрея Андреевича со страхом, — Не беспокойся ты так. Алексей обязательно нас будет навещать, обязательно будет. С тобой он всё будет, обещаю, с тобой будет. Господи... — шёпотом воскликнула она, — Какой же ты холодный! Тебя словно в холодную зиму пустили! Пошли, Андрюшенька, я отведу тебя к постели. Господи! Ох, Господи, помоги...

— На совсем... в Москву... — лишь шёпотом говорил про себя Андрей Андреевич, сильнее дрожа и укутываясь фраком, когда Анна Васильевна отводила его в спальню.

После этого момента, Андрей Андреевич стал чувствовать себя очень дурно: он не вставал более из скрипучей постели, кожа холодела, пищи мало принимал и всё только шептал про себя: «В Москву... на совсем...» Господи, как же это страшно... Скорее не только он будет дрожать, но и многие с ним, когда увидят его бледный вид. Когда подружки приходили в гости к Анне Васильевне, то они встречали её с обеспокоенным и бледным видом. Когда же увидели они из щели в спалью, как бледный Андрей Андреевич смотрел всё время в потолок, не двигаясь, — они думали, что он уже давно помер...

На следующий день, когда Алексей с собранными вещами стоял у выхода, то только Анна Васильевна пришла его провожать. Она лишь сказала ему:

— Сынок, милый мой, Алёшенька! Прости отца своего, бога ради. Сам видишь, в каком он состоянии... Переживает он очень, потому как ты последний из наших детей, которые покидают родной дом. Господи, дай Андрюшеньке сил... Приезжайте с Настей и Костей к нам. Мы вам всегда рады и всегда будем встречать вас с тёплыми объятиями. Будь же осторожен, Алексей! Господи... — пустилась в слёзы Анна Васильевна.

— Матушка, не волнуйтесь вы так, — взял её за руки Алексей, — Обязательно будем приезжать. Надеюсь, что отец наш поправиться. Нечего волноваться, ибо мы всё-таки не дети более. Прощайте, матушка!

— Прощай, сынок, прощай! — воскликнула шёпотом Анна Васильевна, выпуская слёзы и обнимая своего сына, но вдруг донёсся крик из комнаты, где в постели лежал Андрей Андреевич... Анна Васильевна и Алексей вдруг побежали к нему и увидели, что он выпучил свои глаза сильнее и безумнее всего и взгляд этот был не столь ледяной, сколько страшный. Глаза его словно бежали куда-то: то туда, то обратно, то в иную сторону, как сломанный компас. Анна Васильевна начала рыдать и держать Андрея Андреевича за холодную костлявую руку, а Алексей всё тряс его, взяв за плечи и крича что-то отцу. Но Андрей Андреевич больше ничего не слышал... Он лишь мутно видел лица рыдающей матери и плачущего сына. «Прощай...» — выдавил из своей души Андрей Андреевич, лишившись последнего глотка...

В тот день, когда я пришёл на кладбище, на похороны Андрея Андреевича в тот же июль, — было холодно и неспокойно на душе. Не находил я места своим рукам: они лезли то в карманы, то под мышки, то и вовсе висели, как лианы. Терзает маленький человек сердце, когда родная душа умирает. Не даёт покоя и не выходит из головы этот образ, когда закапывают столь бедную душу, столь родного человека. Сердце ранится, а душа плачет. Плакали и Анна Васильевна, и Алексей, и Настя, и Костя и все иные родственники покойного Андрея Андреевича и Анны Васильевны. Ох, жизнь человеческая, до чего же ты больна! Какое число страданий нужно глотнуть человеку, чтобы принять смерть человека родного. Смерть — это не просто смерть: когда умирает человек. Смерть — это словно нравоучение через потерю. О чём же нравоучение Андрея Андреевича? Или нравоучение самой смерти? Не будем думать о смерти, но думать о том, что она дала.

Вскоре, в тот же холодный июль, похоронили рядом с могилой Андрея Андреевича и Анну Васильевну. Умерла она же от того, что бедная душа настрадалась и сердце не могло более выдерживать. Потому и вышла душа на свет... Алексея с Настей и Костей я больше не видел. Да и никто их не видел в посёлке после того, как мир покинули эти белые голубки. Думаю, дети Горбоносовые дальше будут путешествовать по миру и устраивать личную жизнь, совсем позабыв родное...

Ветер всё также колышет листья на огромных деревьях. Люди всё по-похожему разговаривают беспрестанно. Воробьиное пение играло всё те же песни. А я лишь гляжу из своих окон и вижу: всё-таки июльский свежий моросяк на время омертвел.