Смерть андеграунда

Глава 1

Я стоял на концерте какого-то додика, который ходил по замызганной сцене и под кривой бит читал свои унылые «стихи». Вокруг меня копошилась толпа, одетая в одинаковые обноски, изначально продающиеся затёртыми и дырявыми. Все они горланили один и тот же немудрёный лозунг: «Нахуй мейнстрим!». А она, рядом со мной, важно кивала головой в такт этой какофонии, вскинув худые руки с облупленным чёрным лаком на ногтях.

Я считаю, что в женщине главное — это чтоб не воняла, остальное — фигня, с которой можно смириться. Вот и с её увлечениями, меняющимися каждые два месяца, я спокойно мирился.

Неделю назад мы внезапно остановились посреди улицы.

— Ну и что это за хуй? — без особого интереса спросил я.

— Ты что! Это ж Прилип Попалов! — ответила она так, будто я не узнал Иисуса Христа. — Легенда! Настоящий андеграунд!

Афиша, перед которой мы стояли, выглядела в духе современных тенденций. Я бы даже сказал иначе — выглядела она так, будто только что победила в каком-то конкурсе типа «На грани пошлости и безвкусицы». На ней был изображён мужичок в трико, с голым торсом, но в шапке-бини, упавший на корточки в каком-то загаженном подъезде. И подпись, выполненная с помощью фильтра «флаг» в фотошопе, которую дизайнер, видимо, считал верхом графического дизайна: «Прилип Попалов — Дух Русского андеграунда».

— Давай сходим! — восторженно пискнула она.

Я пожал плечами и согласился. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. И не воняло.

Всю неделю она выносила мне мозги насчёт того, насколько же он «чувствует», «вайбует» и вообще «трушный». Я молчал. Сейчас в кого ни ткни — попадёшь в «трушного».

В воскресенье она надела шапку-бини, коричневое пальто и самые затоптанные кеды в гардеробе. Я поднял бровь и посмотрел на её любимые кроссовки, вылизанные до блеска и одиноко стоявшие в шкафу. Она махнула рукой, мол, молчи — это часть эстетики. Я и промолчал.

На концерте — ажиотаж. Даже Пугачёва в лучшие годы не собирала столько людей. Прилип Попалов, обливаясь потом, читал какие-то абстракции про обоссанный забор в метафизическом вакууме. Со сцены летело очень много умных слов — «дихотомия», «трансцендентность», «экзистенциальный» — но они упорно не хотели организовываться хоть в какой-то общий смысл. Потом Прилип Попалов хриплым шёпотом, выдавливая из себя очередную гениальность, читал о том, что не нужно поворачиваться спиной к врагам, якобы последует удар. Ого. Никто бы и не подумал. Затем поплыли тексты про «пипетку» и «водник». А главное, всем нравилось. А главное, нравилось ей. Она смотрела на сцену с таким благоговением, будто видела пророка.

Я наклонился и проорал ей на ухо, что собираюсь выйти покурить. Она кинула короткий, деловой кивок, но кивок этот в духе: «Давай, иди уже, не мешай». Я и пошёл.

На улице вытекшие из клуба люди что-то задорно обсуждали, разбившись на нервные, пульсирующие группки. Воздух висел от смеси сигаретного дыма и возбуждённых голосов. Я отошёл в сторонку, в слой липкой вечерней прохлады, и закурил.

— Будет сигарета? — ко мне подскочил какой-то парнишка и ударил двумя пальцами по своим губам. Глаза его блестели неестественным, химическим восторгом.

Я молча протянул ему пачку. Он ловко выдернул одну, судорожно прикурил от моей зажигалки, сделав глубокую, жадную затяжку.

— А что ты здесь, а не там? — продолжил он, выпуская дым колечками.

— Не втыкает, — честно ответил я, — всю эту херню я уже слышал, причём много раз и разными голосами. И про обоссанные заборы, и про удары в спину — новые времена, старые грабли.

— Так это потому что андеграунд — популярная штука, — не думая ни секунды, выпалил парнишка, качая головой из стороны в сторону.

— То-то и оно, — флегматично кивнул я.

Он странно, по-заячьи, подмигнул и прыгнул обратно в свою компашку, сходу вливаясь в общий хор возбуждённого гудения. Я докурил, раздавил окурок о влажный асфальт и вернулся внутрь.

После концерта она, переполненная эмоциями, трепала меня за рукав и трещала, мол, вот это и есть настоящий андеграунд, трушный, живой, не то, что «попса». Ну-ну.

— Андеграунд умер, — заявил я спокойно и сдержанно, да настолько, что она сразу же замолчала и вопросительно посмотрела.

— Это как так? — в её голосе послышалась обида за своего новообретённого кумира.

— Ну смотри, — начал я, чувствуя, как на меня накатывает волна дешёвого философствования, но уже не в силах остановиться. — Раньше была эстрада со звёздами, раскрученными продюсерами в эхокамере теле- и радиовещания, а был андеграунд, где среди миллионов тонн самиздатской посредственности иногда всплывали редкие бриллианты годноты.

— Так, и? — она действительно была вовлечена в мои слова, возможно, впервые с нашего знакомства. Её глаза, обычно блуждающие где-то в облаках, сейчас были прикованы ко мне.

— А сейчас такого нет. Пришёл интернет и всех уровнял.

Она присела на скамейку, сдувшись, как проколотый шарик, и глубоко задумалась, уставившись в грязный асфальт. Где-то слева звучала бесконечная песня под три аккорда, справа плелась уставшая, потрёпанная толпа, которая только что балдела от собственной избранности на концерте.

— Нынешнее инфополе, — продолжил я, — это огромная городская площадь, битком набитая людьми, где все говорят одновременно. Рядом с одним чуваком стоит десять слушателей, рядом с другим — двадцать, с третьим — пять. Но эти слушатели не только мечутся между говорящими, они и сами говорят.

— А раньше? — спросила она, подняв ноги на скамейку и подтянув колени к подбородку.

— А раньше — выступающий на сцене, зрители на площади, а андеграунд рыгает под деревом и в перерывах создаёт свою культуру.

На секунду я почувствовал стыд, что рушу её уютный розовый мирок, где она — часть чего-то большого и «эксклюзивного». Но правда на то и правда, чтобы быть колючей и неприятной.

— То есть сейчас никакого андеграунда нет? — она подняла щенячьи глаза наверх, в ожидании того, как я, словно судья, вынесу окончательный вердикт. В её взгляде читалась не столько обида, сколько растерянность.

— Именно, — подытожил я, — андеграунд умер.

Я подал ей руку, и мы двинулись в сторону дома. На выходе из парка сидели подростки и под кривые, вечно съезжающие три аккорда надрывали какую-то искреннюю песню про маму. Вокруг них потихоньку собирались зеваки. «Очаровательно», — подумал я и, порывшись в кармане, бросил монетку в пустой гитарный чехол, всё рассуждая об умершем андеграунде. Музыканты проводили нас растерянными взглядами.

Она обернулась, затем пристально посмотрела на меня.

— Умер, говоришь? — в её голосе послышались нотки недоверия.

— Ага, — не унимался я. — Пойми, исчезла сама оппозиция, что рождала андеграунд. Теперь всё — попса.

Она взяла меня под руку и сообщила, что голодна. Ещё бы! Два часа слушать про трансцендентные заборы в метафизическом вакууме русско-народного бессмертия, под которыми каждый вечер распаляют «колпаки» — тут кто угодно проголодается.