Служебная записка из ниоткуда в никуда

Глава 1

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА ИЗ НИОТКУДА В НИКУДА

Рассказ о том, как один доцент перестал заполнять формы и что из этого вышло

I. О природе бумаг и о том, что за ними стоит

Кафедра международного туризма и гостиничного дела Средневолжского государственного университета имени Ф. Ф. Беляева-Запольского располагалась на четвертом этаже корпуса «Г» – того самого, который в генеральном плане 1974 года обозначался как «временное строение», а в генеральном плане 2024 года уже не обозначался никак, словно здание решило тихо выйти из реальности, но не довело дело до конца.

С корпусом «Г» вообще было непросто. По вторникам в нем было пять этажей, по четвергам – четыре. Лифт, установленный в 2011 году, ездил только вниз. Однажды комиссия из Рособрнадзора попыталась составить план эвакуации и обнаружила, что количество аудиторий на этаже зависит от того, кто именно их считает: у проректора по АХЧ получалось двадцать семь, у пожарного инспектора – тридцать одна, а уборщица тетя Люда, которая работала здесь с 1986 года, утверждала, что аудиторий «столько, сколько надо», и отказывалась уточнять, кому.

Комиссия уехала, не составив плана. В отчете написали: «Здание соответствует нормативным требованиям». Это была неправда, но неправда нормативная – то есть, по сути, правда.

Коридор четвертого этажа всегда пах одновременно хлоркой и чем-то церковным – то ли ладаном, то ли просто старой бумагой, что в достаточной концентрации дает тот же эффект. Лампы дневного света гудели на частоте, которую один аспирант-физик определил как «ля контроктавы», а потом перевелся на заочное и больше не появлялся. Его диссертация «Резонансные свойства люминесцентных источников света в зданиях постсоветских образовательных учреждений» была принята к защите, но заседание диссертационного совета переносилось одиннадцать раз, каждый раз по новой причине. На двенадцатый раз причина была указана как «в связи с невозможностью».

В коридоре стояла доска объявлений. На ней, среди обычных приказов и расписаний, висело объявление, которое, как утверждали старожилы, висело здесь всегда: «Запрещается открывать окна в аудитории 413 в период с сентября по май». Аудитории 413 в корпусе «Г» не существовало. Окна там, впрочем, тоже.

Алексей Петрович Мухин, доцент, кандидат наук сорока восьми лет, пришел на кафедру утром второго сентября с твердым намерением, которое в тот момент казалось ему вполне невинным. Он решил, что больше не будет заполнять Форму РПД-7(б) – «Матрицу компетентностных соответствий рабочей программы дисциплины с учетом обновленных ФГОС в редакции, утвержденной приказом от...»

Решение это созревало в нем все лето, как нарыв. Каждое лето он заполнял матрицу. Каждое лето матрица менялась. Не содержательно – содержание оставалось прежним, как остается прежним содержание молитвы, – а формально: ФГОС приобретал уточняющие номера и обрастал символами, переползали столбцы, менялись номера компетенций, буквы ОПК превращались в ПК, ПК в УК, УК в какие-то немыслимые ОПК-УК через дефис, как двойная фамилия после неудачного брака. Неказистые тетраграмматоны теряли остатки своей магии и могли оживить только совсем неамбициозных големов-бюджетников. Один семестр в форме была еще графа «Метапредметные результаты освоения в контексте цифровой трансформации», но на следующий она исчезла, а вместо нее появилась «Квалиметрическая матрица надпредметной интеграции». Мухин долго искал разницу. Разницы не было. Но форма стала на две страницы длиннее.

«Двадцать лет, – сказал себе Мухин утром, глядя в зеркало. – Двадцать лет я заполняю одну и ту же форму, которую никто не читает, которая ничему не служит, и каждый год она меняет название. Это не работа. Это...»

Он не смог подобрать слова. Подберем за него: это был ритуал.

Зеркало, к слову, не ответило. Но если бы зеркала в корпусе «Г» умели отвечать – а некоторые сотрудники шепотом утверждали, что зеркало в мужском туалете второго этажа иногда показывает не твое отражение, а отражение человека, который стоял на этом месте в прошлую аккредитацию, – если бы зеркало ответило, оно бы сказало: «Не останавливайся. Заполняй».

II. О ритуалах и о том, кто за ними присматривает

Слово «ритуал» мы употребили не метафорически. Читатель, привыкший к тому, что все сверхъестественное подается с должной подготовкой – мрачными предзнаменованиями, торжественной органной музыкой, грозовыми тучами, зловещими скрипами, – будет разочарован. Ничего подобного не было. Утро было солнечное. Кофе в автомате на первом этаже стоил пятьдесят рублей и был пережжен и отвратителен, как всегда. Автомат, впрочем, тоже вел себя странно: он выдавал кофе только по четным числам, а по нечетным – исключительно «Бульон куриный (несоленый)», хотя такой кнопки на панели не было. Обычно преподаватели приспосабливались. В университете ко всему приспосабливаются. Это, если задуматься, основная профессиональная компетенция.

Охранник у входа читал что-то в телефоне, а может, просто смотрел в телефон. За годы работы в университете Мухин научился различать эти два состояния, хотя внешне они идентичны. Охранника звали Виктор Семенович, он сидел на вахте уже лет тринадцать и обладал одной особенностью: он помнил всех преподавателей по именам-отчествам, но иногда называл их именами, которых те не носили. «Доброе утро, Аполлон Федорович», – мог сказать он Мухину. Мухин поправлял. Виктор Семенович кивал. На следующий день говорил: «Доброе утро, Аполлон Федорович». Никакого Аполлона Федоровича в штатном расписании не было. Может быть, был когда-то. Может быть, будет.

Дело в том, что российская бюрократия – а университетская в особенности – давно перестала быть системой управления. Она не управляла ничем. Она не производила ничего. Она не контролировала ничего, кроме самой себя. Но она существовала масштабно, неутомимо, с ежегодными обновлениями и сезонными циклами, точными, как лунный календарь.

Каждый август – обновление ФГОС. Каждый сентябрь – сдача рабочих программ. Каждый октябрь – мониторинг эффективности. Каждый ноябрь – промежуточный отчет. Каждый декабрь – итоговый отчет по промежуточному отчету. Каждый январь – отчет о несоответствиях между итоговым отчетом по промежуточному отчету и промежуточным отчетом по итоговому отчету. Февраль – свободный месяц: можно преподавать и, заодно, написать пару объяснительных, иногда за дело, но в основном в счет будущих прегрешений.

И вот тут следовало задать вопрос, который никто никогда не задавал: если система не выполняет никакой видимой функции, но при этом воспроизводится с маниакальной регулярностью, то, может быть, она выполняет функцию невидимую?

Этим вопросом ведала Ирина Аркадьевна Щукина, начальник отдела контроля качества образовательных программ управления образовательной политики. Ведала в обоих смыслах этого слова.

III. Об Ирине Аркадьевне, о Предмете Силы и о том, чего она не говорила

Ирине Аркадьевне было то ли пятьдесят, то ли шестьдесят, то ли – если присмотреться в определенном освещении, когда лампа над ее кабинетом мигала в своем обычном ритме – значительно больше. Она работала в университете так давно, что никто не помнил, как она появилась. Ректоры сменялись. Проректоры ротировались. Деканы приходили и уходили, иногда – в наручниках. Ирина Аркадьевна оставалась.

В отделе кадров ее личное дело было самым тонким – один лист. На листе значилось: «Принята на должность», без указания даты. В графе «Основание» уводил в бездну прочерк. В графе «Приказ №» – знак, который делопроизводитель Людочка, оформлявшая дело (в каком году? она не помнила), описала как «кружок с точкой посередине». Людочка решила, что это печатная ошибка. Через неделю Людочка уволилась. Причину не указала. Просто ушла и больше не вернулась. Говорят, она переехала в Калугу и работает в теплице, где от нее не требуют заполнять вообще ничего.

Ирина Аркадьевна носила костюмы серо-лилового цвета, всегда один и тот же оттенок, которого нет ни в одном каталоге Pantone, но который безошибочно опознает любой, кто хоть раз стоял в очереди в канцелярию. Этот цвет как будто существовал только в институциональном пространстве: в коридорах министерств, в приемных деканатов, на обложках методических указаний. Его невозможно было воспроизвести: один дизайнер, делавший сайт университета, попробовал подобрать код цвета в Photoshop – программа вылетала каждый раз, когда он приближался к нужному оттенку. Дизайнер поставил темно-серый и написал в акте приемки: «Цвет утвержден заказчиком». Заказчик не помнил утверждения, но подписал.

На столе Ирины Аркадьевны стояла вещь, которую можно было бы назвать Предметом Силы, если бы этот термин не звучал так нелепо в контексте университетского делопроизводства. Это был степлер. Обычный канцелярский степлер, красный, марки Berlingo, такие продаются в любом «Комусе» за триста рублей. Но этот степлер обладал свойством, о котором говорили неохотно, а в присутствии Ирины Аркадьевны не говорили вообще: документ, скрепленный этим степлером, невозможно было расскрепить. Физически невозможно: скрепка не вынималась, страницы не разъединялись. Лаборант Боря однажды попробовал антистеплер – тот сломался. Боря попробовал пальцами – порезался, причем рана была не от металла, а бумажная, длинная и тонкая. Она заживала две недели. По ночам Боря чувствовал, что рана зудит, и зуд складывался в буквы. Буквы складывались в слова. Слова были номерами приказов. Боря уволился в октябре и работает курьером. Не жалуется.

Голос Ирины Аркадьевны был ровным и негромким. Она никогда не кричала. Она говорила вещи вроде: «Алексей Петрович, форму нужно сдать до пятницы», и в этом «нужно» была какая-то космическая неизбежность, как в законе термодинамики. Не «я прошу», не «руководство требует», а – нужно. Кому? Зачем? Это было так же бессмысленно спрашивать, как спрашивать, зачем вращается Земля. Или зачем существует «Введение в специальность» на первом курсе, когда специальности, в которую вводят, через четыре года уже не будет – ее объединят с другой, потом разъединят, потом переименуют, как в детской игре, где из-под трех наперстков достают совсем не тот шарик.

Мухин однажды спросил. Это было три года назад, на ученом совете, куда зачем-то позвали обычного смертного кафедрального доцента, в момент необъяснимой смелости, которая иногда находит на людей, как икота.

– Ирина Аркадьевна, – сказал он, – а кто, собственно, читает эти матрицы?

Зал замер. Не драматически – зал вообще никогда не двигался, – но с особенной неподвижностью, которая бывает у людей, когда они понимают, что кто-то сказал вслух то, что все знали, но никто не произносил. Двадцать семь человек одновременно стали очень внимательно изучать свои ручки, блокноты, кружки и поверхности столов. Невероятно интересными, яркими и притягательными стали серые пыльные занавески. Один профессор, Виталий Геннадьевич с кафедры прикладной экономики, начал собирать вещи и двигаться к выходу, медленно, как человек, который пытается выйти из комнаты, не привлекая внимания внезапно сильно проголодавшегося медведя.

Ирина Аркадьевна посмотрела на Мухина. Он потом долго не мог описать этот взгляд. Не злой. Не удивленный. Скорее – взгляд человека, который видит, как ребенок тянется к розетке. Сочувствие и методичность одновременно.

– Алексей Петрович, – сказала она, – вы же понимаете, что дело не в чтении.

Он хотел спросить, в чем же тогда дело, но момент прошел. Следующий пункт повестки был о закупке принтеров. Ректор сказал: «Коллеги, переходим к принтерам». Принтеры обсуждали сорок минут. Потом Мухин вышел из актового зала и обнаружил, что не помнит ни слова из обсуждения принтеров. Зато помнит, что ему было хорошо. Спокойно. Правильно. Как после удачной медитации или вечерней молитвы.

Это чувство его напугало больше всего.

IV. Второе сентября. Отказ

Итак, утром второго сентября Мухин не стал заполнять Форму РПД-7(б). Вместо этого он сел за стол, открыл ноутбук и начал готовить лекцию. По-настоящему готовить, не переставлять местами слайды прошлого года, а думать о том, что он хочет сказать студентам.

Это было необычное и почти пугающее ощущение. Как если бы человек, двадцать лет ходивший по одному маршруту, вдруг свернул в переулок и обнаружил, что за домами есть река, и луг, и горизонт. Мухин задумался и написал: «Индустрия гостеприимства – это не набор стандартов. Это попытка одного человека сделать другому человеку хорошо». Потом посмотрел на написанное и понял, что за двадцать лет ни разу не формулировал мысль, которая не была бы цитатой из ФГОСа.

В одиннадцать часов позвонила Наталья из деканата.

– Алексей Петрович, у вас РПД-7(б) не сдана.

– Знаю, – сказал Мухин.

Пауза. Во время паузы Мухин услышал на заднем плане звук, который мог быть шуршанием бумаги, а мог быть дыханием. Большим дыханием. Дыханием чего-то, что дышит не воздухом, а документооборотом.

– То есть... вы планируете сдать?

– Нет.

Пауза длиннее. Шуршание громче.

– Алексей Петрович, – Наталья заговорила осторожно, как разговаривают с человеком на карнизе, – дедлайн – пятница. Ирина Аркадьевна...

– Знаю.

– Алексей Петрович, – и тут голос Натальи изменился, стал тише, быстрее, как если бы она говорила, пока кто-то отвернулся. – Алексей Петрович, в прошлом году Сергей Иваныч с кафедры прикладной экономики тоже не сдал. Помните Сергея Иваныча?

Мухин задумался. Помнил. Сергей Иванович Коршунов, доцент. Он...

Мухин попытался вспомнить его лицо. Не смог. Попытался вспомнить его курс. «Методология...» – и дальше пусто. Попытался вспомнить, когда последний раз его видел. Не мог.

– Что с ним?

– Он сдал, – сказала Наталья. – Он сдал форму. В итоге. Но он... Алексей Петрович, вы знаете, что его кабинет сейчас – это 413? Тот, который...

– Которого не существует.

– Который теперь существует. Для него. Он там сидит. Каждый день. Заполняет формы. Все формы. За всех. Вы когда-нибудь задумывались, кто заполняет формы за тех преподавателей, которые в отпуске? Или на больничном? Или уволились?

Мухин не задумывался. Сейчас же задумался.

– Это Сергей Иваныч. Он заполняет. Он теперь всегда заполняет. У него очень красивый почерк. Стал красивее, чем был. Намного. Как будто не его.

Связь оборвалась. Мухин перезвонил. Наталья не ответила. Через час он зашел в деканат – за столом сидела незнакомая женщина. «А Наталья?» – «Какая Наталья?» – «Которая здесь работала». – «Здесь всегда работала я». Мухин посмотрел на табличку: «Делопроизводитель Н. В. Чащина». Буква «Н». Наталья. Но лицо – другое. Или нет?

Он вышел.

В двенадцать зашла коллега Марина Юрьевна. Она преподавала «Основы сервисной деятельности» и «Управление качеством в индустрии гостеприимства» и выглядела так, как выглядит человек, который пятнадцать лет преподает основы сервисной деятельности: корректно, но без огня. Марина Юрьевна была хорошим преподавателем в том смысле, в каком бывает хорошим будильником тот, который звонит каждый день в одно и то же время и которого ты уже не слышишь.

– Леша, – сказала она шепотом, хотя в коридоре никого не было, – ты правда не сдал матрицу?

– Правда.

Марина Юрьевна посмотрела на него с тем выражением, с каким средневековый монах посмотрел бы на человека, решившего дописать от себя пару строк в Евангелие.

– Но ведь... – она замялась. – Ведь ее все сдают.

– Именно поэтому.

– Леша, ты не понимаешь. Ее не просто так все сдают. Это же... ты же видел, что написано на обратной стороне Регламента?

– На обратной стороне Регламента ничего не написано.

– Вот именно, – сказала Марина Юрьевна. – Ничего. Абсолютно. И это самое страшное. Потому что если перевернуть Регламент и поднести к свету, который дает лампа на четвертом этаже, когда она мигает, то вот...

Она замолчала. Открыла рот, закрыла, снова открыла. На секунду ему показалось, что ее глаза стали чуть шире, чуть темнее, и зрачки на мгновение вытянулись, как у кошки. Но это, конечно, была игра света. Лампа над кабинетом мигнула.

– Ничего, – сказала Марина Юрьевна. – Ничего не бывает. Просто сдай форму.

Она ушла. В коридоре после нее остался слабый запах бумаги. Старой, пожелтевшей бумаги, которую долго хранили в месте, где не бывает солнца.

А еще – и этого Мухин не заметил, потому что человек никогда не замечает главного, – на полу коридора, по которому прошла Марина Юрьевна, остались следы. Не от каблуков, а от канцелярских скрепок, вдавленных в линолеум, как копытца.

V. О первых знаках. А также о Пороговых Помещениях, Измененных Предметах и прочей теории, к которой Мухин еще не был готов

К вечеру второго сентября ничего не произошло. Мухин провел две пары, пообедал в столовой (борщ, котлета, компот – неизменная литургия университетского общепита. Столовая была единственным местом в университете, где ничего сверхъестественного не происходило, если не считать котлет), вернулся в кабинет. Все было как обычно.

Почти.

На обратном пути он прошел мимо кабинета 413, которого не существовало. Дверь была закрыта. Из-за двери доносился звук, ритмичный, монотонный, как работа швейной машинки. Но это была не машинка. Это был звук пишущей руки. Кто-то за дверью писал – быстро, безостановочно, с механической точностью. Ручка по бумаге. Перевернуть страницу. Ручка по бумаге. Перевернуть страницу. Без пауз. Без перерывов.

Мухин приложил ухо к двери. Звук стал громче. К нему добавился второй звук, какое-то гудение, как от трансформаторной будки, но модулированное, ритмичное, словно кто-то пытался говорить на языке, состоящем из одних согласных.

На двери не было номера. Но если прищуриться – и Мухин прищурился, хотя потом жалел об этом, – то в текстуре дерева, в рисунке годовых колец, можно было прочитать: «413 / Каб. перманентной отчетности / Вход по пропуску формы Д-∞».

Мухин отошел.

Он заметил это не сразу. На его рабочем столе, не компьютерном, а деревянном, канцелярском, том самом, который по инвентаризации числился как «стол письменный, однотумбовый, инв. № 4412-Г», но который на самом деле не имел инвентарного номера, потому что номер с него каждый раз исчезал при пересчете, а при следующем пересчете появлялся, но другой, – на этом столе лежал документ.

Обычный документ на листе А4, с шапкой университета и гербом. Но Мухин мог поклясться, что утром его здесь не было. Более того – он запирал кабинет.

Он поднял лист. Это была Форма РПД-7(б). Пустая. С его фамилией в шапке. И с датой – второе сентября. Все правильно, все как всегда. Кроме одного: в нижнем правом углу, там, где обычно ставится подпись, стояли слова, напечатанные мелким шрифтом, почти нечитаемым:

УВАЖАЕМЫЙ КОЛЛЕГА

УВАЖАЕМ / ТЕРПИМ

ЖДЕМ

Мухин поморгал. Перечитал. Слова не исчезло. Он перевернул лист: на обратной стороне были какие-то символы – то ли водяные знаки, то ли... нет, это были номера приказов. Десятки, сотни номеров приказов, напечатанных друг поверх друга, так что они сливались в нечитаемый узор, напоминавший, если смотреть, чуть расфокусировав взгляд, как на стереокартинку, лицо. Или не лицо. Что-то, что могло бы быть лицом, если бы состояло из входящих и исходящих номеров документов.

Мухин скомкал лист и выбросил в корзину.

Лист расправился. Медленно, сам. Мухин смотрел, как бумага разглаживается, как мятые углы выпрямляются, как документ обретает прежнюю форму и ложится на стол, точно на то место, где лежал. Ровно, аккуратно. Как будто ничего не было.

Мухин выбросил его снова. Лист вернулся. Мухин порвал его пополам. Половинки легли рядом, и текст на них перестроился – каждая половинка стала самостоятельной формой, уменьшенной, но полной. На столе лежали две Формы РПД-7(б). В нижнем правом углу каждой стояло:

ЖДЕМ / ЖДЕМ

Мухин выбежал из кабинета.

VI. Снова третье сентября. Как корпус «Г» оказался больше, чем корпус «Г»

На следующее утро кабинет кафедры 412 был заперт на навесной замок, которого прежде не было. Сверху висела бумажка: «Опечатано. Комиссия по инвентаризации учебно-методического обеспечения».

Мухин стоял перед дверью и чувствовал, как реальность дает легкий крен, как палуба корабля, попавшего в первую, еще незаметную волну шторма.

Мимо прошел завхоз Петренков. Петренков был невысокий, лысый, вечно спешащий человек, который двадцать лет занимался тем, что заказывал мебель по тендеру. За двадцать лет он стал частью университета в буквальном смысле: все стулья в корпусе «Г» были заказаны лично им и несли на себе отпечаток его вкуса, а вкус у Петренкова был метафизический: он закупал исключительно стулья, на которых невозможно удобно сидеть. Не потому что неудобные, а потому что стулья каким-то образом сопротивлялись самой идее комфорта. Садишься – и чувствуешь, что стул хочет, чтобы ты встал. И написал отчет. И сдал его стоя, как подобает. Было бы еще неплохо прищелкнуть каблуками и выпрямиться, но вуз все же гражданский.

– Здоро́во, Петрович, – сказал Петренков и, не дожидаясь ответа, – Слышь, тут хренотень какая-то: с утра третий этаж на метр длиннее стал. Я мерил рулеткой. Вчера было сорок два метра коридор. Сегодня – сорок три. Я два раза мерил. Оба раза – разное. Второй раз – сорок четыре. Ну, думаю, рулетка. Взял другую. Сорок пять. Плюнул, позвонил в управление. Знаешь, что сказали? «Приведите в соответствие с проектной документацией». Я говорю – я завхоз, а не господь бог, я не могу коридор укоротить. Они говорят – заполните форму на несоответствие. Я заполнил. Коридор стал сорок два. Как был.

– То есть... форма укоротила коридор?

– Петрович, – Петренков посмотрел на него с жалостью, – ты что, первый день работаешь? Форма не укоротила. Форма привела в соответствие. Это разное. Совсем разное.

Он ушел. Мухин остался стоять перед запертой дверью.

– Алексей Петрович?

Он обернулся. В коридоре стоял человек, которого Мухин никогда не видел. Высокий, бледный, в костюме того самого серо-лилового оттенка, посрамляющего компанию Pantone. Галстук завязан виндзорским узлом с такой точностью, словно его вязала машина. Лицо было... правильным, даже чересчур правильным. Как на паспортной фотографии, которое утратило все черты, делающие человека человеком, и стало просто схемой лица. Черты были, но как будто нарисованные: линии носа, бровей, губ были прямыми, слишком симметричными, как чертеж. Палка, палка, огуречик, вот и вышел специалист по чему-то там очередному и важному.

Еще у него не было тени. Не в том смысле, что она исчезла, а в том, что вместо нее на полу лежал прямоугольник с лист А4.

– Меня зовут Геннадий Борисович, – сказал человек. – Я из Управления. Пройдемте.

– Из какого управления?

– Из Управления.

Он произнес это слово с заглавной буквы и Мухин услышал, как буква стала больше, весомее, и встала в начале слова, как часовой.

– Я не знаю никакого Управления.

– Знаете, – сказал Геннадий Борисович. В его голосе не было ни настойчивости, ни угрозы, только та же космическая неизбежность, которую Мухин привык слышать в голосе Ирины Аркадьевны. – Вы работаете в нем двадцать лет. Просто не с той стороны стола.

Они шли по коридору. Коридор был привычный, но – Мухин обратил внимание – длиннее. Значительно длиннее даже намеренных Петренковым 45 метров. Они шли мимо расписания (листы формата А3 под оргстеклом, кнопки, фломастеры – археологический слой десятилетий). Мимо стенда «Наши достижения» (грамоты, дипломы, фотографии улыбающихся людей, часть которых давно не работала в университете, а часть – Мухин не мог вспомнить, работала ли когда-либо; одна фотография – он мог поклясться – подмигнула). Мимо двери с табличкой «Методический кабинет», из-за которой слышалось пение, тихое, многоголосое, на языке, похожем на церковнославянский, но состоящем из аббревиатур: «ОПК-УК-а-а-а... РУН ФГОС-три-плю-у-у-ус... аккредита-а-ацио-ооо-нная...».

Мимо пожарного щита, на котором вместо топора и ведра висели степлер и дырокол. На стекле было написано: «При возникновении нарушения документооборота разбить».

Мимо двери с табличкой «Комната 000».

Мухин остановился.

– Такого кабинета нет.

– Есть, – сказал Геннадий Борисович. – Он всегда был. Вы мимо него ходили каждый день. Просто ваш уровень допуска не позволял его видеть.

– Уровень допуска?

– Каждый сотрудник университета имеет уровень допуска. Он определяется количеством заполненных форм. Вы заполнили около четырех тысяч форм за двадцать лет – это третий уровень. Комната 000 открывается с пятого. Но в связи с вашим, кхм, инцидентом… нам пришлось сделать исключение.

– Инцидент? Я просто не заполнил одну форму!

– Именно.

Геннадий Борисович произнес «именно» так, как произносят название смертельной болезни.

Дверь открылась.

Внутри было помещение, которое активно сопротивлялось описанию, как бюрократический процесс сопротивляется попытке его понять. Оно было одновременно маленьким и огромным, стены как будто находились на расстоянии вытянутой руки, но если посмотреть в угол, угол уходил в далекую дымку, как коридор в кошмаре. На стене висели часы. Стрелки двигались, но не по кругу, они рисовали на циферблате фигуру, похожую на подпись. Часы показывали не время, а степень завершенности документооборота: 78,4%. Мухин не знал, от чего эти проценты, но цифра внушала ему тревогу.

На потолке – плитки Armstrong, как везде в корпусе «Г», но каждая покрыта мелким текстом: приказы, распоряжения, служебные записки. Текст шевелился. Мухин отвел взгляд. Потом посмотрел снова. Текст сложился во фразу: «Не отводите взгляд, Алексей Петрович. Мы же видим и фиксируем».

Посередине стоял стол, за которым сидела Ирина Аркадьевна. Но не та Ирина Аркадьевна – или, вернее, та, но увиденная без привычного фильтра, которым мозг защищает себя от невместимого.

Она была больше, чем раньше. Не физически – физически она была прежней: серо-лиловый костюм, прическа, очки на цепочке. Но за ней, как тень на стене при пламени свечи, колебалось нечто – проекция, отражение, контур. Как если бы Ирина Аркадьевна была пальцем перчатки, а за ней, в глубине, была рука, и рука эта – огромна. Контур был похож на стопку бумаг, бесконечную, уходящую вверх, за потолок, за пределы здания, за пределы неба, – стопку всех документов, которые когда-либо были заполнены или когда-либо будут заполнены. Стопка дышала.

На столе перед Ириной Аркадьевной лежал степлер. Тот самый красный Berlingo. Мухину показалось, что степлер повёрнут к нему и скалится.

– Садитесь, Алексей Петрович, – сказала она. Голос был прежний. – Поговорим о форме.

– О какой форме?

– О Форме.

С заглавной буквы. Он услышал.

– Послушайте, – начал Мухин, и голос его звучал почти нормально, – это всего лишь рабочая программа дисциплины. Матрица компетенций. Ее никто не читает. Она ничему не служит.

Ирина Аркадьевна улыбнулась. Улыбка была сочувственной.

– Алексей Петрович. Вы – умный человек. Вы двадцать лет заполняете формы. Двадцать лет, каждый семестр, вы переписываете одни и те же слова в одних и тех же клетках. И за двадцать лет вам ни разу не пришло в голову, что, может быть, дело не в словах?

– А в чем?

– В самом акте заполнения.

Она сложила руки на столе. На столе лежала стопка бумаги, обычной офисной, белой, плотностью 80 г/м2, формата А4 – но Мухину показалось, что стопка пульсирует. Медленно, ритмично. Как сердце. Нет, как метроном. Нет, снова нет – как секундная стрелка. Но часы на стене показывали 78,3%. Процент уменьшился. Мухин понял: он стоит, не заполняя форму, и процент падает. Мир становится менее завершенным.

– Видите ли, – продолжила Ирина Аркадьевна, – университет – это не здание. Не люди. Не учебные планы. Университет – это процесс. Непрерывный, самовоспроизводящийся процесс. Прежде всего – документооборота. Каждая форма – это жест. Каждый приказ – это слово. Каждый отчет – это молитва. И все вместе они образуют...

– Ритуал, – сказал Мухин.

– Мы предпочитаем термин «Процедура Устойчивого Удержания», – быстро поправила Ирина Аркадьевна. – Но «ритуал» тоже допустимо. В рабочем порядке.

Над ее головой потолочная плитка треснула, и из трещины на мгновение показалось что-то вроде пальца. Большого, серого, бумажного пальца. Палец был сложен из сотен тончайших спрессованных листов. Он шевельнулся – и на его поверхности Мухин успел прочитать: «Протокол заседания ученого совета от 12 февраля 1973 г., п. 7: О недопустимости Прекращения». Палец втянулся обратно. На потолке осталась трещина, которая через минуту заросла текстом.

– И ритуал нельзя прерывать, – добавила Ирина Аркадьевна.

– А если прервать?

– А вот это, Алексей Петрович, – сказала Ирина Аркадьевна, и в ее голосе впервые за все время появилось нечто похожее на интонацию, – мы сейчас и выясним.

Она взяла степлер. Щелкнула. Звук был громче, чем должен быть. Гораздо громче. Как удар молотка по кафедре – только на этот раз судебной. Или как аплодисменты зала, только зал пустой, и аплодирует не кто-то, а само здание.

Часы на стене показали 78,2%.

VII. Интермедия. О бюрократических демонах, их классификации и правилах техники безопасности при обращении с ними

(Лирическое отступление автора, который чувствует необходимость объясниться и, возможно, оправдаться перед теми, кто считает это выдумкой)

Читатель, возможно, ожидает в этом месте демонов – настоящих, с хвостами, рогами, раздвоенными копытами и запахом серы. Ничего подобного. Демоны оккультной бюрократии не похожи на демонов. Они похожи на... вот в этом и проблема. Они похожи на все, что вы видите каждый день, но чуть-чуть неправильно. Как сон, который вы не можете отличить от яви, пока не попробуете прочитать текст – во сне текст плывет, меняется, переставляет буквы. В бюрократическом кошмаре текст абсолютно стабилен. Он не плывет. Он стоит. Он стоит так твердо, что вы начинаете подозревать, что это не вы читаете текст, а текст ницшеанской бездной читает вас.

В Управлении существует классификация, копию которой Мухин позднее обнаружит в папке «Номенклатура аномальных кадровых единиц (грифовано)», и которую мы приведем здесь в сокращенном виде, опустив пункты, при чтении которых у автора начиналась мигрень.

Демон первого порядка (класс «Документ») – это документ, который появляется на вашем столе, хотя вы его не запрашивали. Вы читаете его, не понимаете, но подписываете потому что стоит ваша фамилия, и значит, наверное, надо. Откуда он взялся? Кто его составил? Вы не знаете. Вам не приходит в голову спросить. Это важная деталь: Документ первого порядка подавляет любопытство. Вы не хотите знать, откуда они. Вы хотите подписать и забыть. И вы подписываете. И забываете. И мир продолжает существовать. Все довольны. Особенно Документ.

Рекомендации по обращению: подписывать, не читать, ни в коем случае не переворачивать.

Демон второго порядка (класс «Совещание») – это совещание, которого нет в расписании. Вы приходите, садитесь, слушаете. Кто-то что-то говорит о показателях. Вы киваете. Через два часа вы выходите и не можете вспомнить ни слова. Но чувствуете усталость – глубокую, экзистенциальную, как после тяжелой физической работы. Потому что работа была проделана. Не вами, а через вас.

Один преподаватель (кафедра философии, ныне расформирована «в связи с нецелесообразностью», но некоторые утверждают, что кафедра слишком близко подобралась к ответу на вопрос «зачем») оставил запись в дневнике: «Был на совещании. Три часа. Не помню ничего. Но знаю, что пообещал сдать аналитическую записку о корреляции между индексом Хирша и фазами луны к четвергу. Зачем? Кому? Записка уже лежит у меня на столе. Готовая. Моим почерком. Я не помню, когда ее писал».

Рекомендации по обращению: присутствовать, не сопротивляться. Записывать протокол – это их умиротворяет.

Демон третьего порядка (класс «Сотрудник») – это человек или то, что выглядит как человек. Сотрудник, которого вы видите каждый день, но не можете вспомнить, когда он пришел на работу, где его кабинет, чем он занимается. У него есть должность – она указана в штатном расписании, – но должность состоит из слов, которые по отдельности имеют смысл, а вместе – нет. «Специалист по оптимизации интеграционных процессов в сфере обеспечения качества». Вы читаете, и каждое слово ускользает, как рыба из мокрых рук. Вы читаете снова. Слова те же. Смысла по-прежнему нет. Но человек – вот он, ходит, здоровается, пьет чай на общей кухне. У него есть кружка. На ней написано: «Лучший специалист по оптимизации интеграционных процессов в сфере обеспечения качества» и даже стоит какой-то смутно знакомый логотип, сбегающий, как только окажется на периферии зрения. Кружка тоже появилась неизвестно когда.

Рекомендации по обращению: здороваться, не спрашивать, чем занимается. Если спросите – он ответит, но вы пожалеете, что спросили. Не потому, что ответ страшный, а потому, что будет длиться сорок минут и состоять исключительно из деепричастных оборотов.

Демон четвертого порядка (класс «Проверяющий») – Геннадий Борисович был демоном четвертого порядка. О демонах четвертого порядка автор ничего не скажет, потому что не уверен, что описание будет безопасным. Скажем лишь, что они появляются, когда процент на часах в Комнате 000 падает ниже критического значения. Они вежливы, корректны, носят безупречные костюмы. У них нет теней – только тени документов, которыми они являются на самом деле.

Рекомендации по обращению: заполнять формы. Все. Сейчас.

Демон пятого порядка (класс ██████████) – [ИНФОРМАЦИЯ ИЗЪЯТА В СООТВЕТСТВИИ С РЕГЛАМЕНТОМ ОБЕСПЕЧЕНИЯ УСТОЙЧИВОГО УДЕРЖАНИЯ, п. 9.1. ДЛЯ ДОСТУПА К ДАННОМУ РАЗДЕЛУ НЕОБХОДИМО ЗАПОЛНИТЬ ФОРМУ РПД-7(б)-∞, ПОДРАЗДЕЛЫ А-Я, ПРИЛОЖЕНИЯ 1–∞]

VIII. Четвертое сентября. Коллоквиум, или То, Что Приходит, Когда Процент Падает

Мухин не спал ночь. Не от страха – от странности. Мир вокруг него менялся как лицо старого знакомого, когда вы встречаете его после долгой разлуки: вроде бы тот же, но что-то сдвинулось, и вы не можете понять, что именно.

Квартира, например. Он жил в ней двенадцать лет, знал каждый угол. Но ночью, когда он встал попить воды, коридор оказался на полшага длиннее. Всего на полшага – но мозг это заметил, и тело качнулось вперед, как когда ожидаешь ступеньку, а ступеньки нет. На стене в коридоре висел электрический счетчик. Счетчик мотал цифры. Но Мухин мог поклясться, что увидел, как среди цифр мелькают буквы. Р-П-Д. Потом снова цифры. Потом снова буквы. Ф-Г-О-С.

Он накрыл счетчик полотенцем и лег спать. Утром полотенце лежало на полу, аккуратно сложенное и как будто даже отутюженное и накрахмаленное. На счетчике была наклейка: «Срок поверки – бесконечность». Наклейки – казенной, с гербом – не было вечером.

Утром Мухин приехал в университет. Охранник у входа – Виктор Семенович, тот же, что всегда – посмотрел на него и сказал:

– Алексей Петрович, вы в Реестре?

– В каком реестре?

Охранник моргнул. Потом сказал:

– Доброе утро, Аполлон Федорович. Проходите.

Мухин поправил: «Алексей Петрович». Охранник кивнул: «Это я и сказал – Аполлон Федорович». Мухин решил не спорить. В университете учишься не спорить. Это, если задуматься, тоже форма ритуала: непротивление несоответствию. Сотни маленьких капитуляций каждый день. Каждая – стежок.

На доске объявлений висело, как обычно, расписание. Но в расписании стояла дисциплина, которую он не вел: «Основы документального заклинания (практикум)». Аудитория 000. Время – сейчас. Рядом – примечание: «Посещение обязательно. В случае неявки – см. Приложение Ω». Приложение Ω не прилагалось. Оно, как объяснит позже Геннадий Борисович, прилагается само когда сочтет нужным.

Ниже висело объявление, которого вчера не было:

«Уважаемые преподаватели! В связи с понижением Индекса Процедурной Устойчивости до 78,1% просим усилить документооборот. Формы принимаются круглосуточно. Касса – подвал корпуса «Г». Оплата не требуется. Присутствие обязательно».

Мухин постоял перед доской, чувствуя, как привычная реальность истончается, как бумага, которую держат над свечой. Еще не горит, но уже просвечивает. И пошел к аудитории 000.

По дороге он обратил внимание, что коридор четвертого этажа стал другим. Не длиннее (хотя, кажется, и длиннее тоже), а другим по существу. Стены были покрыты чем-то вроде обоев, но при ближайшем рассмотрении обои оказались документами: приказы, распоряжения, протоколы, наклеенные друг на друга, слой за слоем, как папье-маше. Местами документы отслаивались, и под ними обнаруживались другие документы, более старые, более желтые, а под теми – еще более старые, и так далее, и Мухин подумал, что если содрать все слои, то под ними не будет стены. Будет ничего. Стены и были этими документами. Здание держалось на отчётности.

Дверь аудитории 000 была открыта. Внутри сидели студенты. Его студенты – он узнал лица. Они сидели за столами, и перед каждым лежала стопка бланков. Студенты заполняли бланки, молча, сосредоточенно, как на экзамене. Они заполняли те самые Формы РПД-7(б). Руки двигались синхронно, ручки скрипели в одном ритме, как танец, литургия, конвейер.

– Что вы делаете? – спросил Мухин.

Студентка в первом ряду – Даша, отличница, красный диплом в перспективе – подняла голову. Глаза у нее были стеклянные. Не мертвые – стеклянные, как глаза витринного манекена. Она улыбнулась. Улыбка была безупречна. На лацкане ее блузки был бейдж, которого раньше не было: «Оператор Процедуры. Уровень допуска: 6».

Надо же, шестой уровень. У доцента с двадцатилетним стажем – третий. У студентки второго курса – шестой. Мухин почувствовал укол чего-то, что в другом контексте назвал бы профессиональной ревностью, и ужаснулся тому, что чувствует профессиональную ревность к одержимой студентке в комнате, которой не существует.

– Заполняем, Алексей Петрович. Кто-то же должен.

– Но это моя форма. Это я должен заполнять.

– Вы не заполнили, – сказала Даша. – Поэтому заполняем мы. Процедура не может прерваться.

– Ритуал?!

– Мы предпочитаем термин «Процедура», – сказала Даша голосом Ирины Аркадьевны. – «Ритуал» звучит ненаучно.

Студенты, все двадцать три человека группы, повернули к нему головы. Одновременно, как подсолнухи к Солнцу, как стрелки компасов к северу. Двадцать три пары стеклянных глаз. Двадцать три бейджа. Уровни от шестого до девятого.

Один девятый уровень? Мухин посмотрел. Это был Толя Сомов, двоечник, прогульщик, профессиональный балбес, в прошлом семестре сдавший зачет с четвертой попытки. Он сидел в центре аудитории, и руки его двигались с нечеловеческой скоростью: он заполнял одновременно три формы тремя ручками – двумя в правой руке, одной в левой. Глаза его были закрыты. Он улыбался. На бейдже значилось: «Старший оператор Процедуры. Допуск: 9. Доступ к Приложению Ω».

– Вы же знаете, Алексей Петрович, – сказали все двадцать три хором, и голос у них был один – голос Ирины Аркадьевны. – Вы всегда знали.

Мухин вышел из аудитории. Дверь за ним закрылась. На двери появилась табличка: «Идет заседание аттестационной комиссии. Повестка: 1. О доц. Мухине А.П. 2. О мерах. 3. Разное (∞)». Таблички не было секунду назад.

IX. О том, что увидел Мухин в подвале, о Первоначальном Документе и о том, кого он там встретил

Есть решения, которые человек принимает разумом. Есть решения, которые принимает паника. А есть решения, которые принимает здание – за человека, потому что человек стоит в коридоре, а лестница вниз открывается сама. Но не скрипя, скрипят только те двери, которые хотят быть замеченными. Эта дверь не хотела. Она просто была открыта. Как рот спящего.

Мухин спустился в подвал. В подвале находился архив, а архив – это сердце любого учреждения. Если бюрократия – ритуал, то его центр там, где хранятся бумаги. Эту мысль Мухин оформил как гипотезу. Привычка. Двадцать лет в университете – и ты любую мысль, даже панику, оформляешь как гипотезу.

Подвал корпуса «Г» был обширен и запутан. Он начал строиться при Хрущеве, перестраивался при Брежневе, обновлялся при Горбачеве, пару раз затапливался при Ельцине и цифровизировался при Путине (что-то еще было при Медведеве, но кто его уже помнит). Благодаря цифровизации и дотёкшим каплям бюджетных дотаций в подвале появились камеры наблюдения, которые, впрочем, не работали, и табличка «Зона Wi-Fi», хотя сигнал сюда не доходил. При входе висела схема подвала. Схема была бессмысленной: линии коридоров пересекались так, что образовывали фигуру, похожую на пентаграмму. Или на блок-схему. Что, в сущности, одно и то же.

Стеллажи с папками тянулись в обе стороны, как улицы мертвого города. Мухин шел мимо них и читал надписи на корешках. «Учебные планы 1987–1992». «Протоколы заседаний кафедры 1974–1980». «Личные дела (Л-М) 1965–1971». Даты уходили назад – дальше, чем он ожидал. Значительно дальше.

«Реестр отчетных форм. 1932».

«Нормативная документация. Циркуляры. 1918».

«Приходно-расходныя книги. 1897».

«Описи канцелярские. 1812».

«Грамоты. 1649».

Мухин остановился. Университет был основан в 1963 году. Он это знал точно – дата была на фасаде. Откуда здесь документы 1649 года?

Он вытащил папку 1897 года. Обложка была кожаная, потрескавшаяся. Внутри – листы, исписанные от руки каллиграфическим почерком. Дореформенная орфография. Он начал читать.

«...и велено было ежегодно подавать в канцелярию Его Превосходительства ведомость о числе учащихся, наставников и уроков, с подробнейшим описанием предметов учения, дабы никакой перерыв в подаче ведомостей не допускался, ибо известно, что прекращение отчетности ведет к расстройству не токмо казенного порядка, но и порядка иного, невидимого, который на казенном порядке зиждется, яко стена на фундаменте, и без коего обрушатся несущие конструкции бытия...»

Мухин перелистнул страницу.

«...и были случаи, когда отчетность прекращалась: в уезде М. инспектор народных училищ Краевский Г.С. не подал годового отчета в 1889 году, после чего исчез при обстоятельствах, которые в протоколе описаны как «естественные», хотя из показаний свидетелей следует, что он был обнаружен в собственном кабинете, сидящим за столом, с пером в руке, но совершенно пустым – то есть тело было на месте, но внутри тела не было более ничего, что делало бы его человеком: ни памяти, ни речи, ни произвольного движения, только рука его продолжала двигать пером по бумаге, выводя бесконечные столбцы цифр...»

Мухин потянулся к папке 1649 года. Обложка – не кожа: береста. Внутри один-единственный лист. Почерк был другой, церковный, уставной. Чернила – рыжие, как сухая кровь. Текст:

«Писцу Федьке Одноглазому велено быти при подворье Приказа и считати людишек, и коней, и чети ржи, и чети овса, и денег по алтыну, и записывати все в книгу, и книгу подавати в Приказ в срок, и ежели не подаст – то пропадет Федька, яко пропали до него Ивашка Слепой и Митька Безухий, о коих ныне токмо записи и остались, а людей – нет, и были ли люди, или токмо записи всегда были – того и в Приказе не ведают».

Мухин закрыл папку. Руки тряслись.

Он пошел дальше. Стеллажи кончились и начался коридор. Узкий, низкий, выложенный не кафелем и не бетоном – бумагой. Стены, пол, потолок – все было из прессованной бумаги. Под ногами хрустели страницы. На стенах проступал текст – приказы, циркуляры, методические письма, – и текст двигался, полз, как бегущая строка, но во всех направлениях сразу.

В конце коридора была дверь.

На двери висела табличка – медная, позеленевшая, явно старше самого здания:

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ ДОКУМЕНТ

Доступ: по форме Д-∞

Ответственный: Щукина И.А. (бессрочно)

За дверью стоял стол. На столе лежал один-единственный лист. Желтый, ломкий, исписанный почерком, который не принадлежал ни одной эпохе – или принадлежал всем сразу. Текст на листе был коротким:

«Подсчитано. Записано. Подано. Вечно».

И подпись – не имя, а знак. Тот самый, кружок с точкой посередине.

Лист гудел. Не как трансформатор, как камертон. Базовая нота, на которую был настроен весь документооборот страны. Все формы всех лет, все приказы, матрицы компетенций, все РПД-7(б) – были обертонами этого гудения. Мухин стоял перед листом и понимал – с ужасом, воодушевлением, восторгом, тошнотой, – что всё, что он заполнял двадцать лет, было отзвуком этого листа. Что каждый раз, когда он ставил подпись в графе «Преподаватель», он подтверждал существование чего-то, что не должно существовать, но существует потому что подтверждается, подписывается, заполняется.

За спиной что-то шевельнулось. Не как шевелится человек – как шевелится стопка бумаг, когда из-под нее вытаскивают нижний лист. Тихий, шуршащий, ползущий звук.

Мухин обернулся.

За ним стоял Сергей Иванович Коршунов. Бывший доцент кафедры педагогики. Тот, который не сдал форму в прошлом году. Тот, который сидит в кабинете 413, которого не существует.

Сергей Иванович выглядел как Сергей Иванович – почти. Те же очки, тот же свитер с катышками. Но лицо было бледнее. Значительно. И глаза – стеклянные, как у студентов наверху. И руки – руки двигались. Даже сейчас, стоя в подвале, без стола, без бумаги, его руки совершали движения: пальцы правой руки сжимали невидимую ручку и выводили невидимые буквы в невидимой форме.

– Леша, – сказал Сергей Иванович, и голос его был как шелест страниц. – Заполни. Пока они не пришли.

– Кто – они?

– Те, кто приходит, когда процент падает ниже семидесяти.

– Что происходит, когда процент падает ниже семидесяти?

Сергей Иванович улыбнулся. Улыбка была нечеловеческой: не злой, не безумной, а просто нечеловеческой, как улыбка на фотографии из личного дела, которая никогда не была живой.

– Переформатирование, – сказал он. – Всего. Они пересчитывают мир. Как инвентаризацию. И что не записано – того нет. И кто не записан – того нет.

– Сережа...

– Заполни форму, Леша. Это несложно. Двадцать лет не было сложно. Не надо было останавливаться. Никто не просил останавливаться. Все заполняют. Всегда. Везде. Это и есть мир. Мир – это то, что заполнено. Пустота – это то, что не заполнено. Мы заполняем пустоту. Мы и есть заполнение.

Его руки двигались быстрее. Из кончиков пальцев – Мухин это видел отчетливо – сочились чернила. Стандартные синие, как в такой знакомой прозрачной ручке BIC, которая используется в любом заведении для заполнения официальных документов.

Мухин побежал к выходу. Дверь в подвал была заперта. На двери висела служебная записка, прикрепленная канцелярскими кнопками.

«Уважаемый Алексей Петрович! Напоминаем, что срок сдачи Формы РПД-7(б) истекает в пятницу 5 сентября. В случае несвоевременной сдачи будут приняты меры в соответствии с п. 4.7 Регламента. С уважением, Управление».

Под текстом стоял номер – входящий: ∞.

Мухин ударил по двери. Дверь не шелохнулась.

Из-за двери раздался голос. Голос Геннадия Борисовича:

– Алексей Петрович, дверь откроется, когда вы заполните Форму. Форма лежит на столе перед Первоначальным Документом. Синяя шариковая ручка в правом верхнем углу. Не торопитесь. У нас есть время. У вас тоже есть, но чуть меньше.

И потом – тише, почти нежно:

– Семьдесят семь и восемь.

Это был процент. Мир становился менее заполненным. Из-за него. Из-за одной пустой формы.

Мухин вернулся к столу. Мир перед глазами плыл.

X. Пятое сентября. Всё, что записано – существует; всё, что не записано –

Мухин не пришел в университет.

Он сидел дома, в однокомнатной квартире на улице Ленина, пил чай из пакетика и думал о том, что все это, конечно, ему привиделось. Стресс. Переработка. Профессиональное выгорание – есть же такой термин? Он читал о нем в методичке «Профилактика эмоционального выгорания преподавателей высшей школы», которую ему прислали из того же отдела контроля качества. Методичка, к слову, содержала сорок страниц рекомендаций, двадцать из которых были формами для заполнения: «Форма самодиагностики уровня выгорания», «Форма отчета о мерах по профилактике», «Форма подтверждения ознакомления с формой отчета о мерах по профилактике». Лечение от выгорания формами – через заполнение форм. Лекарство состоит из яда.

Он засмеялся. Потом перестал.

За окном что-то изменилось. Он не сразу понял что. Потом понял: вывеска «Пятерочка» на доме напротив. Вчера на ней было написано «Пятерочка». Сегодня – «Пятерочка (Форма ФГОС-5)». Мухин моргнул. Снова «Пятерочка». Моргнул еще раз: «Пятерочка (Форма ФГОС-5)». Он перестал моргать.

Телефон зазвонил. Номер был незнакомый, одни нули. Он не стал отвечать. Телефон звонил, звонил, звонил – и перестал. Через минуту пришло сообщение. Текстовое, но вместо текста – номера приказов. Десятки номеров, один за другим. Он скроллил – их были сотни. Тысячи. Экран заполнялся цифрами, как ванна водой.

Мухин выключил телефон и положил на стол экраном вниз.

Телефон включился сам и зажужжал.

На экране была Форма РПД-7(б) в PDF, цифровая версия. В углу экрана – маленький счетчик: «77,4%». Откуда телефон знает процент? Может быть, телефон знал всегда.

Мухин посмотрел в Яндекс.Карты. На карте его район выглядел как обычно. Почти. Но если увеличить – в названиях улиц появлялись лишние слова. «Улица Ленина (утв. приказом №...)». «Улица Вавилова (согл. распоряжению №...)». Каждый объект на карте имел номер документа, которым он был утвержден. Парк – приказ. Река – распоряжение. Небо – циркуляр. Все, что существовало, существовало потому, что было записано. И записи нужно было поддерживать.

Мухин встал, подошел к окну. На улице было пасмурно. По улице ехали машины. Люди шли по тротуарам. Город жил. Но – Мухин вгляделся – на противоположной стороне улицы, у входа в «Пятерочку», стоял человек в сером костюме. Рядом – еще один. И еще. Три человека в одинаковых серо-лиловых костюмах. Стояли и смотрели на его окна. Лица были слишком далеко, чтобы разглядеть, но Мухин знал – знал с той же необъяснимой уверенностью, с которой знаешь, что за тобой наблюдают, – что лиц нет. Вместо лиц – гладкая поверхность цвета бумаги формата А4. На каждой поверхности – текст. Слишком далеко, чтобы прочитать, но он знал, что текст – это его фамилия. Написанная три раза. На трех формах.

Через минуту они ушли. Одновременно и в одном направлении. На асфальте остались три лужи – чернильные. Синие чернила для шариковой ручки, стандартный цвет для заполнения официальных документов. Лужи не высыхали.

В дверь позвонили.

Мухин открыл, хотя каждая клетка его тела говорила не открывать.

На пороге стоял Геннадий Борисович. В руках он держал портфель – старый, советский, из вытертой кожи, с двумя замками-защелками. Портфель дышал. Это уже не казалось – это было видно: бока портфеля вздувались и опадали, как грудная клетка. Из-под крышки пробивался свет, не электрический, не солнечный. Свет текста, белый свет бумаги, от которой вот-вот начнут отслаиваться буквы.

– Алексей Петрович, – сказал Геннадий Борисович. – Дедлайн.

– Я не буду заполнять форму.

Геннадий Борисович не изменился в лице – да и как может измениться лицо, которое не является лицом? Но что-то сдвинулось: на его пиджаке проступил текст. Не вышивка, не принт, текст проступал, как проявляется надпись на бумаге, поднесенной к огню. Мухин прочитал: «Акт о неисполнении. Форма Ш-0. Экз. 1 из 1. Единственный».

– Позвольте войти. Нам нужно поговорить.

– Нет.

– Алексей Петрович. – Голос Геннадия Борисовича стал мягче. Почти человечным. Почти. – Вы неправильно понимаете ситуацию. Мы не наказываем. Мы не угрожаем. Мы – сохраняем. Ритуал – это не прихоть. Ритуал – это каркас. Вы когда-нибудь задумывались, почему мир не разваливается? Почему утром встает Солнце, почему вода течет вниз, почему расписание занятий соблюдается – ну, более или менее? Не потому, что так устроена физика. Физика – это описание. А описание нуждается в документе. Каждый день, в каждом учреждении, кто-то заполняет форму, ставит подпись, визирует приказ. Каждый жест – это стежок, который сшивает ткань реальности. Перестаньте шить – и ткань разойдется.

– Это безумие, – сказал Мухин.

– Безумие – это когда процент падает ниже семидесяти, – сказал Геннадий Борисович. – Когда приходит Переформатирование. Когда Управление вынуждено пересчитывать мир. Вы знаете, что такое инвентаризация? Вы думаете, это когда считают столы и стулья? Нет. Это когда решают, чему существовать, а чему – нет. И если вас нет в Реестре, если ваша форма не заполнена, если ваша строчка в ведомости пуста – то вас нет. Не «вас уволили». Не «вас забыли». А – вас нет. Никогда не было. Спросите у Краевского. Спросите у Ивашки Слепого. Спросите у Митьки Безухого. Ах, не можете? Разумеется. Они не заполнили.

Геннадий Борисович открыл портфель.

Внутри было... Мухин смотрел и видел себя – но не как в зеркале, а как в форме. Он видел свою фамилию – «Мухин А.П.» – и фамилия была живой, она дышала, она двигалась по строчкам формы, как рыба в аквариуме, и он понял: он был своим именем в ведомости. Вся его жизнь – квартира, работа, чай по утрам, мать в Саратове, бывшая жена в Петербурге – все это было записью в документе. И документ первичен. Не он, Мухин, заполнял документ. Документ заполнял его.

Мухин сел за стол.

Принял прозрачную шариковую синюю ручку BIC.

Открыл Форму РПД-7(б).

Рука начала двигаться. Сначала медленно, потом быстрее. Буквы ложились ровно, красиво – красивее, чем обычно, красивее, чем он мог. Но это уже не он писал. Писала форма. Он был ручкой. Он всегда был ручкой.

В углу комнаты стоял Геннадий Борисович и смотрел. На его лице – которое не было лицом – проступило что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение. На его пиджаке текст изменился: «Акт о неисполнении» стал «Актом о приведении в соответствие». Портфель перестал дышать. Закрылся. Как будто слегка разочарованно щелкнул замками.

Где-то в подвале корпуса «Г», в Комнате 000, в месте, которое больше и старше, чем здание, и старше, чем город, и старше, чем страна, часы показали 78,0%. И начали расти. 78,1%. 78,2%.

Мир был в порядке.

XI. Эпилог первый. Служебная записка

Ректору Средневолжского государственного университета им. Ф. Ф. Беляева-Запольского начальника Отдела контроля качества образовательных программ Щукиной И. А.

Служебная записка

Довожу до Вашего сведения, что все формы РПД-7(б) за осенний семестр 2025/2026 учебного года сданы в полном объеме и в установленные сроки. Нарушений не выявлено. Индекс Процедурной Устойчивости восстановлен до штатных значений (82,7%). Активация протокола «Переформатирование» не потребовалась.

Отдельно сообщаю, что доц. Мухин А. П. (каф. международного туризма и гостиничного дела) проявил инициативу по совершенствованию формы заполнения матрицы компетенций: им предложено дополнить форму графами «Экзистенциальное обоснование компетенции», «Онтологический статус дисциплины» и «Подтверждение существования преподавателя (ежемесячное)». Предложения рассмотрены и приняты. Форма обновлена. Номер новой формы: РПД-7(б)-∞.

Примечание: доц. Мухин А. П. работает продуктивно. Почерк значительно улучшился. Кабинет 412 переквалифицирован в Пороговое Помещение (тип Б). Допуск повышен до 7-го уровня. Рекомендуется к поощрению.

С уважением, Щукина И. А.

Дата: вечность. Исх. №: все.

XII. Эпилог второй. Объявление

На доске объявлений четвертого этажа корпуса «Г», между расписанием и списком должников по оплате, появилось новое объявление, написанное от руки, красивым каллиграфическим почерком:

УВАЖАЕМЫЕ ПРЕПОДАВАТЕЛИ!

Напоминаем, что срок подачи Формы РПД-7(б)-∞ – ВСЕГДА.

Заполняйте. Не прерывайтесь. Не задавайте вопросов.

Вопросы – это пустые графы. Пустые графы – это бреши. Бреши – это то, через что проникает Незаписанное.

Вы не хотите знать, что такое Незаписанное.

(Подсказка: Незаписанное – это вы, если перестанете заполнять.)

Отдел контроля качества образовательных программ Управление Комната 000 Подвал Ниже Еще ниже Всегда

XIII. Post scriptum

Если вы работаете в российском университете (любом) и читаете это – заполните форму. Какую угодно. Любую. Прямо сейчас.

Нет, мы не шутим.

Нет, мы не объясним почему.

Вы и так знаете.

Лампа над вашим столом мигнула? Не обращайте внимания. Это нормально. Так было всегда. Заполняйте.

А если у вас на столе появился документ, которого вы не ожидали, с вашей фамилией в шапке и словом «ЖДЕМ» в нижнем углу, – не паникуйте. Подпишите не читая. Чтение необязательно. Существование условно. Подпись безусловна и безупречна.

Добро пожаловать в Управление.

Ваш допуск: 1.

Растите.