Случайный звонок

Глава 1

Единственное, что хочется вечером после работы — поесть наконец нормально за весь день, быстро принять душ и завалиться спать. Особенно зимой, когда на улице под минус тридцать, а на новую куртку как-то жаль денег, и ты вприпрыжку скачешь от дома до остановки, от остановки до офиса и — в обратном порядке. И всё время по темноте, а в кабинете из-за горы бумаг не замечаешь, как солнце катится по небу. Видимо, тоже мёрзнет, раз так спешит.

Дома, в старенькой однокомнатной квартирке, меня из живых ждёт только кактус. Ну, как живых… Я забрал его недавно из магазина полуживым, сейчас он — полудохлый. Наверное, я ему не понравился. Говорят, растения чувствуют энергетику, исходящую от человека, и если она тяжёлая, то не выживают. Хотя, как по мне, кактусы — те ещё монстры, сами кого хочешь своей колючей энергетикой задавят. Заботишься о них, пересаживаешь, а они — свои колючки в пальцы засаживают, вот и ковыряйся потом иглой, вытаскивай эти оглобли.

Кузька стоит на подоконнике в комнате. Такое имя кактус получил именно из-за своей любви цепляться за меня своими колючками, как когда-то в детстве ныне покойный кот Кузя — когтями. Но, в отличие от кота, мой Кузька не орёт по утрам, не скачет по всей квартире по ночам и не требует есть, носясь за мной по всей кухне. Неприхотливый он, одним словом. Но всё равно дохнет.

Поливаю я его каждый четверг. Не знаю, почему, но именно этот день недели мне нравится больше всего. Кто-то любит выходные, а я вот всегда жду четверг, чтобы прийти с работы, проверить, как там Кузя, залить ему в поддон воды, себе — тоже воды, только в глотку, и пойти готовить ужин.

Всё это я привык делать с наушником в левом ухе, в котором играет музыка. У меня нет каких-либо особых предпочтений в ней, поэтому слушаю я всё подряд: от классики до k-pop. Моду на последнее к нам в офис занесли молодые стажёрки, фанатеющие от экстравагантных парней, которых я даже на лицо различить не могу, не то что их имена запомнить. Но песни встречаются неплохие, это стоит признать.

И вот он — очередной четверг где-то в жутком январе с сугробами по колено. Я еду в переполненном автобусе (хоть где-то по дороге домой тепло), в салоне гомон, пахнет духами от женщин в объёмных пуховиках. Все запахи смешиваются, и мне хочется чихать. И первое, что я делаю, когда оказываюсь на улице — стараюсь «выдуть» из своего бедного носа все эти удушающие сладкие запахи. И, вдохнув свежего морозного воздуха, втянув голову в плечи, скачу домой по заледеневшей дорожке. Не дай бог на ней поскользнуться — мне в прошлом году хватило, больше с костылями дружить не хочу. Но и замёрзнуть тоже не выглядит привлекательно, поэтому я так же непривлекательно гуськом бегу домой.

В подъезде пятиэтажки тоже холодно, тепло окутывает меня, когда я только оказываюсь в квартире. Мурашки пробегают в последний раз, когда я вешаю старую куртку на крючок и стаскиваю зимние кроссовки.

Чайник медленно закипает на плите, пока в наушнике идёт сказ о Порядке и Хаосе. На сковороде шкварчит картошка, за окном гудит сирена скорой и затихает где-то вдалеке. Щёлкнув зажигалкой, я закуриваю и выпускаю дым в открытое окно четвёртого этажа. Холодно, приходится кутаться в тёплый халат.

В момент, когда я тушу сигарету о дно пепельницы, кто-то звонит мне на мобильный. Высвечивается незнакомый номер. Не отключая звук от наушника, я отвечаю на звонок.

— Алло?

— Алло, сынок?

По ту сторону связи — обеспокоенная женщина. Голос у неё приятный, тёплый. От того, как она произнесла это «сынок», по моему телу бегут мурашки, будто мне и правда позвонила моя мама. Но она мне не может позвонить: с того света не звонят.

— Сынок, как ты? — не дожидаясь ответа, продолжает женщина. — Прости, наверное, побеспокоила тебя, ты ведь занят наверняка…

Мне давно никто не звонил. Просто вот так узнать, как у меня дела. Быть единственным ребёнком в семье, конечно, неплохо, но это также значит, что ты останешься один, когда обоих родителей не станет. Хотя, отец-то у меня где-то жив-здоров, но человек, бросивший ребёнка, не может называться отцом. Так что для меня он всё равно что мертвец.

— Сынок, почему ты молчишь? У тебя всё хорошо?

— Боюсь…

У неё голос, очень, очень похожий на голос моей мамы. Она так же несколько лет назад звонила мне, спрашивала, всё ли у меня хорошо, устроился ли я на работу, хорошо ли я питаюсь. Чтобы не беспокоить её, приходилось говорить, что я ем минимум три раза в день, а ещё тепло одеваюсь. Она с облегчением выдыхала в трубку. «Я рада», — тепло говорила она. А я гадал, отчего она вздыхала. Теперь-то уже я понимаю, что мой обман сразу был раскрыт, но она не вмешивалась, давая мне возможность жить самостоятельно.

— …Вы ошиблись номером.

— Вы… не Лёша?..

— Нет.

Я ожидаю, что она сбросит звонок, но после некоторого молчания она тихо спрашивает:

— А как Вас зовут?

Я называю ей своё имя. Снова наступает тишина.

— Наверное, я неправильно набрала номер. У меня зрение плохое, я эти циферки еле-еле различаю. А Вы не знаете Лёшу?..

Она называет фамилию. Редкая фамилия, я о таком человеке точно ни разу не слышал.

— Я поняла… — ещё тише говорит женщина. — Простите, что побеспокоила. Попробую ещё раз набрать.

Но она не торопится жать на кнопку завершения вызова.

— Вас что-то беспокоит? — спрашиваю я.

И она начинает рассказывать историю. Её сын, Лёша, несколько лет назад покинул отеческий дом, уехал в город. Сначала часто отзванивался, а потом стал всё реже и реже звонить. Она беспокоилась, но терпеливо ждала звонка. Но вот уже которую неделю он молчит.

— А я телефон недавно поменяла: старый потеряла, — продолжает она рассказ. — И номер его записать забыла. Теперь по памяти пытаюсь найти. Но всегда мне отвечает не Лёша…

За окном идёт снег. Медленно-медленно опускаются мелкие серебристые снежинки. Со двора доносится детский смех.

Закипает чайник. Я насыпаю в кружку сахар, кидаю пакетик с заваркой и заливаю кипятком. Картошка тоже почти готова. И только теперь я понимаю, что забыл её посолить.

«Вот балда», — мысленно ругаю я себя.

— …наверное, я уже и не найду его, да? — совершенно убитым голосом спрашивает женщина.

Я не знаю, что ответить. Мне сложно представить, каково это — обзванивать людей с надеждой попасть на забытый номер и услышать голос сына.

— А у Вас есть знакомые, которые знают его номер телефона? — спрашиваю я, чтобы хоть как-то поддержать диалог.

Пакетик с заваркой летит в мусорное ведро. Взяв прихватку, я приподнимаю крышку сковородки, чтобы проверить картошку.

— Да кого я знаю? — вздыхает мать. — Я и из дома-то выхожу разве что только в магазин да на почту.

Я выключаю конфорку и откладываю крышку в сторону. Потихоньку накладываю картошку в глубокую тарелку с узором в цветочек.

— Может, стоит подождать? И он сам позвонит. Вы говорите, что он всегда звонил, пусть и редко.

— Наверное, Вы правы… — соглашается она, и по её голосу слышно, насколько сильно она опечалена. — Подожду ещё… Он мне три месяца не звонил, наверное, должен скоро позвонить…

Но почему-то именно после этих слов я подумал, что он уже не позвонит. Никогда не позвонит.

— Простите, а… как Вас зовут? — спрашиваю я, ставя тарелку на маленький прямоугольный обеденный столик, за которым мы с мамой когда-то вместе ужинали.

— Вера Ивановна.

«Мою маму тоже Вера звали». Сердце больно сжимается. Рука начинает дрожать, чай чуть ли не выплёскивается из кружки.

— А сколько Вашему сыну лет?

— Двадцать восемь. Он у меня поздний ребёнок, долгожданный. Единственный.

«Почти мой ровесник».

— Вера Ивановна… Если хотите, можете со мной поговорить, — предлагаю я, садясь за стол, скрестив пальцы в замок. — Мне тоже никто не звонит. Можно сказать, я тоже потерял очень важный контакт.

Картошка и чай стынут. Я слушаю женщину и тоже потихоньку что-то рассказываю. Говорю так, будто на том конце меня слушает не незнакомец, а моя мама. Слушает и тихонько смеётся на какую-то нелепость.

Потом она вспоминает, что ей пора ужинать и принимать лекарства.

— Представляете, пожарила сегодня картошку, а посолить забыла, — говорит она. — Вот память уже совсем никакая… Вы тоже покушайте. Вам, наверное, на работу завтра…

Она останавливается на половине фразы и начинает извиняться.

— Не стоит извинений, — с улыбкой говорю я. — Я обязательно поем, вот уже всё готово. И спать лягу вовремя, чтобы выспаться.

Мы прощаемся, но класть трубку мне не хочется. Видимо, ей тоже. Тишину прерывает её робкий вопрос:

— А можно… я Вам завтра позвоню?

— Можно, — даже не задумываясь, отвечаю я.

— Спасибо, — её голос немного дрожит. — Спасибо тебе, сынок, — тихо-тихо добавляет она и кладёт трубку.

Я не мастер сдерживать обещания. Но тарелка вскоре оказывается пуста, остывший чай — выпит. Согревшись в душе, я ползу к кровати и ложусь спать.

«На выходных нужно будет сходить за новой курткой».