Слишком много весны

Глава 1

Май ворвался в город без стука, взламывая асфальт неистовой, маньячной зеленью… И опьяняя соблазнительным, почти развратным теплом.

Последние несколько дней я носил в себе то странное, давно забытое чувство невесомости. Казалось, весна – не календарная, а древняя, первобытная, с её языческими пророчествами чудес, незаметно пробралась под рёбра и пустила там корни. Я пил утренний кофе, смотря, как пылинки танцуют в густом медовом луче, падавшем на кухонный стол, и впервые за долгое время чувствовал себя отважным искателем. Я был готов. Готов сбросить тяжёлую, изувеченную броню иронии, готов довериться этому дурману и просто отдаться в объятия влюблённости.

Сегодня мы должны были встретиться. Я уже распланировал нашу милую прогулку: тенистые аллеи набережной, неспешные разговоры ни о чём и обо всём сразу, этот особенный, хрупкий момент, когда между двумя людьми вдруг натягивается невидимая, нежно звенящая струна. Улыбнувшись своим мыслям, я вновь отпил пробуждающего зелья из тёплой керамической кружки.

Смартфон на столе коротко царапнул слух тревожным щелчком. Экран вспыхнул холодным синим светом, стирая магию золотого утра.

«Слушай, тут девочки внезапно в караоке вытаскивают, никак не выйдет сегодня пересечься( Давай как-нибудь пото… Нужно посмотреть по графику – пока дел куча», – сообщение переехало меня с бескомпромиссностью бронепоезда.

Я перечитал эти две строчки трижды. В них не было грубости. Не было открытого пренебрежения. В них была лишь убийственная, пластиковая обыденность – та самая, что красноречивее любых отказов говорит о твоём месте в чужой системе приоритетов.

Я на автомате ответил: «Без проблем. Хорошо вам отдохнуть»

Солнце всё так же светило в окно, но свет вдруг стал плоским, как на дешевой театральной декорации. Весенний дурман выветрился, оставив после себя лишь привкус остывшего кофе на языке. Тепло под рёбрами свернулось, съёжилось и превратилось в холодный, угловатый комок.

Внутренний трибунал мгновенно открыл очередное заседание: «Что я сделал не так? Был слишком мил? Слишком быстро отвечал на сообщения, показывая свою заинтересованность? Неужели в этом проклятом уравнении искренность всегда равна слабости?»

Я закрыл глаза, и услужливая память тут же принялась перетасовывать обрывки наших прошлых встреч. Вот она смеётся – но глаза её скользят поверх моего плеча. Вот она отвечает на комплимент – вежливо, заученно, как кассирша, выдающая сдачу.

Я всё надумал. Сам построил этот сверкающий замок из ничего, сам поселил в нём принцессу… А она просто проходила мимо, прицениваясь.

«Неужели всё действительно так? Неужели мы давно уже не влюбляемся, а выбираем – как выбирают позицию на витрине: сравнивая удобство и взвешивая выгоду? Неужели чувства давно конвертированы в лайки, статусы и дивиденды – а я просто проспал момент, когда об этом трубили на каждом углу?.. Или просто слишком долго притворялся, что поэтичная любовь до сих пор жива?»

Накатило дикое желание выкурить сигаретку – впервые за последние пару месяцев… Организм стремился подавить внезапную вспышку стресса, привычным способом. Но пока рано – судилище ещё не окончено. Волевым усилием, я продолжил минорные рассуждения:

«Наверное, я просто безнадёжно старомоден со своей жаждой настоящей, всепоглощающей романтики. Анахронизм! Динозавр, верящий, что любовь – это чудо, а не сделка!.. Но если я существую, если я всё ещё способен так чувствовать, значит, где-то должны быть и другие?

Только вот я понятия не имел, где их искать. Да и искать больше не хотелось. Внутри, там, где ещё совсем недавно робко цвела надежда, в холодном сумраке разочарования начинало проклёвываться что-то иное. Темное, колючее семя, готовое пустить первые жестокие побеги.

…

Вечер навалился на город душной, пыльной тяжестью. Я не включал свет. Просто сидел в кресле, глядя, как прямоугольник окна медленно растворяется в сумерках, а затем вспыхивает безжизненным раздражением уличных фонарей.

Бессонница, липкая и тягучая, осела на коже задолго до полуночи. Я честно пытался лечь, укрыться одеялом и просто провалиться в спасительное небытие, но мысли… Словно потревоженный улей, продолжали бесконечный, жалящий танец.

Снова и снова я возвращался к этому нелепому финалу, силясь найти в нём хоть крупицу высшего замысла. Спрашивал себя: не капиталистическая ли парадигма мышления, проникшая в самую кровь современности, виновата в том, что мы разучились просто быть друг с другом? Но осмысление не приносило облегчения.

Около двух часов ночи я сдался. Откинул сбившееся одеяло, подошёл к серванту и кликнул пушлайтом. В круге холодного белого света лежал мой старый, потёртый бархатный мешочек с Таро. Раньше карты казались мне ключами от невидимых дверей... Но решение самому контролировать свою судьбу, забросило их на край повседневности: к остальным, бесполезным, но сентиментальным вещам из прошлого. И вот я снова вернулся к ним. Пришёл, как побитая собака. Полный смирения, потянулся к мистическому, в надежде получить хоть какой-то ответ.

Я вытащил колоду. Карты – чёрные, с лёгкой позолотой, и Колесом Фортуны на рубашке, привычно легли в ладони. Шурх, шурх. Глухой, мерный звук на мгновение успокоил меня. Я искал ответов, искал хоть какой-то знак, способный оправдать эту пустоту, объяснить её великим кармическим уроком.

«Вокзал на двоих» показал в итоге отношений десятку мечей… А у неё в чувствах – семёрку пентаклей. Уточнение. Заглушка, карты не пускали дальше.

«Прошлое, настоящее, будущее»: во второй позиции Башня, а в третьей восьмёрка кубков.

Я сделал ещё пару раскладов: просил советов, анализировал кармические посылки, пытался понять, что делать дальше. Но получал один и тот же набор: Отшельник, Башня, Десятка мечей, Пятёрка пентакей, Пятёрка кубков, Семёрка кубков, Восьмёрка мечей – карты будто издевались надо мной! Никаких ответов и помощи, только поучения. Чёртовы пестрые, плоские картинки!

Я со злостью и обидой смотрел на них… И вдруг с кристальной, звенящей ясностью понял: никакая мистика, никакой расклад не изменят того факта, что я сижу один у кофейного столика посреди ночи и мечусь в душе, как загнанный зверь, тихо поскуливая от безысходности. Поиск тайного смысла оказался лишь очередной попыткой сбежать от боли. Пустой иллюзией контроля.

«Надо просто жить. Если ничего не делать – то ничего и не будет.»

Таро вновь отправились на сентиментальную полку. Попытка заглушить тоску эзотерикой рассыпалась прахом. И тогда эмоции, что я так старательно подавлял то анализом, то символизмом, взяли своё. Разочарование окончательно прорвало оболочку.

Оно расцветало в груди безжалостным терновником. Его жёсткие ветви оплетали рёбра, царапая изнутри при каждом тяжёлом вдохе. Я подошёл к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Над спящим городом, сквозь ржавую дымку светового загрязнения, проступали редкие, равнодушные звёзды. Под их мёртвым светом на терновнике распускались бутоны ледяных лилий: холодные и прекрасные в своей абсолютной, отстранённой боли. Мне оставалось только носить их в себе.

…

Следующие пара дней слиплись в один тягучий, бесцветный ком. Время потеряло плотность, превратившись во что-то желеобразное. Я просыпался, пил кофе, машинально открывал ноутбук, но дальше всё стопорилось. Дела отошли даже не на второй, а на какой-то десятый план, скрывшись за глухой стеной тотальной, парализующей нехочучести. Рабочие чаты раздражающе булькали, требуя внимания. Список задач маячил перед глазами немым укором, но я лишь смотрел на него до рези под веками и снова захлопывал экран.

Вместо работы разум предпочёл тонуть в вязком киселе думскроллинга. Большой палец механически пролистывал километры ленты новостей. Бесконечная карусель чужих отполированных жизней, идеальных поз, глубокомысленных цитат под фотографиями из спортзалов и кофеен. Цифровая витрина счастья, где каждый сверкал исключительностью. Этот калейдоскоп вызывал лишь чувство глухой пустоты.

Мы все живём в одном огромном, задыхающемся от цветения городе. Делим вентиляционные шахты, стоим локоть к локтю в вагонах метро, перехватываем одни и те же сигналы вышек связи. Но на деле – существуем в разных смысловых парадигмах, запертые в своих персональных цифровых иллюзиях. Настолько близко физически, и настолько фатально далеко.

Когнитивный диссонанс выматывал сильнее бессонницы. Самым мучительным было то, что мой разум давно всё понял и отпустил. Он разложил ситуацию по полочкам, вынес вердикт и закрыл дело. «Ты избежал пустой траты времени, – сухо констатировал внутренний голос. – Она тебе не подходит. Всё к лучшему». Логика работала безупречно.

Но почему-то это совершенно не помогало.

Сердце отказывалось подчиняться доводам рассудка… Лишь продолжало тихо, нудно ныть, вздрагивая при каждом ударе о жёсткие внутренние шипы. Терновник никуда не делся. Он царапал изнутри с каждым вдохом. Организм медленно, словно борясь с отравлением, переваривал эту горькую пилюлю. Вроде, ван Геннеп называл это состояние «лиминальным»: точкой перехода, серой зоной между «уже всё понял» и «ещё не принял». Я ждал катарсиса, как ждут грозу в тяжёлую июльскую духоту –когда воздух дрожит от статического электричества, но первые капли всё никак не упадут на пыльный асфальт.

К вечеру третьего дня мнимый плен четырёх стен стал невыносим. Я решил выйти, надеясь, что движение хоть как-то расшевелит этот заледеневший комок внутри. Но привычный маршрут по району лишь раздражал. Купив в табачке недалеко от метро пачку сигарет и ледяную банку энергетика, я спустился под землю и отправился в путь.

Поезд мерно гудел, проглатывая километры тоннелей, раскачивая меня в такт биения сердца механического исполина. Я смотрел на своё нечёткое отражение в тёмном стекле вагона, на лица случайных попутчиков – уставшие, погружённые в экраны телефонов, бесконечно далёкие. У пути не было цели. Просто движение, чтобы двигаться. Но вот и подземелье начало давить… Хотелось вырваться куда-нибудь на природу, к цветущей жизни, подальше от людей. Табло услужливо мигало названием станции – ноги сами вели меня, следую невысказанному желанию.

Я выбрался из царства Подземных Богов. Одно из щупалец станции, выходило в оцивиленную часть старого лесопарка. Ведомая только мне незримая тропа вывела к заброшенному пруду, заросшему ивняком и камышом. Моё особенное место. Когда-то, в дурмане той самой весенней надежды, я хотел привести её сюда. Показать этот тайный зелёный карман тишины. Теперь же я пришёл сюда один, чтобы принести местному духу в жертву свои страсти и печали.

Солнце уже садилось. Оно тяжело опускалось за кроны деревьев, пронзая густую листву косыми, неистово-оранжевыми лучами. Вода в пруду поймала этот свет, превратившись в расплавленное золото, смешанное с густыми чернильными тенями. Небо окрасилось в такие пронзительные, безупречные оттенки персикового и сиреневого, что на мгновение перехватило дыхание.

Я подошёл к краю берега. Тишина здесь была не мёртвой, а пульсирующей, живой – она дышала вечерней влагой и запахом прелой земли.

Хотелось было усмехнуться… Прошипеть, что даже эта красота преходяща, что всё это лишь физика преломления лучей… Но я не смог. Не посмел опорочить всесовершенную, безразличную ко мне гармонию какими-то мелкими обидами. Просто стоял и смотрел на угасающий свет.

И вдруг всё, что я копил в себе эти дни, вся та жалость к себе и тоска по несбывшемуся чуду, обрушилась на меня одним тяжёлым, сокрушительным ударом. Горло судорожно перехватило. Я попытался сглотнуть, стиснуть челюсти, удержать этот контроль, которым так кичился мой разум.

Но дамба не выдержала.

Горячая, царапающая влага обожгла уголок глаза. Сперва одна. Потом ещё и ещё. И вот я стою, всхлипываю, горячо шепчу о несправедливости мира и пустоте люби, и не могу остановиться… Пока солнце медленно истекает кровью сквозь густые кроны деревьев – сначала оранжевой, потом густой, почти чёрной.

Наконец поток иссяк, и милосердная пустота опустилась на душу. Я шумно, прерывисто выдохнул. Горючая вода омыла сердце, плавя ледяные лилии и смывая бурным потоком терновник куда-то в глубины забытья. Внутри наконец стало тихо и спокойно.

Воды в пруду отпустили всё золото и погрузились во мрак, будто приняв всю мою боль и тьму… Но я знал, что завтра они вновь будут сиять чистотой и радостно блестеть на солнце. Всё переходяще – такова мудрость воды, и моя душа наконец приняла её.

Когда последний отблеск окончательно погас, и темнота опустилась на лесопарк, я наконец развернулся и пошёл обратно.

Ночь встретила меня у спуска к метро… Не та ночь, которую я зачем-то боялся в эти дни – глухая, враждебная, набитая бессонницей, – а совсем другая. Тёплая. Почти осязаемая в своей мягкости. Она нежно обволакивала, погружая весь мир в гулкую интимную тишину.

В лабиринте переходов сидел мужичок с баяном. Играл что-то простое, чуть разухабистое – из тех мелодий, у которых нет названия, но которые почему-то всегда знаешь. Звук отражался от кафельных стен, круглился, становился больше себя самого. Я сбавил шаг. Порылся в карманах, в поисках мелочи. Бросил звенящую горсть в коробку и пошёл дальше.

Домой не хотелось. Я вновь выбрался наружу с другого выхода. На улице в нос сразу ударил такой соблазнительный дурманящий аромат – острый, жирный, мясной... Круглосуточная шаурмячная поманила меня обещанием сытного ужина, и я подобно мотыльку полетел на свет.

Купил бутылочку тархуна и тандырную самсу – только из микроволновки. Надкусил прямо у прилавка, обжигаясь, придерживая подбородком, чтобы не вытек сок. Тархун ударила в нёбо пузырьками, так сладко и свежо. Я жевал и смотрел на улицу сквозь стекло: на фонари, на случайных прохожих, на всю эту бесконечную, никуда не девшуюся, живую мозаику города.

Как голод замолчал, ноги понесли меня вперёд, - вглубь безмолвных улиц и неведомых дворов. Думать не хотелось. Хотелось идти.

Остановившись только спустя час на каком-то безымянном пустыре, я запрокинул голову. Небо над крышами было тёмно-синим, почти фиолетовым. Сквозь золотистую дымку фонарей пробивались звёзды – не равнодушные, какими они казались мне три дня назад из окна, а немного насмешливые. Дружелюбно щурящиеся. Как будто они всё это время наблюдали за моей безмолвной трагедией, и еле сдерживали улыбку. Я улыбнулся в ответ.. Всё произошедшее теперь казалось таким глупым и смешным одновременно. И я был главным клоуном своего маленького цирка.

Ничего не кончилось. Просто не началось. Это разные вещи, хотя боль настаивает, что одни и те же.

Мир не был против меня. Он просто крутился: со своей шаурмой, баянами, цветением сирени и милосердными звёздами, – не подстраиваясь не под кого, но каждому давая право жить, выбирать и решать, как прожить новый день: счастливым искателем или загнанной скотиной.

И в этом вся его невыразимая красота.