След

Глава 1

Горы. Речка - холодная, прозрачная. На мелководье мелькают мальки. Каменистое дно. След у кромки воды.

Вчера вечером сюда пришел человек. Солнце как раз падало между двух скалистых вершин на противоположном берегу. Над заводью чуть вниз по течению летали стрекозы. Человек сел на камень. Он просидел здесь всю ночь. И куда-то делся только утром, подобрав пустую пачку из-под сигарет.

***

Он шел по городу, мимо него проплывали дома, так ему казалось - проплывали, потому что он не чувствовал ног, да и вообще - не чувствовал себя... Выйдя на площадь, он увидел чаек, а затем до него донеслись и их крики. Тоскливые и требовательные птичьи возгласы почему-то проникали в самую середину грудной клетки и как будто что-то вытягивали оттуда.

Он старательно изображал, что спешит куда-то по делу. Не понимать того, зачем этот бег по давно знакомым улицам и чем он поможет, было стыдно.

Человек, словно во сне, вспоминал чьи-то телефоны, какое-то прошлое, перебирал в уме имена, словно колоду карт. "Раньше у меня всегда было кому позвонить", - не чувствуя воздуха, думал он.

А сейчас - нет. Вот уже два года, как он одичал. Рассыпались привязанности, разорвались связи, он шел на дно, и ничья рука не удерживала его...

"Надо купить сигарет". Он поискал глазами магазин и увидел нужную дверь прямо под ближайшей аркой. Возле крыльца лежала собака, удачно спрятавшись в тени от полуденного солнца, и глодала кость. Хрррр-хррррр - примерно такие звуки издавала ее пасть, когда псина пыталась соскрести с абсолютно голого мосла хоть что-то еще. Этот звук пробирал до самого мозжечка. Собака на две секунды подняла открытую дружелюбную морду, глядя на то, как человек спешит мимо нее, лениво вильнула хвостом, взметнув небольшое облако пыли и продолжила свое занятие...

...Или можно пойти на вокзал, однако там тоже надо делать вид, что ты по делу, иначе примут за бродягу, - размышлял он, расплачиваясь за сигареты.

Вот уже полгода как он выяснил, где в городе ночуют бездомные. Там было небезопасно, но совсем по-другому. По-человечески. Получить нож под ребра, быть ограбленным - это по-человечески...

И еще он знал адрес одной ночлежки. Если ничего не получится, то туда.

Нет. Бессмысленно продолжать этот бег. Надо просто остановиться, дать внутреннему монстру съесть себя. Все бесполезно. Убегать не от кого - язва, уничтожающая его, всегда с ним, сидит в его грудной клетке.

Днем она дремлет, притихшая, и только иногда скребется когтем в грудную клетку. "Хр-хр" - помни, я здесь. Ближе к вечеру она оживляется, предвкушая время своей власти. Она тыкает когтем в сердце - и вот человек замирает от холодного касания, вымораживающего его нутро, самое средоточие его ощущения жизни... Проводит пальцем по ребрам - и человека передергивает от страха и отвращения...

Ну а ночью она выходит на свободу. И не скрываясь, чавкая, отрыгивая и глодая, жрет его.

В это время во всем мире нет ни одной крупицы тепла, радости или надежды, которая могла бы хоть немного его согреть.

Перед внутренним взором мелькнули часы и секунды отчаяния. То, чего он так панически боялся - остаться наедине с собой.

Еще год назад он был достаточно привлекателен, достаточно социализирован. Он мог бы завести отношения. Это было бы выходом. Сомнительным, конечно. Никого не привяжешь к себе насильно, не заставишь каждую ночь оставаться рядом.

Все бесполезно. Можно остановиться. И просто ждать конца.

Зазвонил смартфон.

- Рюкзак собрал? - спросил молодой женский голос. На заднем фоне весело переговаривалось несколько человек.

- Кто это?

- Ой, извините. Не тот номер видимо.

Он с сожалением отнял телефон от уха. Увы, не тот.

Но это идея. Такого он еще не пробовал. Взять и просто уйти из города. Это может сработать.

И у него еще есть запас времени, чтобы успеть на электричку. Один маршрут он помнил хорошо. Удобный короткий маршрут, для "матрасников". Успеет к закату.

С собой не было ни еды, ни всего того, что нужно для вылазки на природу. Пачка сигарет есть - это пригодный для выживания минимум. Остальное - мелочи.

Из электрички он вышел в сверчковое дребезжание пахнущей солнцем травы. Теплый день лениво начинал свое превращение в вечер. Вокруг было так мирно, красиво и светло, что казались невозможными те мотивы, которые его сюда привели.

Он пошел по плотно вытоптанной тропинке, уходящей в лес. В тени запищали тонкими голосами комары, и он периодически хлопал ладонью по особо зудящим местам. Но сильно себя этим не утруждал - его чувствительность значительно снизилась в последнее время. Комары - не крокодилы, можно потерпеть.

Тропинку знали и любили многие - это было видно по большому количеству мусора, валявшегося по обеим ее сторонам. А еще через пять минут он нагнал группу отдыхающих - туристами он их не называл из принципа. Одно дело переть с рюкзаком несчетное количество километров или с ним же лезть на скалы, а другое дело - "затариться" едой и алкоголем и прогуляться пару часов по лесу до первого попавшегося удобного места на берегу, где разбить палатки, разжечь костер и начать "культурно отдыхать"...

Но в нем не было снобизма - не было прежде, и тем более - не осталось сейчас.

- Пройдем до острова, - настаивал один из шедшей впереди компании.

- Да ну, зачем так далеко переть! Вот сейчас выйдем к реке, буквально через пятьдесят метров отличная поляна будет, - возражал другой.

Несколько голосов поддержали второго.

"А я как раз до острова дойду. Там хорошо," - подумал он.

***

Добравшись до небольшого островка посреди чистой реки, окруженной лесом и скалами, он скинул ботинки, подогнул джинсы до середины голени и погрузил ступни в прохладную воду, зарывая пальцы ног в мелкую гальку. Вот это кайф, - подумал он, усаживаясь на большой камень у берега и доставая сигарету.

В голове даже немного шумело - то ли от чистого воздуха, то ли от забытых ощущений. Раньше он любил делать вылазки на природу, ходить в походы и все в этом роде. Но в последнее время жизнь его была совсем другой. Он словно тонул в болоте безнадежности, не стремительно - но из-за этого еще более неотвратимо. От наркотиков, выпивки, случайных связей, тонн просмотренного порно - мутило как с похмелья. Он чувствовал, что уходит все дальше и дальше от самого себя - или падает куда-то в бездну, темнота смыкается вокруг, и уже невозможно вспомнить, как ощущается солнечный свет.

Наркотики, впрочем, не так давно отвалились - на них просто-напросто перестало хватать денег. Заказы, которые он раньше добывал в избытке, стали редки. Случайные связи, приятельские тусовки - все это тоже ушло в прошлое: людям стало тяжело находиться рядом с ним. Заметив это, он и сам стал избегать общения. Порой он даже не мог ответить на формальные фразы попадавшихся на улице знакомых - обронить "привет" или "в порядке" на вопрос "как дела?" И, чтобы избежать возможного разговора с продавцами, стал ходить не в продуктовую лавку на первом этаже своего дома, а в супермаркет через полквартала. Молчание и случайные люди вокруг - вот это его сейчас устраивало.

Одиночество стало опасным. Оно стало выедать его изнутри, словно голодный зверь с острыми ядовитыми зубами, выгрызало в нем брешь, ледяную пустоту, которая требовала постоянной кормежки.

Солнечный свет. Солнечный свет. А ведь он помнит такой свет. Это было окно. Окно в какой-то знакомой квартире. Да-да. Такое тепло, уют, аппетитный запах. Такая безопасность - тонны безопасности вокруг него, миллиард частиц солнечного света - и это все бесконечно, и никогда не закончится... Его кто-то любит... Он маленький, его плечи обнимают чьи-то руки. А потом треплют по волосам.

Как хорошо, что ты чувствуешь себя в безопасности, - произнеслось внутри. Как-то так само собой произнеслось, словно в нем сидел какой-то сторонний наблюдатель, и вот - решил подать свой голос.

Ну вспомни же этот момент! - продолжал требовать внутренний голос. Он понял, что еще с электрички чувствует необходимость что-то вспомнить. Это чувство зародилось где-то на окраине его пустоты и осторожно сидело там, чтобы не ухнуть в забирающую все его мысли и эмоции пропасть. А теперь, у воды, у этих скал, под звездным небом оно осмелело и проявило себя. Словно вышло на сцену и четко и громко произнесло в микрофон - выступает необходимость что-то вспомнить!

Он дернул головой - "я не хочу".

Не хочу, не хочу, не хочу. Не надо ничего вспоминать.

Я не хочу, - неожиданно сказал он вслух, и его голос растекся свободно над рекой, долетел до скал напротив и вернулся к нему слабым эхом

Хорошо. Солнечный свет. Да-да. Окно с желтыми занавесками, распахнутое окно, в которое беспрепятственно шагают мягкие порывы летнего воздуха... Шторы качаются, словно подол чьего-то платья, вот и кажется, что воздух шагает в комнату. Птичий гомон в ветвях деревьев - зеленые кроны как раз на уровне их шестого этажа. Это квартира, в которой он жил, когда был ребенком. И которую совсем не помнил до сих пор. Негромкий фон какой-то телевизионной передачи. Из кухни доносятся звуки - лопатка ширкнула по дну сковородки, вот еще раз, и еще. Вот открылся кран, пошумела вода. Вот - шлеп-шлеп-шлеп - открылся холодильник, что-то зашуршало, захлопнулся и снова шаги.

Сидя на камне, он невольно обхватил себя за плечи - такое тепло шло от этих звуков. Где он мог чувствовать ТАКОЕ тепло, такое незатейливое, обыденное, такое простое... Такое огромное. Разве в его жизни было что-то хотя бы немного похожее на это тепло?

Как-то в университете им, студентам-первокурсникам, предложили один тест. Преподавательница любила какие-то там техники-медитации, какую-то эзотерическую муть... И вот он силился ответить на задание: "опишите момент своей жизни, когда вы чувствовали себя счастливым". Он не мог вспомнить ни одной минуты своей жизни, когда бы испытывал счастье или хотя бы радость. Не мог, и поэтому написал какую-то ерунду, лишь бы отвязаться. А вот сейчас, вспомнив это окно, эти звуки с кухни - он бы обязательно написал именно об этом моменте. Этот момент по всем параметрам подходил под определение счастья.

Потому что его кто-то любит. И любил с самого его рождения. Не было ни секунды, когда бы он чувствовал себя одиноким и брошенным - всегда был рядом этот кто-то. Большой, всеобъемлющий, всемогущий. И он давал столько любви, что можно было быть уверенным - она никогда не закончится. Он всегда будет в безопасности. И это нельзя истратить, потерять, это будет всегда. Просто по факту его рождения.

Человек сидит посреди ночи перед рекой. Урчат жабы. Над головой - безумное количество звезд. В городе никогда столько не увидишь...

- Иди завтракать, - откуда-то издалека доносится призрачный голос. Такой знакомый. Он сам не понимает, почему по его лицу текут слезы. И тело сотрясается от рыданий, которым он не дает выйти наружу.

А потом снова накрывает этот солнечный свет. И запах блинов. С маслом. С теплой медовой водой, в которую их надо макать. И руки, такие родные и привычные.

- Мама, я хочу со сгущенкой! - капризно говорит он своим пятилетним голосом и семенит своими пятилетними ногами на кухню.

И руки снова ложатся на его плечи. И перед его лицом возникает еще одно - он вдруг так ясно видит это лицо.. Которое навсегда забыл. Которое, казалось, даже не надо было помнить. Мама!

Он чувствует озноб по всему телу. Мама! И он жадно разглядывает - пока дают. Пока кто-то позволяет это вспомнить. Глаза, любовь из которых льется прямо в его душу, заполняет собою ледяную пустоту, выморозившую грудную клетку, согревает, и уже нет сил сдерживать рыдания - они тоже льются из него... Мама. Я вспомнил тебя.

А потом. В следующую секунду - это же лицо, но совсем другое. Старое, изможденное, серое, с такой болью в глазах, с таким чувством вины...

- Я не мама, - с мучительной печалью произносит это лицо. - Я просто какая-то сумасшедшая.

Что это значит? - кричит он где-то внутри себя, в своей бесконечной пустоте.

Он хотел прекратить все это. Знал, что стоит сейчас на самом краю. Еще один шаг - и узнает то, от чего больше не отвернешься... Шумно вздохнул. Хлопнул комара на шее. Скрестил руки на груди, сунув ладони в подмышки. Надо уйти куда-нибудь. Ничего хорошего не будет. Только боль. Ледяная пустота внутри него выла истошными голосами. Да хоть зайти на глубину и утонуть. Но он не сдвинулся с места. Сегодня особенная ночь - его память словно обрела сверхсилу. И он может - может! - вспомнить любой момент своей жизни с не приносящей облегчения, но документальной четкостью... но для этого нужна была не просто смелость. Нужно было безумие, чтобы причинить себе невыносимую боль. Шагнуть в кромешную тьму, в которой прячутся монстры. Монстры, от которых он бегал всю жизнь, стараясь не замечать их даже боковым зрением. Но надо шагнуть туда. Увидеть их. Назвать их по имени.

И вот это "просто какая-то сумасшедшая" - это хорошо знакомо ему. Потому что в их доме, когда он был еще школьником, какое-то время жила сумасшедшая. Дальняя родственница. И он ее боялся, хотя она была тиха и безопасна.

Он помнил, что его родители - отец и настоящая мама - относились к ней как к чему-то, что они вынуждены терпеть, над чем можно пошутить, что можно отогнать от себя, если попалось под руку... Он помнил свое брезгливое чувство - к этим седым свалявшимся лохмам, к старому халату, кислому запаху и вечно виноватой улыбке. На нее не хотелось смотреть. Зачем она вообще выходит из своего угла?

Он помнил, как она невпопад протягивала ему то яблоко, то какую-то игрушку, но чей-нибудь окрик - и она быстро убирала робко протянутую руку и уходила на свое место. Иногда ее голова тряслась. Иногда из угла рта стекала слюна...

Он не помнил, откуда она взялась. Она как будто всегда была. И про нее не принято было лишний раз говорить - как о чем-то стыдном, неприличном. Брезгливо.

Медленно складывалась фраза в голове - отец привел Людмилу. За этой фразой, не заставляя себя ждать, возникала картина. Мама стояла на кухне, протирая вымытую посуду, а он, пятилетний, крутился рядом с ней, рассказывал, что, когда вырастет, соберет ей робота-помощника, который будет делать за нее все дела. У него будет сто рук. У него будут колеса на платформе. У него будет музыка - "какую ты любишь". И он собирался запеть "о, Бэлла, чао, чао, чао"... И в это время ключ провернулся в замке. Зашел отец. Зашла женщина. Женщина улыбалась. И - совершенно точно - в этот момент он подумал, что она страшная. И отец рядом с ней страшный. А отец сказал - это Людмила. Она будет жить с нами. Это твоя вторая мама, сынок. И он почувствовал за своей спиной какое-то движение воздуха. Обернулся, ему надо было встретиться глазами с мамой - что это такое? Так бывает? Это нормально? Но мама, судя по ее глазам, и сама хотела бы у кого-нибудь это спросить... С этой поры с ней что-то случилось. Она как будто выключалась. Людмила оказалась большая, громкая и занимала собой все. Все сантиметры и все секунды их с мамой мира. Мама продолжала его любить, но время от времени выключалась и смотрела куда-то мимо. И один раз она стала смотреть куда-то мимо очень долго. И он испугался. И ее положили в больницу. И она стала официально называться "сумасшедшей". А вторая мама стала просто мамой. Она была громкая и пустая. А быть полным грусти и тревоги и носить в себе чувства оказалось слишком сложно, слишком больно. Он тоже старался стать громким и пустым. Вся их семья была пустой. А сумасшедшую не выгоняли, но ее нельзя было называть мамой.

И то, чего нельзя было отнять, то, что принадлежало ему по праву рождения, то, что ему дарили за просто так и в неограниченном количестве, это солнце, это тепло, эти руки - оказалось заперто в кладовке, в той, где жила сумасшедшая.

Человек шмыгнул носом. Он всегда думал - Людмила его мать. Есть мать, есть отец, они и сейчас есть. Живут в Сургуте, как и раньше. И была когда-то сумасшедшая. Потом она умерла. Когда он учился в третьем классе.

Он подходит к стоящему у подъезда на табуретках гробу. И видит то, от чего у него щемит сердце - лицо сумасшедшей. Спокойное, умиротворенное и даже помолодевшее. Ему становится нехорошо, и он отводит взгляд. И даже думает почему-то в этот момент "мама", но не понимает, почему. Никто ему не говорит, что это мама, а сам он не помнит.

Это похоже на бред. Такого не может быть. Основа его жизни - то, как он видел свое детство, свою жизнь - рассыпалась, лежала в руинах. И ему казалось, что вот-вот он и сам куда-то упадет. В ту самую бездну, в которую он с тех пор начал медленно, но верно падать. И которая упала прямо в него.

На место ледяной пустоты пришла боль. Заполнила всю эту бездну собой. Ему почему-то хочется говорить "прости, мама". Он чувствует даже не грусть, не горе, не печаль - он чувствует злость, кристально чистую ярость. Человек рычит. Он пинает ногой землю. Хватает камень и швыряет его в воду.

Он чувствует себя так, будто его ограбили. Забрали самое ценное - его самого. Забрали жизнь у человека. Забрали солнечный свет, которого было так много, что хватило бы на целую вечность... И он долгое время жил рядом с теми, кто сделал это. У него был отец-монстр и мать-оборотень... И сам он тоже как будто перекинулся тогда, в детстве - чтобы не чувствовать, не испытывать боль, чтобы забыть.

Солнце уже взошло, тронуло несмелым утренним теплом кожу его рук. Если бы не тот солнечный свет, который падал на него в детстве, он бы не прошел этот путь. А теперь можно сложить оружие. Уронить его в траву - и пусть оно остается в ее смирной и мягкой зелени. Ржавеет под дождями, превращается в прах рядом с костями чудовищ, которых назвали по имени.