Сквозь тени

Старинные часы

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Мерно ходили часы, с которых Глаша не сводила глаз. Это были особенные часы, и они никогда не показывали правильное время. Сколько бы взрослые руки не настраивали их, не копошились в тонких механизмах времени, всё это в итоге оказывалось бесполезной затеей. Часы продолжали хитрить, обманывать спешащих людей, запутывая день и ночь. Но была и еще одна особенность у вредной вещички – казалось, сама природа прислушивалась к этим часам.

Так однажды Глаша увидела затмение и сразу подбежала к старинным часам, те показывали полночь на циферблате. Стрелки закрутились, забегали, стоило яркому солнцу снова показаться на небе, и остановились, обозначив пришедший день.

— Да Бог с тобой, Глашенька, приснилось или привиделось, — успокаивала дочку мама, поглаживая по русым волосам.

Только Глаше не могло показаться, она точно видела и знала: часы хранят тайну. А потому каждое утро, после сна, и каждый вечер, перед тем как лечь в кровать, она подходила и открывала дверцу старинных часов. Заглядывая внутрь, девочка пыталась отыскать то таинственное и волшебное, что путало ход времени, но находила лишь залежавшуюся пыль, которую заботливо выметала каждый раз, и циферблат с маятником. Ничего необычного и мистического. Разочарование росло день изо дня, но Глаша не сдавалась.

— Ты почему не в кровати? — спросила девочку мама, скрестив руки и недовольно потопывая ногой. — Время видела?

А время было... Судя по стрелкам на циферблате, два часа дня. Конечно, они опять врали, ведь мамину руку обнимали современные и точные часики, которые знали и подсказывали хозяйке, что сейчас час ночи.

– Я попить ходила...

– Кухня в другой стороне, Глаша.

– А я в ванной пила!

Девочка быстро закрыла дверцу часов и юркнула возле мамы, торопясь спрятаться в кровати. Там её уже заждались плюшевые игрушки, расставленные около стены и сидевшие на кровати, ещё не расправленной для сна. Одеяло мягко легло сверху, Глаша укрылась с головой и уснула.

***

Будильник, прозвеневший так тихо, что можно было с легкостью проспать, известил о наступлении утра. Глаша удивительно быстро проснулась, взбодрилась, стоило ногам попасть в тапочки. За открытым окном щебетали птицы, но девочка помнила, что не открывала его перед сном. "Может, мама заходила, чтобы разбудить пораньше?" – спросила себя Глаша и, осторожно приоткрыв дверь, выглянула в коридор. Напротив её комнаты стояли старинные часы и впервые показывали правильное время – семь утра.

– Вот чудеса! – подпрыгнула Глаша от радости и отправилась поглазеть на часы. – Неужели починились сами за ночь?

Дверца сначала не поддавалась, как бы не тянула за ручку Глаша, но вскоре упрямица сдалась и распахнулась. Проведя быстрым взглядом по привычному обустройству часов, девочка не заметила новую деталь, появившуюся за ночь. Вот циферблат, такой же крупный, с черными и острыми стрелками, вот маятник, раскачивающийся и говорящий с миром, а вот и пыль, залетающая каждый раз, стоит кому-то открыть дверцу. Только когда рука собралась смахнуть накопившийся слой серости, пальцы нащупали ключик – маленький и холодный.

Глаша достала его прямо так, пыльным и неприятным на ощупь, и только потом сдула, смела с него всю грязь. Такого ключа у родителей девочка никогда не видела, и, осмотрев старинные часы, не нашла ни одного замка, который бы открывался с помощью него. Пробежав по дому, она осмотрела все сундуки, двери и шкатулки, но ничто не отпиралось и не закрывалось: ключ ни к чему не подходил.

– Мам! Пап! – крикнула Глаша, но никто не отозвался, и даже кухня, что так привычно гудела звуками, молчала.

Выбежав на крыльцо дома, Глаша тут же попятилась обратно и захлопнула дверь, как только оказалась снова внутри. То, что привиделось ей там, наверное, не могло оказаться реальностью, и поэтому она осторожно и недоверчиво выглянула в окно, отодвинув полосатую штору. Там, вместо привычных маминых цветов и папиных яблонь, не было ничего. Белая пустота разевала свой рот, поглотив всё, что жило за пределами крыльца и стен дома. Не виделся и бабушкин дом, стоявший обычно напротив, и дорога, по которой то и дело сновали машины.

– Ой, мамочки... – раскрыла рот Глаша и выронила ключ, отскочивший к плинтусу. – Это не мой дом. А где же я тогда? – растерянно покрутившись, она краем глаза заметила, как блеснул металл.

Хоть за окном не видно было солнца, но серебристый ключик поблескивал, и Глаша, как сорока, вперила взгляд на находку. Недвижимая, она простояла бы так еще вечность, ведь всё равно не знала, куда ей убежать из этого странного дома – на улице ничего нет. Пустота... И если бы не острая мордочка, высунувшаяся из дырки в плинтусе и укравшая тот самый ключик, то не оживилась бы никогда, спала вечный сном. Всё что угодно готова была стерпеть Глаша, но не кражу злосчастного ключа, из-за которого она оказалась здесь, а потому в ней проснулась стремительность.

Но как бы не бегала девочка по дому, заглядывая в каждую дырку в плинтусах, так и осталась ни с чем. Она не плакала, когда поняла, что родителей здесь нет, она не проронила слезинку о бабушкином домике, но сейчас расклеилась, спустилась на колени и решительно заливала пол солёной водой. Казалось, если есть ключик, значит и найдется выход, а теперь отняли его, заперли навсегда.

– У-у-у, кры-ы-ыса, – сквозь рёв ругалась Глаша, хоть и понимала, что не крыса это была, а мышка обыкновенная. – Зачем же тебе мой ключик?

И словно в ответ послышался скрип. Невозможно было не узнать его: так открывалась дверца старинных часов, когда долго её не смазывал папа. Утерев нос, но не щеки, по которым проходили дорожки слез, Глаша встала и направилась на звук.

Приоткрытая дверца покачивалась, словно её только что тронули, и еще издалека заметен стал серебристый блеск внутри часов. Ключ лежал на том же месте, откуда и был взят. «Вот она, мистика!» – ужаснулась девочка, подходя всё ближе. Маятник раскачивался как обычно, на циферблате послушно шли стрелки. И хоть неизвестно, какое время суток сейчас за окном, Глаша верила, что часы показывают верное время.

– Одиннадцать часов пятьдесят девять минут, – загадочно произнесла девочка, взяла ключик в руку и сжала его в ладони. – Скоро пробьет двенадцать часов дня...

Оставались считанные секунды, и Глаша завороженно смотрела на ход часов, раздумывая, а не слишком ли быстро прошли пять часов. Но и это уже не удивляло, всё в этом доме, казалось, подчинялось каким-то чужим и странным правилам.

Когда пробило двенадцать, Глаша почувствовала слабость, словно вот-вот уснет. Еще сильнее ладонь сжала ключ, так и норовивший снова покинуть девочку. И стоило часам постучать и поскребсти где-то внутри механизмом, как всё исчезло, будто никогда не существовало ни этого дома, ни оглушительной тишины.

***

– Ах!

Глаша резко подняла руки, отбиваясь от кошмара, и, отдышавшись, посмотрела на ладони. Ключик не блестел, и следа не осталось, хотя кулак сжимал его так, что должны были остаться воспоминания.

– И за что же я так мучилась? – буркнула девочка и стянула с волос резинку, державшую в порядке волосы ночью.

Девочка зевнула, и если бы не память о сне, полном таинственного и пугающего, то так и уснула бы снова, прикрывшись тёплым и тяжелым одеялом. Где сон и явь стало легче определить, ведь не может же она так легко вставать по утрам, сразу причесанная и с немятой пижамкой. А она, розовая в горошек, сейчас смешно задралась на правой ноге и расстегнулась на несколько пуговок. Поправив всё около зеркала, Глаша внимательно осмотрела отражение, но она – была обычной собой.

– Глаша... – входила мама, чтобы разбудить девочку. – Сама встала? Или не ложилась после ночных похождений?

Сначала удивленная, она привычно скрестила руки и затопала одной ногой, ожидая ответ. И Глаша ответила, но так уклончиво, что не упомянула свой сон, который еще будоражил её ум, и о котором она и хотела бы рассказать, но понимала, что лишь отмахнутся от неё и скажут: «Приснилось! Не надумывай себе».

– Умывайся, а я тебе оладушек напеку, – выдохнула мама и ушла, оставив Глашу со своими размышлениями наедине.

Пышные и сладкие, с медом или сгущенкой, но оладушки взбодрили девочку. Она улыбнулась своему отражению, показала язык, покривлялась немного и только потом вышла из комнаты. А напротив стояли уже родные старинные часы, маятник которых качался, выполнял свою ответственную работу и издавал привычные для дома звуки. За стеклянной дверцей не лежала пыль, но, подойдя, Глаша ахнула. Там был тот самый ключ. Он лежал в небольшой коробочке с прозрачной крышкой, а часы, как и во сне, стрелками указывали правильное время.

– Мама, а сколько сейчас время? – крикнула Глаша.

– Уже семь, – отозвался голос на кухне. – Выключи папин будильник.

И как по расписанию, составленному ответственным и пунктуальным работником, затрещал противный, но знакомый звук. В нём смешался и колокольчик, и крик петуха, и старая мелодия навязчивой песни. Специально или нарочно, но всё это срочно хотелось отключить, чтобы не слушать, а лучше забыть. Хотя бы до следующего утра.

Глаша нашла коробочку, на которой зеленым светилось время и которая так отвратительно пела, и нажала кнопку «Я проснулся». Папа, как обычно, ушел на рыбалку или по своим делам, не вспомнив про будильник и не отключив его. На дисплее же светилось «7:00», и Глаша с радостным криком побежала к маме на кухню:

– Часы починились!

– Чудеса какие-то, – вытерла мама руки, и вместе с дочкой прошла к старинному экспонату их дома.

То, что хотели выбросить и забыть как ненужное и давно сломанное, вдруг проснулось, наладило свой ход жизни и заработало как прежде, когда мастер только запустил механизмы. И жильцам дома оставалось только пожимать плечами и, проходя мимо, оборачиваться, чтобы точно знать, а не обманывают ли их, не разыгрывают ли. Но стрелки шли согласно времени и больше не отставали ни на минуту, ни на секунду. А Глаша подходила каждое утро и брала в руки ключик, желала, чтобы старинные часы еще долго рассказывали ей о времени и чтобы никогда она больше не попадала в тот странный, противоположный этому миру, сон.

Страшно-тревожно

Вода текла по трубам. На кухне трещал холодильник. За окном гудели деревья, поддаваясь ветру и сгибая свои пушистые ветки. Гиганты с листьями, как человек, делающий зарядку или заглядывающий в окна ради любопытства.

Вера лежала в кровати, сумрак давно заполз в комнату, украв спокойствие и выплюнув тревожные тени на полосатую стену. Они плясали, надвигались, отчего девушка замирала, но стоило им отойти, и можно было перевести дыхание.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И снова тени. А в комнате застыла, затаила дыхание жизнь. Верины глаза уперлись в одну, большую и широкоплечую тень, от которой по бокам топорщились две палки-руки. Они угрожающе шевелились, надвигались и чернели, но стоило машинам проехать мимо, а их свету заглянуть в спящие окна квартир, как все тени серели и пропадали на время, даже самые большие и страшные. Их сжирал свет, подобно тому, как солнце съедает темноту, но оно же и создавало тени от живого и неживого, гуляющих за каждым, кто осмелится ступить на планету Земля.

«А кто создает тени ночью?» — подумала Вера и привстала на кровати, упираясь только одной рукой, чтобы другой защититься. Луна ли превращает безобидное в пугающее и жестокое? Или же это искусственный свет, что создал сам человек, порождает всё новых и новых злобных существ? Вначале они, как обычно бывает, обманчивы, только малая рябь выдает их, но и ту смахивают, сгоняют ее и продолжают жить, веря в бесконечно долгий штиль. Но воды только внешне спокойны, они бурлят где-то внутри, тянут на грязное и тёмное дно всё, что находится подле них.

А может, и не хочется никому верить в зло? Вера точно не желала, но кто и о чём когда-либо спросил её? Всё в этой жизни сумбурно, словно судьбы всех людей смешали в одной миске: там счастье, удача, надежда переплелись с болью, обидой и злостью. Попробуй разбери потом, кому что принадлежит, и докажи, что не твоё это — страх и тревога.

«А чьи же они?» — раздалась в голове мысль, когда Вера опустила ноги на холодный пол, по которому дул сквозняк: «Уж точно не мои!».

Её глаза, привыкшие к темноте, видели очертания стола и стула, люстру, отблескивающую, стоит машинам проехать мимо дома, и дверь, которая была закрыта. Тишина сопела, и даже мыши спали, не прогрызая пластиковые плинтуса на потолке, а может, им так же страшно и тревожно, как Вере, и потому они замерли, забились в свою норку. Но Вера не такая, она чуть храбрее, чем затихшие питомцы стен, она чуть сильнее, чем бестелесные тени на стене, она чуть спокойнее, чем ветки, бурлящие за окном. А потому Вера встаёт, раздвигая мрак руками, отмахиваясь от страха и тревоги, и плывёт к двери. К свободе.

«А что, если она не откроется?» – беспокоится Вера и застывает возле стеклянных, но матовых окон двери.

Рука медленно опускается, пока за окном, словно против Вериной свободы, бушевала непогода: с туч падали и разбивались крупные капли, грузно отбивая такт на крыше, ветер вгрызался в деревья и, словно рвущий добычу пёс, трепал ветви в разные стороны. Слышались стоны бури, они эхом отзывались в Вериной голове, заставляли сердце колотиться, а дыхание замирать.

Глазами, полными страха, Вера смотрела в окно, но видела не его. Что-то другое, что-то более пугающее и тревожное, что сидело внутри, не давая Вере освободиться, зажить наконец спокойными и размеренными днями. Оставалось только одно – существовать, спасаться от внешних и внутренних непогод и верить, что однажды всё изменится. Навсегда.

А пока, убирая руку с двери, Вера другой закрывалась от теней, бушующих на стене, и пятилась от них обратно в тёплую кровать, где можно переждать бурю и спастись от невзгод. Снова в безопасность. Снова в спячку.

Дух

Дух бежал по лесу, бесплотное тело его возымело оболочку, и ноги теперь заплетались, забывая, какая же должна быть следующей. Бег похож был на бесконечные падения, после которых непременно следовало подъем на еще более шатающие опоры.

Желал, мечтал, а теперь не готов был получить то, о чем просил столько забвенных лет. Украл, похитил – повезло. Теперь погоня. За ним, крадясь между высокими кустами и стволами деревьев, шел зверь.

Тюремщик? Для душ – может быть, но для живых не более чем обычный волк. Черная шерсть его вздымалась, такой же смольный нос поднимал он вверх, втягивая прохладный поток воздуха.

Чувствовал. Шел по следам, медленно настигая добычу, и не торопился, потому что знал, что непременно добьется своего – выбьет дух и вернет оболочку владельцу.

Тот безвременно почил и теперь стоял на переправе, нервно покашливая и теребя носовой платочек. Ждал. Обещанное его тело в мире живых ранилось, и импульсы боли проходили по телу хозяина – ещё не до конца разъединились.

Все потому, что дух, сбежавший из обители, столкнулся в лесу с человеком. Надо ли говорить, что лес был запретным и людей не предполагал? Но один в нем оказался – очень вовремя. Дух выбил чужую душу и оставил бесплотную на том же месте. А сам улизнул, или, точнее, уполз поначалу.

Недалеко. Скоро бездомную душу заметили да вызнали, как оказалась в лесу том и без тела. Снова услышав знакомые описания, стражники лишь хмурились и жевали губы — не первый раз дух сбегал.

Но впервые нашел он пристанище и теперь на чужих двоих пытался сбежать.

Найти и заключить. Волк почуял неладное и ускорился. Дух видел чуть явный свет из крон деревьев и воодушевился, собравшись с силами и поднявшись снова. Оставалось пара шагов, и вот она – долгожданная свобода, но впереди оказалась фигура волка. Он выпрыгнул сзади и приземлился на мягкие и пружинистые лапы. Оскалив пасть, дал понять, что просто так духу не уйти – придется жертвовать.

У духа было лишь чужое тело, и волк нещадно разрывал его. Думал ли он, как будет возвращать его тому бедолаге на переправе?

Снова бесплотный, и снова разбитый. Волк застыл с добычей в зубах, одна рука была в его пасти, другая свисала на земле.

Дух обернулся на свет и устремился на него – будь что будет. Между ним и светом стояли плотные кусты, и пролезать через них отчего-то было тяжело. Но ведь он был бесплотным? Что-то не выпускало его, пытаясь удержать в этом лесу.

В груди духа зияла пустота и сердце там не билось. У духов есть ли оно? Но этот явно был, словно обычный человек, зол и раздосадован, что казалось у него не только сердце есть, но и мозги.

Дух почти сдался, как из кустов показался небольшой клочок света. Густой и теплый, как что-то очень знакомое. Дух схватился за него, и зверь сзади взревел. Так ревут от боли.

Обернуться не получилось. Свет заполонил всё собой, стирая деревья, кусты и всех, кто находился в лесу. Дух обнаружил себя среди белой пустоты и испугался – что он наделал?

Но даже боялся дух недолго, потому что вскоре и пустота исчезла, а вместо неё появилась вспышка света, которая тут же затухла. Комната рябила в глазах, и дух с неожиданностью отметил, что не узнавал ни людей рядом, ни окружающие их предметы. Всё пахло стерильностью и равнодушием, но стоило людям заметить, что он открыл глаза, те подскочили. Кто-то выбежал, дух видел краем глаза проем, где висела белая дверь.

По белой комнате сновали люди. Дух ещё больше огляделся и увидел лежащих людей. Они тихо дышали, опутанные проводами и трубками. Жизнь забурлила в духе, и он, переведя глаза на девушку в белом костюмчике, проронил пару скупых слез.

Ни ног, ни рук он не чувствовал — так похоже это на то, как в лесу обрел он наконец тело. Теперь он чувствовал мерное биение сердца, давно позабытое, и ощутил себя живым и, к тому же, очень уставшим.