Скрипка Октября!

Глава 1 Находка!

Утро в Москве начиналось с серого неба и холодного ветра, гонявшего по асфальту оранжево-красные листья.

Осень пахла гарью от первых костров опавшей листвы и влажным воздухом. Стоял 2024 год. Александр Плотников шагал по знакомому маршруту от станции «Октябрьская» к служебному входу Драматического театра имени Щепкина. На нем была старая, но добротная куртка-«бомбер» темно-синего цвета, из-под которой виднелась клетчатая рубaшка. Джинсы были потерты на коленях – след долгих часов работы на корточках. В руках он нес термос и сумку-«торбу» из плотного брезента, где лежали бутерброды, завернутые в пергамент, и пачка «Беломора».

Ему было сорок пять, и двадцать из них он дышал воздухом театрального закулисья – смесью краски, древесной пыли, костюмного нафталина и вечного запаха грима. Его руки, крупные и сильные, с притупленными от работы подушечками пальцев и сетью мелких белых шрамов, умели создавать чудеса из фанеры, бруса и холста. Они могли выстрогать идеальную царгу для скрипки или сколотить громоздкую декорацию замка, который на сцене, под софитами, будет выглядеть каменным.

Войдя во двор элитного дома, где он снимал квартиру у родственника очень интеллигентного человека, профессора, он привычным взглядом окинул мусорные контейнеры. Сегодня возле зеленого бака, прислоненные к ржавому борту, стояли два черных футляра. Один – современный, из кожзама, с потрепанными уголками. Другой – старого образца, обтянутый потертым черным дерматином, с облупившимися латунными застежками. Что-то в их брошенном виде задело Александра. Не любопытство даже, а некое чувство долга перед вещью, которая могла еще послужить.

Он поставил термос на асфальт и приоткрыл первый футляр. На синтетическом красном бархате лежала скрипка цвета светлого меда. Лак блестел новизной, только у левого эфа была небольшая, аккуратная царапина. Внутри, на ярлыке, напечатанным шрифтом значилось: «Фабрика музыкальных инструментов им. Луначарского. Модель «Студент». 2004г.».

«Ну, выбросили и выбросили», – пробормотал Александр и открыл второй футляр. Здесь бархат был выцветшим, бурым. Инструмент, покоившийся в нем, заставил его замереть. Он был старше, с благородной патиной времени. Лак не блестел, а скорее светился изнутри теплым янтарным светом. По всей деке шла паутинка мелких кракелюр – трещинок, словно морщинок на лице. Но форма... Форма была поразительной: изящные «плечи», глубокие «бедра», изгибы, в которых чувствовалась не просто функциональность, а какая-то почти музыкальная грация. Рука сама потянулась к инструменту. Он перевернул его. На внутренней этикетке, пожелтевшей, с чернилами, выцветшими до коричневого, было выведено старательным каллиграфическим почерком: «Гос. фабрика муз. инстр. „КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ“. г. Москва. 1925 годъ».

Александр осторожно провел пальцем по шероховатой бумаге. Девятнадцать двадцать пятый. Его дед был тогда молодым. Инструмент пережил войну, оттепель, застой… И его выбросили как хлам. Это чувство было сильнее рассудка. Взяв оба футляра, он пошел дальше, чувствуя их неожиданную тяжесть.

Глава 2 Цех и Авантюра!

Театральный столярный цех находился в подвальном этаже. Это было царство Алексея Смотровского. Здесь пахло клеем «Момент», лаком на нитрооснове, свежей стружкой липы и старой пылью. На стенах висели пилы, стамески, рубанки разных калибров, как хирургические инструменты. Алексей, в засаленном коричневом халате поверх джинсов и серой клетчатой рубахи, с «Примой» в уголке рта, клеил ножку венского стула.

– Саш, привет! Что это ты несёшь, добычу? – прокричал он хриплым голосом.

– Нашел у контейнеров. Выкинули, – Александр поставил футляры на верстак, заваленный тисками и наждачной бумагой.

Алексей отложил кисть, вытер руки о халат и подошел. Современную скрипку он осмотрел бегло.

– «Студент»… Тыщ за десять на «Авито» уйдет, для школьника сойдет.

Потом он взял в руки «Красный Октябрь». Его движения изменились. Он повертел скрипку, посмотрел против света от лампы-«прищепки», прищурился. Достал из кармана халата лупу на древке и принялся изучать.

– Ну ты смотри… – прошептал он, и в его голосе появились странные, почти хищные нотки. – Смотри-ка, Саш, на эти изгибы. Видишь, как нижняя дека закруглена? А эти «углы»? Это ж калька. Точная калька с Гварнери, с «дель Джезу». Советские мастера, на «Красном Октябре», для консерваторий такие делали – чтобы студенты на инструменте, близком к идеалу, играли. Но дерево-то… Дерево-то какое взяли! Ель резонансная, видны годичные кольца. Клён явор, радиального распила… Заготовки отборные, еще при царе, может, завезли.

Он поставил скрипку на верстак и обернулся к Александру. Его глаза, обычно уставшие, теперь горели азартом.

– Слушай, родимый, давай сделаем из этого… историю. Настоящую мистификацию.

– Какую еще мистификацию? – насторожился Александр, сняв куртку.

– А такую! – Алексей развел руками, будто обрамляя невидимую картину. – Мы её доведем до кондиции. Аккуратно состарим еще. Кракелюр подправим, патину усилим. Латунные струнодержатели старинные поставим. И… – он сделал драматическую паузу, – поставим клеймо. Внутри, у эфа. Выжжем: «I.H.S. Cremona Anno 1725».Что значит Иисус Спаситель, и будет она скрипка Гварнери.

– Ты с ума сошел? – Александр отшатнулся, будто от огня. – Это же подлог!

– Какой подлог, какой подлог! – замахал руками Алексей. – Мы же не будем втюхивать её в антикварный салон как оригинал! Мы продадим её на «Барахолке» как шикарную, супер качественную подделку. Для интерьера! Богатый «новый русский» купит, повесит над камином. Он же в Гварнери не шарит! Ему нужен пафос, история. А мы ему историю и дадим. Честно скажем – стилизация. Но сделанная гениально. И цену запросим… ну, пятьсот тысяч рублей, может чуть дешевле. Это же копейки для них!

Александр молчал. В голове проносились мысли: старая «девятка», которая уже не заводилась в мороз или обещание жене съездить на море. Пятьсот тысяч… Это были хорошие деньги.

– А если… – начал он неуверенно.

–Да и что мы, преступники? Мы – реставраторы. Мы даем вторую жизнь старой, хорошей вещи. Ты представляешь, какая у неё будет судьба? Висеть в дубовой библиотеке как украшение? Лучше, чем гнить на свалке!- перебил его Алексей.

Эта последняя фраза подействовала. Александр вздохнул, сдаваясь.

– Ладно. Делай. Но… аккуратно.

– Аккуратность – мое второе имя, – ухмыльнулся Алексей, уже доставая ящик с тюбиками пигментов и баночками лака.

Глава 3 Встреча друзей!

Тем временем в роскошном жилом комплексе «Царская площадь» на другом конце Москвы царила иная атмосфера. Евгений Котляров, юрист ведущей российской инвестиционной компании «Капитал-Траст», в дорогом кашемировом кардигане поверх голубой рубашки с расстегнутым воротом, наливал в хрустальные бокалы двадцатипятилетний арманьяк.

– Лео, старина! За встречу! За то, что не забываешь старых друзей!

Его гость, Леонардо Милонни, в элегантной,очень дорогой,слегка помятой после перелета бежевой шерстяной куртке и темных джинсах, улыбался немного печально. Его лицо, с благородной сединой у висков и усталыми морщинками у глаз, светилось теплом.

– За дружбу, Женя. За Москву. Она всегда… разная.

Они познакомились в МГИМО в далекие девяностые, когда Лео был студентом по обмену. Женя, тогда еще просто Женя, учил его ругательствам и пил с ним дешевый портвейн в общаге. Теперь Женя был другим – гладким, успешным, с дорогими часами на руке. Лео же, служащий итальянского МИДа, казался человеком из другого, более медленного мира, дипломат одним словом, неплохо для итальянца говорящий на русском языке.

– Играешь еще? – спросил Женя, указывая на старый, потертый футляр у дивана.

– Всегда, – кивнул Лео. – Это моя терапия.

Он достал свою скрипку, которая всегда путешествовала с ним,она была его слабостью ещё с детских времён. Не шедевр, но добротный инструмент современной работы из Кремоны. Полированный лак, чистый, ровный звук. Он заиграл «Мелодию» Глюка. Простые, печальные ноты поплыли по стерильной гостиной, заставленной дизайнерской мебелью, и вдруг наполнили ее душой.

Женя слушал, закрыв глаза. В его лице появилось что-то от того, старого Жени.

– Черт… Вот бы и мне так. Научи, а? Серьезно.

– Серьезно? – Лео улыбнулся, закончив фразу. – Тогда первое правило: свой инструмент. Скрипач и его скрипка – как рыцарь и меч.

– Так купим! – воскликнул Женя, захмелев от коньяка и ностальгии. – Прямо сейчас! Так время позднее, ну да ничего купим с рук, настоящую, с историей!

Эта пьяная, безумная идея увлекла их. Уткнувшись в экран айпада, они листали «Авито». Объявление нашлось быстро: «Скрипка, новая, 10 тыс. руб. Недорого». Номер – московский, домашний. Женя, недолго думая, набрал.

Глава 4 Кража!

Людмила Плотникова,жена Александра, в старом, но чистом синем домашнем халате, только что развесила в ванной постиранное белье. В квартире пахло хлоркой и супом. Услышав звонок, она вытерла руки о фартук, поправила белые волосы рукой, взяла трубку.

– Алло?

– Здравствуйте, по объявлению о скрипке… – сказал мужской голос, слишком громкий и вежливый.

Через сорок минут в дверь позвонили. На пороге стояли двое: один – ее ровесник, в дорогом пальто, но с раскрасневшимся лицом и чуть заплетающимся языком; второй – иностранец (это было видно сразу), с виновато-растерянными глазами.

– Проходите, – неуверенно сказала Людмила, пропуская их в прихожую.

Она принесла современную скрипку 2004 года. . Лео взял ее, попробовал строить, покрутил колки.

– Она… неплохая для начала, – вежливо сказал он Жене.

В этот момент из ванной донесся резкий сигнал – отключается стиральная машина.

– Ой, простите, минутку! – всплеснула руками Людмила и побежала разбирать белье.

Лео и Женя остались в гостиной одни. Взгляд Лео блуждал по гостиной, квартира профессора сияла блеском картины, статуэтки и вдруг он увидел его. На серванте, между фотографией выпускного класса и вазой лежал деревянный футляр. Он был необыкновенной красоты. Темное дерево (орех?), покрытое тончайшей резьбой в виде виноградных лоз и маленьких, грустных ангелочков. Работа явно ручная, дореволюционная.

Сердце Лео забилось чаще. Он оглянулся. Из ванной доносился шум воды. Он, словно во сне, подошел и открыл защелку. Футляр открылся с тихим, бархатным щелчком.

Внутри, на бордовом, чуть выцветшем бархате, лежала скрипка. Но это была не просто скрипка.

...Это было видение. Форма, знакомая по альбомам и музеям: мощные, но изящные изгибы «дель Джезу». Лак не просто сиял – он горел изнутри глубоким, медово-янтарным светом, в котором играли тысячи мелких кракелюр, как морозные узоры на стекле. В полосе света от торшера, внутри левого эфа, блеснуло выжженное клеймо. Лео наклонился ближе, сердце заколотилось. Латинские буквы читались четко.

У него перехватило дыхание. Это невозможно. Гварнери 1725 года… в московской квартире? Миллионы евро, лежащие на серванте. Алкоголь, ностальгия, головокружительная удача и внезапный, дикий азарт сомкнулись в один безумный импульс. Мысли пронеслись вихрем.

Действия его были быстрыми, тихими и отточенными, будто он репетировал их всю жизнь. Почти не дыша, он взял «Гварнери» и поместил ее в расстегнутую куртку. Застегнул молнию. Из внутреннего кармана куртки он вытащил кожаный бумажник, достал пачку купюр – около тысячи евро – и положил ее на край серванта. Не как плату. Как нелепый, жалкий знак, чтобы заглушить первый, уже подступающий к горлу укол совести.

– Женя, пошли. Быстро, – его голос прозвучал хрипло и непривычно для собственных ушей.

Друг, уловивший панику, не стал спрашивать, положил скрипку на столик , ту которую дала ему женщина в халате. Они выскользнули из квартиры, как тени. На улице Лео поймал первую же свободную машину.

– Поехали, просто поезжайте, – бросил он водителю, и такси растворилось в вечернем потоке Москвы, увозя с собой украденную тайну.

Глава 5 Вина и совесть!

Утро впустило в спальню Жени холодный серый свет. Лео открыл глаза и на секунду не понял, где он. Потом память ударила его с такой силой, что он сел на кровати, схватившись за голову. Во рту был вкус пепла и позора.

– Я украл, – прошептал он в тишину. – Я, Леонардо Милонни, дипломат, украл. Как последний вор.

Он вскочил, нашел в гостиной свой чехол. Открыл его. Там была она. «Гварнери». При дневном свете она выглядела еще более невероятной, почти инопланетной в своей красоте. Но теперь эта красота жгла ему руки.

– Я должен вернуть её! Сейчас же! – Его голос сорвался на крик.

Женя, бледный, с трясущимися руками, вбежал в комнату в дорогом шелковом халате.

– Ты с ума сошёл?! Там уже наверняка полиция! Ты оставил деньги? Оставил! Значит, это была… сделка в состоянии аффекта! Возвращаться сейчас – это сесть. Или дипломатический скандал как минимум. Тебе это надо? Мне? – Глаза Жени были полны животного страха не за друга, а за последствия, за свою репутацию.

Но для Лео страх перед разоблачением был ничто по сравнению с грызущим чувством стыда. Он опустился на стул, закрыв лицо руками. В этот момент зазвонил его телефон. Италия. Жена, Элеонора.

– Лео, дорогой, как ты? – её голос был лучистым. – У Марии сегодня прорыв! Педагог сказал, что для конкурса в Сан-Ремо ей нужен инструмент… посерьезнее, да и скоро концерт у нее. Наш добряк уже не тянет сложные пассажи. Мы ищем, конечно, но…

Лео слушал, и его взгляд упал на открытый чехол. В его измученной похмельем и стыдом голове родилась искусительная, отравленная мысль.

В тот же день, используя дипломатический канал (синий конверт с печатью), он отправил скрипку в Рим как «личные вещи сотрудника посольства». На прощание он подарил Жене свою старую скрипку.

– Вот, учись, – сказал он с горькой улыбкой. – С ней ты будешь слышать меня. И помнить этот… вечер.

Женя взял инструмент молча, не смея поднять глаз.

Глава 6 Оценка!

Флоренция встретила Лео ласковым осенним солнцем. Но внутри у него была непроглядная тьма. Он не поехал домой, а направился в мастерскую своего шурина, Джузеппе Бертини, что на узкой улочке Ольтраarno

Мастерская Джузеппе была его храмом. Пахло сандалом, пчелиным воском и старыми книгами. Сам Джузеппе, мужчина лет пятидесяти с тонкими, нервными пальцами и глазами старой, умной лисы, сидел за столом, изучая через ювелирную лупу виолончельную подставку.

– Лео! С возвращением! – Он обнял зятя. – Что привез из России?

– Вот это, – без предисловий сказал Лео, положив на стол, застеленный зеленым сукном, футляр.

Джузеппе открыл его. Его профессиональное спокойствие исчезло в одно мгновение. Он вытащил скрипку, повертел, посмотрел на свет, поскреб ногтем лак у подставки, проверил клеймо. Молчал он долго, минут десять. Лео стоял, затаив дыхание.

– Интересно, – наконец произнес Джузеппе, откладывая лупу. Голос его был ровным, но в уголках губ играла тень чего-то не понятного.

– Это… Гварнери? – спросил Лео, уже боясь ответа.

– Хм, – Джузеппе сделал паузу, выбирая слова. – Видишь ли, в нашем мире есть оригиналы, а есть… рассказы. Эта скрипка – прекрасный оригинал.

– Ты хочешь сказать, это Гварнери?.

– Я хочу сказать, что это предмет высочайшего класса – поправил его Джузеппе. – Для знатока… – он многозначительно постучал ногтем по деке, – здесь есть та глубина, того «голоса», который рождается за три века. Но для коллекционера, который хочет красивую вещь с историей… за нее можно выручить очень неплохие деньги. Я знаю пару человек в Милане…

Продавай– резко перебил Лео.

Джузеппе поднял брови, потом медленно кивнул. План быстрой наживы . Конечно он соврал, сразу же догадался, что это подделка.

Лео унес скрипку домой на время , Джузеппе решит свои дела в Греции и займётся продажей скрипки, так он сказал. Лео нес в душе тяжелую смесь боли и стыда за свой поступок.

Дома ждала Мария, они обнялись.

-Папа, в футляре что скрипка. Можно посмотреть?

Когда девочка открыла футляр её глаза загорелись она взяла смычок и проиграла пару мелодий.

-Папочка ты лучший , это мне? Я только и мечтать могла о таком инструменте .

После долгой беседы, Лет сдался, он позвонил Джузеппе и сказал что сделка отменяется.

-Я натворил делов мне и разгребать.

Он нашел в телефоне номер по которому они звонили с Женей по поводу скрипки и набрал номер.

Глава 7 Деньги как искупление!

В Москве тем временем царило смятение. Людмила, обнаружив пропажу из футляра скрипки и деньги, сначала подумала, что мужики перепутали. Но когда Александр вернулся с работы и услышал историю, его охватил холодный ужас. Он тут же позвонил Алексею.

– Лёш! Ту скрипку… её украли! Но оставили тысячу евро.

– Спокойно, Саш, – усмехнулся в трубке Алексей. – Не украли, а выкупили за тысячу евро.

– Ну, значит, ценители попались. Хотя… пьяные ценители. Странно.

Прошла неделя нервного ожидания. И вдруг – звонок на домашний. Вежливый мужской голос с сильным итальянским акцентом пробивался сквозь плохую связь.

– Алло… Это Леонардо Милонни. Я… я звонил о скрипке. Ту, которую я взял… Это была ужасная ошибка. Я был пьян, я не понимал, что делаю. Я украл. Я хочу искупить вину. Пожалуйста, позвольте мне заплатить. Без огласки и полиции. Если ещё не поздно?

Люда, слушая эту сбивчивую, полную искренней муки исповедь, растерялась. Она ожидала , но не этого покаянного тона.

– Главное, что вы признаётесь, – сказала она наконец, сама удивляясь своей мягкости. – Деньги… те, что вы оставили, уже хорошо… .

В этот день, у нее были гости, подруги немного алкоголя.

– Нет! – голос в трубке прозвучал почти отчаянно. – Это невозможно. Я должен. Я заплачу. Скажите сколько?

Конечно Лео знал примерную цену скрипки, и ожидал ответа.

Люда молчала в непонимании, растерялась.

-Хорошо семнадцать миллионов это даже для меня неподемная сумма, я совершил глупость и буду платить за свои ошибки, я обещаю вам выплачивать по 500 тысяч в квартал, по другому не могу, мои финансы ограничены, за определенное время в годах естественно расплачусь с вами.

Людмила смогла только сглотнув слюну сказать.

-Угу.

Он положил трубку. А через три дня к ним домой приехал Маурицио друг Лео ,не зная о подробностях просто по просьбе друга передал пакет, в котором было 500 тысяч евро. Он молча вручил Людмиле плотный конверт из коричневой бумаги.

Когда конверт вскрыли и пересчитали пачки купюр, в квартире воцарилась гробовая тишина. Потом Алексей, примчавшийся на срочный звонок Саши, разразился диким хохотом.

– 500 тысяч! ЕВРО! Саш, ты понимаешь? Мы нашли курицу, несущую золотые яйца в виде пьяного итальянца Это же сказка!

-Я думала 500 тысяч рублей, вообще немного под шафе была , все как то в шутку думала, итальянец жжот, про семнадцать миллионов что-то нес, а тут.

Они пошли в самый дорогой ресторан, какой смогли найти. Алексей, в новой рубашке, купленной по дороге, кричал тосты: «За гениев авантюры!», «За щедрость потомков римских патрициев!». Александр же пил молча. Деньги были реальны. Они решали все его проблемы. Но радости не было. Была тяжесть. Конечно, потом он ,купил на эти деньги дачу для престарелой матери в Тверской области и настоящую, хорошую немецкую скрипку для племянницы-первокурсницы музыкального училища. Когда та взяла первые ноты, чистый, ясный, честный звук заполнил комнату. Этот звук ему понравился куда больше, чем мысли о краже или обмане. Деньги еще остались но удовольствия от них у Александра не было.

Глава 8 Пепел и истина!

В Италии Мария Милонни, девочка с длинными темными волосами и серьезными глазами цвета лесной озерной воды, влюбилась в скрипку с первого прикосновения. Она занималась в беседке в саду их виллы под Сиеной. Скрипка звучала… хорошо. Очень ровно, послушно. Но когда Мария играла сложные каденции Паганини, ей чудилось, что инструменту не хватает какого-то внутреннего огня, хрипоты, души. Она списывала это на свою неподготовленность.

Конкурсный концерт прошел в старинном зале театра. Мария играла на «Гварнери». Акустика зала облагородила звук, придала ему объем. Зрители аплодировали стоя. Лео, сидевший рядом с Элеонорой, сжимал ее руку, и на глаза ему навернулись слезы. Но были это слезы гордости или стыда, он и сам не знал.

После концерта, на семейном ужине в саду, Джузеппе подошел к Лео.

– Превосходно сыграла, – сказал он, прикуривая сигару. – Девочка – бриллиант. Жаль, что инструмент… не совсем оправа для такого бриллианта.

– Что ты хочешь сказать, Джузеппе? – Лео почувствовал, как сжимается желудок.

– Я провел небольшое… исследование, – тихо сказал шурин, отводя его в сторону, к оливковому дереву. – Метод углеродного анализа лака, спектрография древесины… Клеймо выжжено электроинструментом второй половины XX века. Лак – синтетический, с искусственными красителями. Дерево хорошее, но не кремонское, а, скорее всего, пост советское пространство.

Это работа, Лео. Блестящая, талантливая, но работа, Русская фабрика «Красный Октябрь», примерно 1920-е годы. Очень точная копия плюс умелая реставрация.

Лео замер. Все его муки, вся эта многонедельная агония совести – и всё из-за искусно выполненной копии? Он чувствовал себя не вором, а дураком, но с каким то облегчением в душе.

– Почему ты не сказал сразу? – спросил он глухо.

– Я дал тему подумать. А ты решил отдать её Марии. И я увидел, как ты мучаешься. Иногда ложь, в которую верят, становится… нужной правдой.

- Ты лжец Джузеппе.

Он схватил Джузеппе за грудки, но быстро отпустил его, слишком много народа.

Лео долго смотрел на огоньки глаз и как смеется его дочь. Потом выдохнул.

– Не говори ей. Никогда. Для неё она настоящая. А для меня… – он помолчал, – для меня она стоила 501 тысячи евро и нескольких лет жизни. Дороже любого Гварнери.

Мария обожала играть в старом садовом домике – бывшей летней кухне. Там была особая акустика, и пахло сушеными травами и старой древесиной. Она часто оставляла там скрипку на массивном дубовом столе.

В тот день был сильный ветер с грозой. Мария, увлеченная новым этюдом, играла до самого вечера. Потом ее позвала мать, и она, бросив смычок на ноты, убежала, забыв закрыть футляр.

Ночь накрыла Тоскану. В домике была старая проводка, которую давно собирались поменять. От ветра где-то отошел контакт, проскочила искра. Тлеющий провод коснулся сухой занавески из ситца. Огонь, сначала робкий, затем уверенный и жадный, начал лизать деревянные стены, перебрался на стол, обнял старый ковер.

Когда чадящий черный дым увидели из главного дома, было уже поздно. Огненный вихрь бушевал внутри, выбивая стекла раскаленным дыханием. Приехала пожарная, но спасать было уже нечего – только не дать огню перекинуться на оливы.

Лео и Элеонора крепко держали плачущую Марию, которая всхлипывала: «Скрипка… папа, скрипка там…»

Лео смотрел на пожираемое пламенем строение, и в его душе, странным образом, воцарялся покой. Он обнял дочь крепче.

– Это была всего лишь скрипка, аморе мио. Дерево и лак. Твой талант, твоя музыка – они не там. Они здесь. – И он приложил ее руку к ее же груди, где билось горячее, живое сердце.

На следующее утро, разгребая пепелище, они нашли обугленные остатки: железные струнодержатели, обломки грифа, кусок завитка. От изящного инструмента осталась лишь черная, легкая, как грех, зола.

ЭПИЛОГ: МОСКВА. РЕЗОНАНС

Прошло полгода. В театральном цехе по-прежнему пахло деревом и лаком. Александр Плотников в своем синем комбинезоне заканчивал работу над сложной резной ширмой для новой постановки «Вишневого сада». Его движения были уверенными и спокойными.

Дверь цеха скрипнула. Вошел Алексей Смотровский. На нем был тот же засаленный халат. В руках он держал старый, изящный смычок в футляре.

– Саш, глянь, что я у одного барахольщика выторговал! Француз, середина XIX века, нужна небольшая реставрация. Представляешь, если найти к нему корпус? Мы могли бы…

– Лёш, – мягко, но твердо перебил его Александр, не отрываясь от работы. – Хватит.

– Как это – хватит? Это же золотая жила!

– Жила кончилась, – Александр положил рубанок и выпрямился. – Знаешь, на те деньги… я маме дачу купил. Настоящую, деревянную, с печкой. И племяннице Машке скрипку – настоящую, хорошую. У неё теперь такой звук… чистый-чистый. Как колокольчик. И никто за него не мучается. Никто не платит сто тысяч евро, чтобы уснуть спокойно.

Он посмотрел в окно, на серое московское небо. Алексей молчал, переваривая слова. Потом фыркнул, но без злобы, а с каким-то усталым пониманием.

– Ладно, философ. Тогда давай просто выпьем. За… за честный звук.

Он достал из-под верстака плоскую фляжку с вишневой настойкой. Они налили по пластиковому стаканчику. Выпили молча, стоя среди стружек и готовых декораций. Снаружи доносился гул города, гудок автомобиля, чей-то смех. Обычная жизнь, в которой больше не было места гигантской, абсурдной лжи, оплаченной гигантским, абсурдным раскаянием.

Вот так вот, обычная Советская скрипка "Красный Октябрь", вдруг на какое то короткое время стала инструментом итальянского мастера Гварнери, и так же быстро превратилась в пепел, в этой истории.

А в далекой Тоскане юная Мария Милонни, играя на новой, современной, но очень хорошей скрипке, которую купил ей отец, разучивала новый концерт. И в ее игре уже не было прежней осторожности. Был полет. Был ее собственный, ни на что не похожий голос. И этот голос был единственной правдой во всей этой странной истории, начавшейся у московских мусорных баков.