Скриншоты оттуда. Возила

Глава 1

Первый – пошел! Струя кипятка обдала со всех сторон горсть растворимых кофейных гранул на дне чашки, кусочек сахара сдался последним. Держался-держался, а потом раз – и вмиг растаял, слившись с темно-коричневой жижой. Знал ведь, сладенький, что шансов нет у него никаких, а все равно сопротивлялся. Эх…

Сколько таких сахарных смертей привелось лицезреть за семь лет колонии Николаю Хромову, он и сам не знал. Прикинул как-то, что каждое утро на зоне он с неизменным постоянством бросал в железную кружку кусочек рафинада, значит в год выходило триста шестьдесят пять погибших кусочков, а за семь лет, соответственно, две тысячи с чем-то там…. Там этот ритуал помогал ему держаться, без него было ну никак. Терпеть и ждать было прям сахарным девизом.

И было что-то философское в том, как сахар молчаливо держится-держится до последнего, и все равно в конце концов сдается стихии кипятка, уходя в мир иной, в другое загробное состояние. Наверное, размышлял Николай, есть для таких вот кусочков-смертников свой особый сахарный рай, куда после кипяточной атаки устремляются души погибших на чайно-кофейном фронте белых кубиков. Смотрят потом сверху на своих собратьев, готовят им новые места в рафинадном раю. Неплохо там, наверное.

Времени на часах было только четыре утра, и до выезда на работу оставался еще целый час. Сжимая в озябших руках горячую чашку с бодрящим напитком, бывший зек Николай Хромов бездумно озирал вверенные ему окрестности.

Второй кусочек – пошел! Кто-кто, а Колька-возила, как называл его военный люд из пятой танковой бригады, вместе с которой уже пятый месяц он вел свой военно-полевой джихад, впервые за всю свою 43-летнюю жизнь чувствовал себя здесь на своем месте и в принципе был даже не против, чтобы война, ну как бы это сказать помягче, не кончалась, что ли…. Ну а что тут скажешь: платят ему здесь двадцать тысяч за смену, и таких смен в месяц бывает штук десять, а это значит, что двести штук ложатся в карман только так. Тратить тут на Украине бабки вообще не на что, разве что на сигареты да на пару бутылок водки в неделю. Кормят здесь за счет государства сносно – тюремные харчи и рядом не валялись. Порции большие, еду здесь, в отличие от зоны, никто и не думает отбирать, можно есть, нисколько не боясь того, что твоя миска покатится на пол от удара дубинкой охранника или обидевшегося на что-то туза-сокамерника. В тюрьме все хотели утвердить свой авторитет за его, Колькин, счет, а здесь, на войне – нет. И он это ценил, очень-очень ценил.

Несмотря на то, что практически каждый день кругом шли бои, рвались снаряды и гранаты, лязгали гусеницами и ревели плюющиеся черной гарью танки и бээмпэшки, утюжила окрестности фронтовая авиация и артиллерия, Николай чувствовал себя здесь почему-то абсолютно спокойно, как бывает. когда после долгих мытарств, скучной учебы в институте и череды обрыдлых мест работы ты наконец-то находишь что-то свое, занятие по душе, за которое еще и неплохо так доплачивают.

Как-то раз, купив незадолго до войны пачку зеленого чая, Колька-шакал нашел внутри упаковки небольшой красивый картонный квадратик, на котором в качестве бонуса была написана запавшая в душу цитата китайского философа Конфуция: «Найди себе работу по душе, и тебе не придется работать ни одного дня в своей жизни». Находясь здесь, в обстановке постоянного риска, он признавался сам себе, что не чувствует здесь усталости. Вообще не чувствует.

И было ощущение, приятное ощущение, что здесь он на своем месте, делает полезное и нужное дело, помогает своим, русским, таким же как он, даже еще моложе.

Просто им повезло меньше, чем ему.

Просто он жив, а они – уже нет.

Третий кусочек – пошел! Интересно, что даже снайпера, что по ту сторону огня сидят, его не трогали – они словно уважали то дело, которое он здесь на этой войне делает. Уважали и испытывали к Кольке почтительное отношение, ведь смерть – она везде смерть, переход в мир иной одинаков для всех, и неважно, за кого ты воюешь. Наверное, так примерно они и рассуждали, когда видели его в перекрестьях своих прицелов.

Свои, по нашу сторону, рассуждали почти так же. И иногда довольно эмоционально.

- Везет тебе, херувим, херушка ты наш живучий! – воскликнул недавно один майор-танкист, взвод которого на окраине села ожидал приказа о наступлении. – Я, блядь, тут людей теряю, бойцы мои как черти в железных коробках сидят и не знают когда в следующий раз свет божий увидят, а тебя, такого вот хорошего, все к херам берегут и вперед пропускают, мол, не бойся, не тронем тебя, работай, вывози ребят, что уж там!...

А недавно священник попался. Забавный дедок, он же православный батюшка, живущий в хибарке около в хлам разрушенного храма какого-то там Спаса… Посмотрел-посмотрел внимательно, а потом выразил свое забавное суждение:

- Видать, много грехов на тебе, раз смерть тебя видеть не желает.

Неделей ранее ракетный залп то ли наших, то ли ихних, накрыл церквушку, где служил старик, почти сровняв ее с землей. Однако престарелый батюшка по-прежнему продолжал служить свои панихиды на развалинах, как будто ничего и не произошло.

С ним Николай каждый раз при встрече выкуривал накоротке сигарету. Привозил в уазике-«буханке» сюда своих ребят на отпевание, и выкуривал. Оба молчали при этом. А что тут скажешь? Будучи христианином по убеждениям, он считал своим долгом после каждой смены, пока работал в этом районе, совершать «по-нашему, по-русски» последний православный обряд для лежащих в машине «двухсотых».

Да, повидать довелось за эти месяцы немало. И вот что странно: все время вспоминается одна немая картина. Непонятно каким образом оказавшаяся здесь, на поле, где кончается роща у деревни самая настоящая скрипка, с уцелевшими струнами, темно-коричневая такая, лакированная, живая…. И совсем не обгоревшая. Как раз на краю этой деревушки несколько недель назад бой был. Танки пошли вперед, артиллерия бабахала – жуть. Николай без работы в тот день не остался. Нескольких солдатиков подобрал, в уазик уложил, и к церкви повез. Чувствовал, что ни сегодня-завтра уже в другом месте придется работу свою делать, вперед все ушли, придется ему их догонять.

Не удержался Николай. Взял этот Богом хранимый инструмент с собой, с уважением положил в ящик под скамейкой авто. Скрипка, казалось ему, так и излучала какую-то сберегающую энергию. Талисманом сделал своим, в общем.

С тех пор и работу свою – искать на полях-перелесках погибших бойцов да бережно вывозить их на вечных покой – он выполнял спокойнее, более философски относясь и к жизни, и к смерти. Теперь он стал уверен, что доработает свой срок здесь до конца, а может еще и продлит контракт. Он уцелеет, это однозначно. Пули и снаряды – это для других. А он здесь находится по желанию свыше, может даже он и есть этот божественный замысел, исполнение его воли тут, на войне. Тела павших вывозить ведь это пожалуй святая задача, божественный промысел и дань Его величию.

Кусок четвертый – вперед! Наблюдая, как плавится в кофейном кипятке беленький кубик, Николай вспомнил недавнюю встречу с коллегой, только не нашим, а ихним, оттуда, с другой стороны поля. Такой же, как он, «собиратель», мужичок лет сорока, в бушлат с чужого плеча одетый – видать, снял с кого-то ростом больше него, с того, кому одежда эта больше уже не нужна. И тоже на уазике-«буханке» катался, тоже своих собирал по местам боевой славы. Машина стояла, заглохшая, прям посреди изрытого танковыми траками и разрывами снарядов поля, и сил чинить ее у водителя уже не осталось. Остановился Николай возле бедолаги: какое-то чутье подсказало, что нельзя просто взять и проехать мимо. Все-таки он хоть и с той стороны, а тоже свой долг выполняет, тоже тела ихних павших отвозит отсюда. Да и зла никому, в принципе, и не делает. Заглянул к нему в машину. Там руки-ноги виднелись из-под мешковины сверху накинутой. Понятно: работает человек, трудится, а тут незадача с движком вышла.

Ихний «возила» тоже, видать, понял, что к чему – свояк свояка видит издалека. Молча, без ненужных слов, кивнули друг другу, и угостил Колька своего украинского коллегу сигаретой. Закурили, безучастно глядя на покореженные боем остовы деревенских построек. А потом, в нарушение всех норм и уставов-запретов зацепил Коля его отказавшую тачку и покатили они вдвоем на одной сцепке километров пять прямо к ихним позициям. До сих пор улыбался Колян от этих воспоминаний. Там тоже люди с пониманием оказались. Ничего не сказали – да и зачем говорить-то – только бутылку водки-немировки незаметно ему на сиденье подбросили, пока трос развязывал.

Сахар закончился. Воспоминания тоже. Напевая полюбившийся на зоне мотивчик «Что ж ты, фраер, сдал назад….», Николай с рабочим настроем пошел к машине.