Сколько можно злить людей?

Глава 1

Жена попросила Семёна Аркадьевича сходить за хлебом. Маршрут до булочной был делом принципиальным — дороги имелось две. Одна, парадная: длинная, петляющая, с бетонными ступеньками в овраге, сделанными ещё в те благословенные времена, когда район только застраивали. Вторая — тропа народная, короткая, стихийная, прорезавшая пустырь между школой и панельной высоткой. Но вместо спуска там был крутой, глинистый откос. В сухую погоду гражданам приходилось по нему, образно выражаясь, скатываться. В мокрую приходилось скатываться уже в самом прямом, травматологическом смысле.

Ступеньки, конечно, нужно было сделать именно здесь. Но власти, как существа высшего порядка, благоустраивали те места, где людям бы и в голову не пришло ходить. Видимо, по непостижимой для простого ума логике генерального плана.

Возле опасного спуска Семён Аркадьевич столкнулся с двумя соседками. Те стояли, поджав губы, и смотрели на откос, как полководцы на неприступную крепость.

— Здравствуйте, Семён Аркадьевич! — запричитали они хором, едва завидев его. — Ну что же это делается-то?! Издеваются над нами, сил никаких нет! Они бы уж или ступеньки тут сделали, или забор поставили! Чтобы народ не злить!

Семён Аркадьевич вздохнул, кивая с той самой, усталой мудростью человека, который слышал эту фразу каждую среду и субботу на протяжении последних пяти лет. Он попытался было вставить что-то примирительное, мол, «всё будет», «добьёмся», но бабушки, уже не слушая его и глядя друг на друга, заходили на новый круг: «Сколько можно злить людей?!»

Домой Семён Аркадьевич вернулся злой и грязный. В руке он сжимал сплющенную буханку хлеба, которую почему-то не бросил даже в момент падения, инстинктивно прижав к груди. Жена, Марина, всплеснула руками, заметив и глину на новом плаще, и геометрию хлеба.

— Всё! — отрезал Семён Аркадьевич голосом, не терпящим возражений. — Сейчас я им устрою!

Марина ещё какое-то время порхала вокруг него с причитаниями:

— Сёма, ну может, не пойдёшь?.. Сёмочка, ну зачем нам лишние проблемы?.. Присядь, выдохни, не руби с плеча…

Но Семёна уже было не остановить. В нём проснулся тот самый древний дух противостояния маленького человека системе, который то дремлет годами, то вспыхивает пожаром. Он сунул жене сплющенный хлеб, сорвал с вешалки чистый плащ — на смену пострадавшему — и захлопнул дверь, оставив жену наедине с её причитаниями.

В ЖЭКе пахло советской номенклатурой и сыростью. В коридоре сидела уборщица с ведром и с философским спокойствием смотрела, как Семён Аркадьевич прорывается в приёмную. Прорвался. И в кабинете с дерматиновой дверью грянул гром.

— Сколько можно издеваться над людьми?! — кричал Семён Аркадьевич так, что стёкла в приёмной дребезжали. — Вы или ступеньки сделайте, или забор поставьте, чтобы людей не злить! Я буду жаловаться! В прокуратуру напишу! И в приёмную президента!

Семён знал старую житейскую мудрость: пугать надо обязательно двумя вещами, а ещё лучше тремя. Но третьего карающего органа он сгоряча не придумал, поэтому остановился на высокой ноте — на президенте. А затем написал заявление гневным, скачущим почерком и вышел, хлопнув дверью.

На следующий день на ушах стоял весь ЖЭК. Заявление Семёна Аркадьевича, где фигурировали и прокуратура, и президент, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Начальник ЖЭКа, грузный мужчина Арнольд Борисович, чьё лицо в спокойном состоянии напоминало застывший холодец, побагровел и орал так, что в коридоре замолчала даже уборщица.

— Вы! — тыкал он пальцем в подчинённых, столпившихся в кабинете. — Или ступеньки сделайте, или забор поставьте! — цитировал он Семёна Аркадьевича, подглядывая в заявление.

ЖЭК — организация серьёзная! Это вам не какая-нибудь шарашкина контора! За каждое направление отвечает свой отдел! И перепуганные начальники отделов, не сговариваясь, устроили разнос уже своим сотрудникам.

— Вам всё понятно?! — кричал начальник одного из отделов на своих подчинённых, стуча кулаком по столу. — Чтобы завтра же сделали! Сколько можно злить людей?!

— Поувольняю всех, если ещё хоть раз услышу про этот овраг! — вторил ему начальник другого отдела в соседней комнате, брызжа слюной. — Хватит злить людей!

Через неделю Семён Аркадьевич в очередной раз пошёл в магазин и не поверил своим глазам. Перед ним открылась картина, от которой на глаза навернулась скупая мужская слеза умиления. Там, где ещё вчера был глинистый склон, накатанный спинами, коленями и прочими местами падающих граждан, красовались новенькие бетонные ступеньки. И с одной стороны — металлические перила! Всё по уму. Всё для удобства граждан!

Вокруг уже собралась толпа: бабушки с авоськами, пара мужиков в трениках с оттянутыми коленками, молодые мамаши с колясками. Семёна Аркадьевича встречали как героя. Жали руку, хлопали по спине, благодарили горячо и искренне.

— Наконец-то справедливость! — гудела толпа, а одна бабулька приговаривала громче всех: — Слава богу! А то сколько уже можно злить людей?!

Окрылённый Семён Аркадьевич влетел домой.

— Марина, ты не поверишь! Ступеньки! Пойдём покажу! Ну что ты тянешь, одевайся!

— Сёма, — улыбалась жена, — ну куда ты торопишься на ночь глядя? Завтра вместе пойдём в магазин и покажешь.

Семён Аркадьевич не спал всю ночь, предвкушая момент триумфа. Ему снились перила и благодарные лица сограждан.

На следующий день Семён Аркадьевич с женой, принарядившись, как на парад, подошли к тому самому месту. И застыли.

Поперёк тропы, прямо перед началом чудесных бетонных ступенек, возвышался новый, сверкающий решётчатый забор. Прочный, высокий, с заострёнными пиками наверху. Перекрывающий путь наглухо. Забор уходил влево и вправо, намертво соединяя стену школы и стену высотки. Ступеньки были прекрасно видны, они манили, они были совсем рядом, но путь к ним был отрезан.

А вокруг стояла толпа и почему-то злилась.

Люди подходили к забору, хватались руками за холодные прутья, видели за ними ступеньки — и зверели.

— Издеваются! — кричал кто-то. — Вы посмотрите на это! Лестницу построили, а потом забором перекрыли! Они бы хоть забор убрали, или ступеньки демонтировали!

— Я тебе говорил вчера надо было идти! — буркнул Семён, глядя на этот архитектурный оксюморон. Плюнул. Развернулся. И молча побрёл домой.

На следующее утро Семён Аркадьевич снова шёл в ЖЭК. Он надвигался медленно, как грозовой фронт.

В приёмной, едва он открыл рот, на него замахали руками: мол, знаем-знаем, граждане уже были, всё доложили: «Люди подходят к забору, видят за ними ступеньки и звереют!» — цитировали ему утренние жалобы в ЖЭКе.

«Конечно звереют! — вторил Семён Аркадьевич. — Вы или забор уберите, или хотя бы ступеньки демонтируйте! Ну сколько можно так издеваться над людьми?!»

На следующий день к месту событий снова приехала техника. Рабочие взялись за отбойные молотки. Под радостный гул собравшихся бабушек они убрали… ступеньки.

Потому что — ну а сколько можно злить людей?!

Ступеньки рассыпались в щебень, на глазах только что ликовавших бабулек. Остался лишь перекопанный склон. И забор.

Через месяц Семён Аркадьевич в очередной раз шёл в магазин. Ноги сами повернули к высотке. В решётчатом заборе граждане уже выломали один прут, чтобы туда мог протиснуться взрослый человек с буханкой хлеба.

Семён Аркадьевич крякнул, выдохнул, протиснулся в щель и ловко скатился с пригорка вниз, по тому самому месту, где ещё недавно была лестница, а теперь снова глина.

И только бабушка, сидящая на детской площадке с внуком и наблюдавшая всё это со стороны, вздохнув, сказала:

— Господи… Ну сколько же можно злить людей?