Склад

Глава 1

Я проснулся с шумящей головой и, хромая, поплелся в ванную. Горячую воду отключили, холодная струя ударила мне в лицо, и я плотно сжал челюсти, чтобы не закричать. Все тело покрылось мурашками, зато сонливость как рукой сняло. Дрожа, я подошел к раковине, выдавил остатки пасты на щетку и сунул ее в рот. Из зеркала на меня смотрело ненавистное отражение. Каждый день уносил мою молодость, когда-то пылающий огонь в глазах пропал, а его место заняли тлеющие угли. Я сплюнул пену, прополоскал рот и звучно откашлялся. Благо в квартире кроме меня никого не было, последняя девушка ушла месяц назад. Она мечтала об амбициозном и сильном, а я ленивый и слабый, не знаю, почему она не разглядела этого изначально. Каждое утро я вливал в себя очень крепкий, горький кофе, от него сводило скулы, морщился лоб, а глаза превращались в две узкие щелки. Самое то перед очередным рабочим днем. Хотя нет. Для завершения ритуала требовалась еще сигарета. Каждый вечер я говорил себе, что брошу, но с наступлением нового дня находил множество оправданий своей тяги к никотину и вытаскивал из измятой пачки очередную раковую палочку. И это неудивительно, ведь я слабый, волевые решения оставьте для сильных, парящих где-то высоко, а мне и в болоте тепло.

Одна рубашка еще не высохла после стирки, а другой следовало бы отправиться в машинку. Я принюхался к ней: сойдет, если не стоять слишком близко. Закинул рюкзак на плечо, в нем трепыхался томик фэнтезийного романа про мужественных героев и прекрасных пышногрудых девиц, нуждающихся в спасении (почему фантасты так помешены на груди, как по мне, то самый сок в заднице), связка ключей, несколько зажигалок и бесчисленное множество бумажек, чеков и прочей макулатуры, бывшей когда-то прекрасными деревьями. Не думаю, что какой-нибудь раскидистый клен мечтал сгнить в моем портфеле, так и я не мечтал сгнить в тесной комнатушке без вентиляции, но у судьбы всегда свои планы.

На улице стоял жаркий июльский день. Я шел под солнцем и потел, но радовался теплу. За прошедшую зиму я так намерзся, что содрогался при мысли о снеге. Да и вообще, я люблю жару, особенно где-то на берегу моря, но последние несколько лет из Москвы не выбирался. Еще одна сигарета прыгнула ко мне в рот, так я готовил себя к самому увлекательному участку пути – метро. Вход в подземелье виднелся вдалеке, большая красная буква «М» притягивала к себе толпы, подобно лампе, облепленной мотыльками.

«И откуда вас столько нарожали?» – подумал я, выкинул бычок и слился с толпой.

Меня втолкнули в вагон, грудную клетку сдавило, и следующие двадцать минут я дышал лишь вполсилы. Мокрые от пота тела липли друг к другу. Передо мной на диванчике сидело трое непромытых трудовых мигрантов, они что-то обсуждали на своем языке и скалили почерневшие от кариеса зубы. Справа стояла бабка, с трудом держащаяся костлявой рукой за поручень, при каждой остановке она падала, и ее гнилостное дыхание било мне в нос. Никакого внимания на нее я не обращал, а просто молча стоял и смотрел в окно на мелькающие провода, которые подобно жирным лианам оплетали тоннели метро.

Поезд прибыл на станцию, и я вывалился из вагона весь мокрый, словно из душа. Толпа понеслась к переходу на другую ветку, я пробирался среди людей и чувствовал себя безмерно одиноким. Впереди на лестнице упал какой-то старик, кто-то наступил ему на руку. Неподвижное тело стало островком, который обтекал поток человеческих тел. Лишь маленькая девочка крикнула:

– Мама, смотри, там дяде плохо!

Но женщина одернула ее, строго сказав:

– У нас нет времени, если задержимся, то опоздаем.

А у меня вот время было, потому что на работу я уже опоздал. Я протиснулся сквозь людей и подошел к дежурной по станции. На меня смотрела толстая женщина с мутным взглядом, будто мир представлялся ей через пищевую пленку. Крупные капли пота висели на ее усах, как игрушки на елке.

– Там мужчине плохо.

– Чего?

– Мужчине плохо, говорю.

– Где?

– На лестнице.

– Поняла.

– Вы сделаете что-то?

– Я подумаю.

– Он может умереть.

– Ладно, пойду за ментами.

Я вновь влился в поток и оказался на лестнице. Старик все также лежал. «Я сделал все, что мог, старина» – подумал я. Больная нога давала о себе знать, и я морщился при подъеме на каждую ступеньку. Когда я взошел на последнюю, мое колено горело адским пламенем. Сил подняться пешком по эскалатору у меня уже не осталось, поэтому я встал в очередь, которая практически не двигалась из-за влезающих людей. Они делали вид, что будут подниматься, а затем вклинивались на свободную ступеньку. «С какой стати они считают себя лучше других?» – подумал я. На месте правительства я бы ловил всех вклинивающихся, после чего ставил на лоб клеймо «эгоист».

Не без труда я закончил переход и снова оказался в вагоне. Он был намного свободнее, я даже попытался сесть. Одной рукой я держался за поручень, а другой за колено и смачно кряхтел, подобно старому деду с радикулитом. Вы спросите: «Почему я не на больничном, если так страдаю?» А я отвечу: «Косоглазый хирург, который устроился скорее всего ради того, чтобы мять мужские яички на диспансеризации, только с десятого раза определил, что со мной не так, а потом направил в госпиталь». Там седой врач, похожий на Мерлина, долго причмокивал, заглядывал мне в глаза, щупал колено, потом опять причмокивал и назначил операцию через год, ибо очередь, а если не устраивает, то можно обратиться в частную клинику. А я уже говорил вам, что ленивый, так оказалось еще и жадный, потому что, узнав цену за операцию, решил, что год не такой большой срок.

Моя задница коснулась жесткой обивки сиденья, я отдышался, залез в рюкзак и достал книжку. Остаток пути я провел в сказочном мире, где добро побеждало зло, не было метро, и люди не погибали в офисах. Выбравшись на поверхность, я посмотрел на часы, три минуты как начался рабочий день, а идти мне минимум пятнадцать. Позвонил начальнику.

– Алло, – послышался голос в трубке.

– Доброе утро, Иван Иванович. Я опаздываю, минут через десять буду.

– А раньше не мог предупредить?

Раз не предупредил, значит не мог, так мне хотелось ответить. Но я выдавил лишь сдавленное:

– Угу.

– Ладно, давай шустрее.

В целом, Иван Иванович – неплохой мужик, но страдал гиперответсвенностью и дорожил своим местом. До него стул начальника занимал Николай Андреевич – законченная истеричка, сняли его по возрасту, и теперь он сидел рядом со мной, дорабатывал до предела или до сердечного приступа, тут не угадаешь.

Я стоял на пешеходном переходе и ждал бесконечный светофор, когда загорелся желтый, мимо меня пронесся грузовик, на котором было написано: «Мука». Я прочитал слово с ударением на первый слог и улыбнулся своей находчивости. Запиликал звуковой сигнал, зеленый человечек задергал конечностями, и я вместе с ним. Тротуар сузился из-за припаркованных электросамокатов и курьерских велосипедов, толпа вновь облепила меня, и я с трудом сдержал крик. Ненавижу идти и дышать кому-то в затылок. Поэтому несмотря на боль я ускорился и сумел обогнать человеческую массу.

Место моей работы расположилось неподалеку от синагоги. Каждый день я проходил мимо нее и удивлялся припаркованным рядом машинам. Я смотрел на то, как небритые кудрявые мужчины в шляпах вылезали чуть ли не из золотых иномарок, и начинал потихоньку задумываться, что Бог видимо существует. Иначе, кто мог дать этим людям столько всего, если они круглыми сутками молятся?

А вот у моего заведения все было гораздо проще: либо заколхоженный отечественный автопром, либо старье, либо то, что купили состоятельные жены, своим мужьям-иждивенцам с маленькой, но стабильной зарплатой. Я дернул за металлическую ручку, большая деревянная дверь, скрипя петлями, поддалась, и я шагнул во влажную прохладу. На меня уставились две пары глаз комендантов, их опухшие лица говорили о том, что ночное дежурство прошло удачно, и теперь пустая бутылка водки стоит где-нибудь под столом. Я порылся в рюкзаке и извлек пропуск. Один из комендантов встал и выставил перед собой руку.

– Будьте добры.

Он пристально вгляделся в фотографию на заламинированной карточке, а потом перевел взгляд на меня. То ли у него в глазах двоилось, то ли память отшибло, раз не узнал человека, проходящего перед ним утром и вечером пять дней в неделю.

– Проходите.

Я натянуто улыбнулся и подошел к шкафчикам, куда каждый ответственный сотрудник нашего НИИ должен убирать телефон. Ведь враг не дремлет и может подслушать разговоры про рыбалку, баб и машины. Мой кабинет располагался на пятом этаже, а лифта у нас не существовало. Я выдохнул, смахнул пот со лба и приступил к подъему по лестнице, проклиная все на свете.

Кабинет представлял из себя большую комнату, поделенную на три поменьше. Первая располагалась при входе и отводилась начальнику. Дверь была открыта, и я увидел Ивана Ивановича. Его тяжелые, красные от недосыпа глаза оторвались от монитора и встретились с моими.

– Доброе утро, Иван Иванович.

– Ты опять забыл во сколько начинается рабочий день?

– Виноват, проспал.

– Еще раз такое повторится, и мне придется объявить тебе выговор.

Я понимающе закивал, но на самом деле угроза не произвела на меня никакого впечатления. Ничто во круг меня ни радовало, ни пугало, даже если бы с выговором у меня забрали треть жизни. Вторая комната была самой большой и походила на свинарник из-за разбросанной техники и коробок. В ней располагалось пять сотрудников. Первым мне встретился Травкин – молодой человек тридцати лет отроду, уверенный в своей неотразимости и гениальности, несмотря на свисающий живот, небольшой холмик зарождающегося горба и неумение выговаривать слова больше четырех слогов. Лицом он походил на гиену, которую мучал геморрой, а смехом на старую скрипучую дверь. Главной целью в его жизни было донимать других людей и превозноситься над ними.

– Здорово, хромоногий, попугая оставил на своем корабле?

Эту шутку он придумал еще месяц назад и повторял с завидной периодичностью, каждый раз заливаясь хохотом.

– Я оставил его там же, где и ты Эсмеральду.

Брови Травкина сползли к переносице, его единственная извилина заискрила, стараясь понять, что сейчас прозвучало: оскорбление или нет. Я не дождался завершения его мыслительного процесса и пошел здороваться с остальными коллегами. Рядом сидел Кожедуб, ровесник Травкина, он попал на работу также, как и я – по глупости. И теперь, потеряв огонь жизни, тихо сидел за столом и целыми днями слушал бесконечные истории Травкина. Потом я поздоровался с Гореловым, он был отцом троих детей, и судя по внешнему виду, вся его жизненная энергия ушла в семя. На его столе лежал мотоциклетный шлем. Дорога от дома до работы и обратно стала его единственной отдушиной. Я думаю, что он просто хотел попасть под какой-нибудь грузовик. Следом моя кисть легла в шершавую ладонь Твердкова, который хромал еще больше, чем я. Он относился к тем людям, которым речь без мата доставляла страдания, а еще он ненавидел весь мир и в первую очередь себя, от того старался как можно быстрее сократить жизненную дистанцию алкоголем. Последнее кресло пустовало, потому что Петров, также как и я, опоздал и только-только появился, заслонив собой дверной проем. Не мужчина, а один огромный кусок мяса. Мне он нравился сильнее остальных обитателей большой комнаты, наверное, за его хорошее настроение. Хотя я знал, что вечерами он убивается горем и тоской по дочерям, оставшимся с первой женой. Два раза он уезжал в дурку, думаю, что когда-то уеду с ним вместе.

Я прошел в третью комнату к своему столу и увидел на нем гору ржавого хлама, вокруг которого плясал Николай Андреевич.

– Кто это к нам пожаловал? Мы вас уже заждались.

Я протянул руку.

– Что это на моем столе?

– Да я тут нашел множество интересных вещичек.

Что означало «украл со склада или еще откуда-то списанную технику». Мне было страшно представить сколько всего он расхитил за тридцать пять лет неустанной работы.

Напротив меня сидел мой одногруппник Игорь, который во время учебы перекатывался с двойки на тройки, но сейчас, благодаря своей услужливости, стал всеобщим любимцем. За ним располагался стол Виктора – бывшего военного. Он постоянно рассказывал, как в академии из него делали суперсолдата, настоящего Рэмбо, чтобы теперь он мог отважно носить папку с бумагами с одного этажа на другой и мужественно поднимать кружку с чаем. Последним в нашей компании был Руслан, который пребывал на больничном чаще, чем на рабочем месте. Но всем было известно, что он ведет небольшой бизнес, записанный на жену и там ему было гораздо интереснее, чем с нами. И сегодня его стул пустовал.

Я упал в свое кресло, которое добыл непосильным трудом и очень этим гордился. Все наше финансирование шло на высокие малопонятные цели, поэтому сотрудники довольствовались мебелью, произведенной в стране, которой уже больше тридцати лет не существовало. Нога разболелась не на шутку, и я растирал колено, чтобы хоть как-то ее успокоить. Николай Андреевич внимательно наблюдал за мной.

– Антон Викторович, вам нужно лучше следить за здоровьем, знаете ли, очень опасно запускать болячки, у меня у зятя так было…

Из его рта, обрамленного седыми усами, полился нескончаемый поток словесного поноса. Я тер колено и ждал, когда он заткнется, а он все говорил и говорил.

– Вы уберете это говно с моего стола?

Николай Андреевич удивленно крякнул от того, что я его перебил. Он ведь старше, но в моих глазах авторитет человека пропорционален его поступкам, а не годам жизни. Деревья в лесу по три сотни лет растут, и это не мешает людям пускать их на туалетную бумагу.

– Антон Викторович, это не говно, а сложные технические устройства.

– Ну вот и уберите это сложное техническое говно с моего стола.

Он с недовольным лицом поднялся и сгреб все железки в коробку.

– Теперь вы довольны, Антон Викторович?

Да, я был доволен, но не сказал ему об этом, потому что уже отвернулся. Я заметил, что большинство сотрудников после нескольких лет службы начинали болеть, а здоровыми оставались только Николай Андреевич и Травкин. Не знаю с чем это связано, но раньше я считал энергетических вампиров бредом, а теперь уже крепко задумывался.

Все рабочие задачи на ближайшее время я уже выполнил, теперь предстояло пережить девять часов скуки и страданий, разбавленных небольшим проблеском жизни в виде обеда. Я достал книгу и уселся поудобнее, стул подо мной жалобно скрипнул. Вокруг все суетились, кричали, смеялись, ходили курить, но не работали, а я летел на драконе со святым паладином. Спустя два часа мой желудок заурчал, как умирающий кит. Николай Андреевич отвлекся от раскладывания пасьянса на ноутбуке.

– Антон Викторович, вы кушать хотите. Вот, держите, у меня есть немного сушеного имбиря. Очень вкусно и питательно, сразу забудете о голоде.

Я знал, что из его рук ничего брать нельзя, но при виде еды рот наполнился слюной. Мои пальцы сжали желтую пластинку. Николай Андреевич пристально следил за тем, как я подношу яство ко рту. Как только имбирь коснулся моего языка, отвратительный вкус вместе со жжением наполнили ротовую полость. Вероятно, это был необычный сушеный имбирь, а может быть он был просрочен, а может и то и другое вместе. Я выплюнул гадость и издал несколько хрипов, став похожим на кота, подавившегося шерстью. Николай Андреевич расхохотался как младенец, его глаза просияли. Мой желудок сдавил спазм, и о голоде я действительно забыл.

– Антон Викторович, видимо вы не приучены к полезной еде.

Встать бы и двинуть ему в переносицу, да так, чтобы нос на щеку уехал. Но я слабый, а еще и трусливый, поэтому ничего не сделал. Только тихо сказал:

– Гандон.

– Что?

– Я ничего не говорил, Николай Андреевич. Пожилых людей часто подводит слух.

Виктор, проходивший рядом, рассмеялся. Издалека наша комната походила скорее на гогочущий зверинец, чем на коллектив людей с высшим образованием. Я вытер рот рукавом, выпил воды, омерзительное послевкусие начало проходить. Игорь вскочил с места и посмотрел на часы.

– Пора идти занимать очередь в столовку.

– Так рано еще.

– Зато все самое вкусное заберем.

Под этим он имел в виду, что ему точно достанется дешевый салат и бюджетное второе. Он относился к классу людей, экономящих сто рублей на обеде, но просаживающих вечером в баре по несколько тысяч, ибо жизнь тяжела.

– Ну пойдем.

За нами проследовал почти весь отдел. Мы столпились у металлической двери. Люди – обыкновенные животные, только с раздутым самомнением. Чем мы отличались сейчас от свиней, хрюкающих у пустого корыта в ожидании помоев. Видимо тем, что на нас рубашки. К слову, как бы рано Игорь не собирался в столовую, он никогда не мог обогнать женщину с примечательными усами и безжизненным взглядом. Каждый день на протяжении многих лет она приходила к металлической двери и дергала ручку, зная, что замок закрыт. А когда дверь отворялась, она влетала внутрь и хватала поднос.

Я набрал несколько тарелок пресной водянистой пищи и сел за общий стол. Каждый день мои дорогие коллеги обсуждали одно и то же, каждый день давали друг другу одинаковые советы, звучали одинаковые шутки, и так проходил год за годом. Если Ад существует, то я уже знал, что для меня уготовано.

– Пойдешь курить?

Я задумался, с одной стороны легкие уже просили, чтобы их испортили еще чуть-чуть, а с другой больное колено только начало успокаиваться.

– Нет, попозже выйду.

– Как знаешь.

Я вновь очутился в своем кресле, кровь отлила от головы к желудку, и сон навалился на меня. Сил сопротивляться ему у меня не осталось. Голова упала на плечо, и веки сомкнулись. Последнее время хорошо я себя чувствовал только в короткие эпизоды сна, в остальном трясина печали поглощала меня все глубже и глубже. Мир вокруг сходил с ума, и я старался не отставать от него. Голос Петрова вероломно нарушил мое забвение.

– Давай вставай.

Я замычал.

– Вставай я тебе говорю.

– Зачем?

– На складе нужно помочь.

От слова «склад» у меня уже выработался рвотный рефлекс. Почти каждую неделю мы возимся там, переставляем коробки с места на место, словно они могут пропасть, как в тетрисе.

– У меня нога болит.

– Не волнует, все идем. Завтра должна комиссия приехать, поэтому все говно нужно вытащить и списать.

– Ладно, сейчас приду.

– Халат надевай и вместе пошли, а то опять уснешь.

Не сработала моя гениальная уловка. Я поднялся, достал из тумбочки грязный синий халат и натянул его на себя. Он вонял машинным маслом, потом, пролитым алкоголем и затхлостью, то есть впитал в себя все запахи нашего здания.

Склад находился на другом этаже, а, как я уже упоминал, лифты на работе отсутствовали. Все тяжелые железки переносились руками сотрудников. Мне казалось, что я уже мог с легкостью защитить докторскую по такелажным работам. Внутри склада жара стояла, как в пустыне, а то и похлеще. Подоконник завалили разным хламом, и окно открывалось всего на пару сантиметров. Мужики стояли, потели и ждали указаний Петрова, который пока сам не представлял, что нужно сделать. Я оглянулся.

– А где Травкин и Николай Андреевич?

– Они бумаги в отдел кадров понесли.

Почему-то я был совершенно не удивлен. Петров открыл папку и достал несколько листов бумаги.

– Давайте пойдем по списку: все, что нужно оставляем, остальное в коридор, а потом разберем и на помойку.

Мы принялись за дело. Мои ослабшие ото сна конечности плохо слушались, пару раз мне до крови прищемили палец. Коробки безжалостно раскидывались, переворачивались и вскрывались. Чего в них только не было. Я бы не удивился, найди мы парочку вибраторов. За одним из сейфов лежал большой черный кейс. Твердков схватился за него.

– Да ладно, мля, это же эндоскоп, ептеть. Эта штука стоит, мля, целое состояние.

Петров посмотрел на кейс.

– Номер какой у него?

Твердков озвучил длинную последовательность цифр. Петров порылся в бумажках.

– Он списан, на уничтожение.

– Но как так, мля. Он же новый, ептеть.

В голосе Твердкова была неподдельная жалость и разочарование. Впервые я увидел в нем подобные чувства. Он аккуратно положил кейс у двери. Я потерял счет времени, но, когда мы вернулись в кабинет, был приятно удивлен. Часы показывали пять вечера. Оказывается, что если активно работать, то время не тянется, как смола. Все списанное сложили в большой комнате. Я представил, какая эрекция случится у Николая Андреевича при виде этой кучи. И только кейс лежал на столе у Твердкова. Все собрались вокруг него, в том числе и я. Твердков почти с любовью отодвинул защелки и открыл крышку. Внутри покоилось сложное устройство со множеством кнопок. Твердков нежно погладил его. Он чувствовал себя родным с ним. Старый, никому не нужный эндоскоп – вершина инженерной мысли – создавался для важных задач, а не для того, чтобы сгнить на душном складе. Так и не исполнив своего предназначения.

Как и все мы.

В тот вечер я пришел домой, упал на кровать и заплакал. Сон подкрался ко мне незаметно. С утра я проснулся с шумящей головой и, хромая, поплелся в ванную.