Сказки.вру

Глава 1. Каменное сердце или Люблю!

Вчера опять нашла камешек в виде сердечка. Как всегда, прямо под ногами, на обочине дороги. Это уже третье, если не ошибаюсь. Неказистое, ненарядное, шершавенькое. Но такое милое. Не знаю пока, зачем они мне попадаются, но подбираю я эти симпатичные камешки. Просто не могу не приютить. В одежде всегда лежит в одном из кармашков какой-нибудь представитель этого каменного племени. Сунешь руку в карман - а там это вот гладкое или не очень, одно или два... чуда.

И вот и думаю: это Мир мне так намекает, что у меня сердце каменное, или совсем даже наоборот - просто в любви признаётся?

Я тебя тоже очень люблю, родной...

Глава 2 Белые латы, чёрная кровь

- Ну вот почему они всегда нападают первыми?! Не мы на них – а всегда они на нас! – кряхтя, Шарль аккуратно опустил на пол неподъёмно-тяжёлое тело в помятых латах, разогнулся и требовательно, в упор, глянул на Целителя, помогать которому переносить раненых и погибших выпало сегодня ему. Кому и знать все ответы, как не стоящему в стороне, над боем…

Целитель тоже распрямился и встретил испытующий взгляд молодого воина спокойно, с непроницаемым лицом.

- Давай-ка пошевелимся, братец. А то работы у нас… Сегодня-то ещё что, одни только люди пали, а вот в прошлой битве кто-то умудрился коней убить, так их тоже пришлось затаскивать в Храм, ты и не представляешь, как мы опять намаялись… А не приведи Стратег, слонов кто завалит… – и, вздохнув в ответ на упрямый взгляд пехотинца, пообещал: – После все вопросы, солдат, после…

Непримиримо шевельнув бровями, Шарль временно уступил. Работы было действительно много, сегодняшний бой обернулся стремительным и безжалостным блиц-кригом, и воины с поля брани так и сыпались… Как с одной стороны, так и с другой. Вот они, лежат вповалку: белые латы, чёрная кровь, чёрные латы, белая кровь… Все вместе, равно подвластные высшей Воле, равно подверженные боевому безумию, когда, согревая даже сквозь шлемы и латы, Его воля нисходит на каждого воина, неважно – простого ли Пешца или благородного Всадника, владетельного Князя или, по упорно бродящим у походных костров слухам, самого Короля… – все равны перед этим дивным мигом, придающим смысл всему их существованию и оправдывающим горечь любых потерь... У Шарля даже сейчас, при одном лишь воспоминании, сладко ёкнуло в груди и всё тело моментально встрепенулось, как боевой конь при звуках горна… Встретив понимающий взгляд Целителя, Шарль смутился и одёрнул себя, напомнив: сейчас следует позаботиться о раненых и павших, мечты – потом. И с удвоенным прилежанием употребил остатки боевого задора на переноску тел.

Ибо в этом и заключалась вся помощь, которую он мог им оказать: собрать всех, кому не повезло, в тёмных глубинах подземного Храма, и уложить на ровном каменном полу… Несмотря на запарку, он старался делать это со всем возможным уважением, укладывая благолепно, расправляя члены… Хотя и ловил краем глаза насмешливые взгляды Целителя. Ну да, по слухам, для павших главное – оказаться в этом Храме сразу после боя, и неважно, в каком виде, не говоря уже о позе. Всё равно потом случится полночь, а затем – то чудо, ради которого тела сюда и складывают: исцелятся все, даже смертельные, раны, срастутся отрубленные конечности, расправятся вмятины и повреждения на доспехах… И к утру на чёрно-белых плитах каменного пола не останется даже следов крови, воины окажутся крепко спящими, и только нанесённые волочением тяжёлых тел рунные письмена бесчисленных царапин пополнятся свежими росчерками. Те, кто был мёртв, очнутся чуть позже и совершенно без памяти… Которая, однако, вернётся, едва Его воля вновь снизойдёт на воина…

…Последнего Шарль с Целителем едва допёрли. И сгрузили массивное тело уже несколько небрежно – латы увесисто брякнули. Утомлённый, Шарль – всего лишь на минутку, дух перевести – присел рядом…

И, конечно, уснул. Мудрый Целитель поправил его пораненную руку, подсунул под голову свёрнутый шарф… Отечески поерошил коротко стриженую макушку… Вздохнул... и начал Службу. Устал-не устал, а вознести благодарственную Молитву и испросить Чуда для павших – его святая обязанность…

Шарль проснулся затемно. В Храме стояла тишина, в коей лишь лёгко потрескивали фитили длинных свечей на алтаре да сухим шорохом разносилось некое шелестящее бормотание и… – ага, еле слышное дыхание спящих. Да, уже спящих, а не мёртвых, несмотря на то, что полночь пробила едва-едва – кажется, отзвук последнего удара ещё плывёт в прохладном воздухе подземелья… Неудивительно, что свечи совсем не успели оплавиться.

«Первый я, значит», – сообразил Шарль. Поискал глазами – перед алтарём горбилась коленопреклонённая сухопарая фигурка в серой сутане Целителя: он правил Службу… Не впервые проснувшись в Храме, Шарль, тем не менее, Службы никогда не слышал. Всегда доставалось в бою так, что просыпался в числе последних… Благоговейно вслушавшись, он, однако, не расслышал ни слова. Но продолжал прислушиваться… Пока не почувствовал, как что-то изнутри будто подталкивает его: вставай… иди…

Он и сам не заметил, как оказался на коленях рядом с Целителем. Тот только покосился и, не прерывая Молитвы, кивнул одобрительно. А дальше Шарль опять забылся…

Очнулся от тепла на плече, необъяснимо проникшего сквозь доспех. Вздрогнув, испуганно вскинулся – неужто заснул в строю?! – но нет, это всего лишь Целитель разбудил его и поманил за собой. Вслед за ним Шарль поднялся по лестнице, с удовольствием глотнул свежего ветра, потянулся... День обещал быть добрым…

Он радостно дышал всей грудью и жмурился на розовеющий край неба, пока старик не подтолкнул его в бок и не потянул присесть рядом, на каменной скамье, где уже стояла накрытая серым полотном корзина.

- Давай-ка позавтракаем, чем Стратег послал, – и, присовокупив внушительный ломоть хлеба, Целитель сунул в руки Шарлю большую кружку чего-то горячего и аппетитно пахнущего – желудок у парня обрадовался раньше, чем он сообразил, а чем это его потчуют, и хлеб набился в рот будто сам собой.

- …Аахииооо… - выдал он, усиленно жуя и благодарно кивая.

Старик усмехнулся и кивнул в ответ, неспешно прихлёбывая из своей кружки.

- Никогда не просыпался таким голодным, – смог, наконец, членораздельно сказать юный пехотинец.

Целитель опять кивнул и пояснил:

- Это потому, что ты никогда прежде не помогал Служить.

Шарль перестал жевать.

- Я помогал?!

- А кто, еле очухавшись, рядом встал?

- Да я ж разве ж… – Шарль не нашёл слов. Да и некогда ему было – еда быстро покидала недра объёмистой корзины, перебираясь в недра его желудка. То и другое казалось бездонным… Желудок в этом состязании сдался, однако, первым. Благопристойно прикрыв рот, Шарль сдержанно рыгнул. Искоса глянул на старца, привалившегося к стене. Тот в ответ приоткрыл один глаз, и снова зажмурился. «Не заснул бы старый», – обеспокоенно заёрзал Шарль, звякнув чернёными пластинами доспеха. У него на старика ещё были планы.

- Потому, что они – альбийцы, – усмехнувшись, обронил вдруг Целитель.

- Э… чего?! – осторожно изумился Шарль, вглядываясь в движение смешливых морщинок на его лице.

- Они всегда нападают первыми, потому что такова Традиция. Обычай, освящённый веками, - продолжал старик, не открывая глаз. – И посольства засылают первыми тоже они. Я же обещал тебе ответить?

- Ну…

- Баранки гну… И ответил. Ещё вопросы есть?

- А… правда, что у Короля Альбии не Королева, а Принц-консорт? – зачем-то ляпнул Шарль и сам удивился. И прикусил язычок.

Целитель аж хрюкнул. Открыл глаза:

- Это всё, что тебя интересует?! Ладно, отвечу, если поклянёшься, что это последний твой дурацкий вопрос на сегодня… – дождался кивка и ответил: – Это правда, потому что у предыдущего Короля Альбии не было сыновей, и сейчас на Белом Троне восседает не Король, а Королева Альбина, и в супругах у неё Принц-Консорт, – старик поднялся: – Ну, у меня куча дел. А ты тут посиди ещё. Присмотри за спящими…

И остался молодой воин в одиночестве сидеть да подрёмывать на солнышке, коря себя за глупость… Вот что за демон дёрнул за язык – на кой ему сдался этот Консорт?! Ведь совсем не о том хотел спросить… А о том, что давно мучает…

Над головой, обдавая ветром, захлопали огромные крылья, а потом по камню скрежетнули здоровенные когти, отчего сверху посыпалась каменная крошка, и ехидный голос вопросил:

- Что, сидишь, недотёпа? Наслаждаешься?

- Сижу, – насторожённо ответил Шарль, на всякий случай подобрав ноги под себя и наполовину вытянув меч из ножен.

- Да сдался ты мне, – насмешливо успокоил голос. – Расслабься. Наслаждайся дальше.

Однако расслабиться в присутствии такого гиганта как-то не получалось. Тем более, что сидел тот против света, и Шарлю никак не удавалось его рассмотреть. Ясно было одно: это кто-то ну о-очень большой. ОЧЕНЬ. Такой большой, что каменная кладка его едва держит… Не обвалился бы подвал…

- Чем наслаждаться-то? – напряжённо ответствовал парень, тиская рукоять меча. – Прилетел, расселся… камнем вон обсыпал…

- О, ну извини. Кладка у вас тут старая совсем, рыхлая. Но я ненадолго. Развалиться точно не успеет, – утешил он. – Посижу и дальше в путь. Мир, знаешь ли, велик и прекрасен, хочется же всё посмотреть, пока молод, пока семьёй да обязанностями не оброс… Судьбу свою выбрать… Это ж только вы, мелкие да бескрылые, можете всю жизнь сидеть на одном месте, да ещё и радоваться этому. Бедолаги…

Шарль уже успокоился и оставил меч в покое – ясно было, что крылатый гигант не намерен его сожрать. Во всяком случае, не прямо сейчас. Да и вряд ли, в случае чего, этот меч сильно бы Шарлю против такой махины помог… Так что латник сделал так, как ему и советовали: уселся поудобнее, вытянул ноги, расслабился… положив, однако, клинок на колени… и с любопытством спросил:

- А что, тебе оттуда, сверху, и правда много видно?

- Спрашиваешь! – хмыкнул крылатый. – Ты и не представляешь, сколько всего я уже видел, как удивителен и разнообразен мир… Не всегда ласков и добр, это да, но какой же он разный! Тебе и во сне сотой доли не приснится. Ты сны-то вообще видишь? – вдруг спросил он подозрительно, склонив к юноше увенчанную хохолком голову на длинной шее так стремительно, что тот снова схватился за меч… Но взглянул в огромный любопытный глаз, в котором отразился весь, с ног до головы, и не увидел в его золотисто-зелёной глубине ни капли агрессии, а только одну неуёмную щенячью жизнерадостность. И, опять расслабившись, осмелился даже оттолкнуть от себя клювастую голову, поморщившись от жаркого выдоха гиганта.

- Если б не эти сны, – вздохнул Шарль. – Жизнь была бы намного проще…

- А что тебе снится? – гигант повернул голову, с интересом взглянув на латника другим глазом – оказавшимся лазурно-голубым.

- Кабы я знал… – понурился тот. – Что-то такое… яркое… красивое… весёлое… а проснусь – почти ничего не помню, только щемит вот тут… – он прижал к груди руку и внезапно для себя самого признался: - Иной раз просыпаюсь, стыдно сказать, в слезах… Перед ребятами неловко…

- Не врёшь… – подтвердил крылатый. – Я всегда вижу ложь. У нас это в роду.

Гигант неожиданно издал нежную, серебристую трель, закончившуюся звонким щелчком, и сказал почти ласково:

- Это тебе несбывшееся снится. Другие судьбы, другие жизни. Оно мучительно… Да – сладко… но - мучительно… И ведь никаких шансов изменить что-то у тебя, парень, уж извини – нет. Разве что… – задумался крылатый…

- Что?! – вскинулся Шарль, чувствуя, как больно зашлось вдруг сердце, обнесло на миг голову.

- Видишь ли, это слишком серьёзно. Как бы ни терзали тебя сны, мальчик, ты ведь здесь на своём месте. И, может быть, не осознавая этого – здесь ты вполне счастлив. А я был не совсем прав, издеваясь над тобой, прости. Ибо у каждого в жизни есть своя дорога, своя роль, которую никто за него не сыграет. И выдерни его из канвы – ткань, может, и не поползёт, не распадётся вся картина, но перекосить её может здорово… Так понятней?

- Понятно, – кивнул Шарль, чувствуя, как пересохло во рту. – Но…

- …ты всё равно хочешь попробовать, да? – голос гиганта стал печальным.

Кивнув, Шарль испугался, что гигант не заметит его жеста, не поймёт выраженного согласия, и закричал:

- Да! Меня никогда никто не спрашивал, хочу ли я жить так, как живу! Я только и знаю – сражаться, убивать и – умирать, умирать, умирать… Да, я хочу!! Сделать что-нибудь!… Хотя бы попытаться! Изменить! Чтобы потом… потом… Не жалеть, что не сделал!!!

Гигант молчал, замерев на своём неудобном насесте, и казался теперь частью каменного здания, ещё одной из его статуй. Он молчал так долго, что Шарль бы умер, не заговори тот:

- Что ж. Сделать и потом пожалеть, это всё-таки лучше, чем не сделать – и вечно сожалеть, что упустил шанс. Ты, правда, вряд ли осознаёшь, о чём просишь…

- Я всё понимаю!.. – начал Шарль, но гигант его прервал:

- Нет. Не понимаешь. Но я сам виноват, что вмешался в твою жизнь, и теперь обязан помочь тебе. Скорее всего, ты не раз об этом пожалеешь, но – я тебя предупредил.

Шарль от предчувствия невероятного ощутил почти тот же восторг на грани обморока, который нисходил на него всякий раз в начале каждого боя… Только вместо благодатного тепла, расходящегося от затылка, по всему телу разбегался теперь леденящий, кусачий озноб, сжимавший грудь и почти отключавший сознание…

Поднялся целый ураган, воздух взвился вокруг, подняв пыль и мелкий мусор – это гигант снялся со своего места на стене и оказался перед Шарлем, заслонив весь мир своим неопределённо-радужным телом, горячим и сияющим… Перед глазами оказалась туго натянутая переливчатая плоскость, и голос крылатого гиганта привёл Шарля в чувство, с надеждой спросив:

- Передумал? Это было бы самым лучшим выходом для нас обоих.

- Нет-нет! – испуганно затряс головой Шарль. И ещё раз подтвердил: - Нет! Я… просто не понимаю, что должен делать… признался он сконфуженно.

Гигант издал ещё одну серебристую трель, закончив целой серией щелчков, потом засмеялся вполне по-человечески:

- Ох, прости, конечно же, ты не понял… Забирайся по крылу, мелкий мой друг. И просто держись за что удобнее.

Шарль осторожно ступил на тугую радужную плоскость крыла, сделал шаг, другой…

- Смелее, – со смешком подбодрил голос гиганта. – Оно не порвётся. Мои крылья – штука, знаешь ли, весьма прочная… Уж твои ножки – это точно не то, что могло бы их повредить.

Затем, не вытерпев, гигант вдруг шевельнулся как-то так, что Шарля слегка подбросило, перекатило, он оказался в некой очень удобной, тёплой ямке, где и замер, за что-то ухватившись…

- Правильно, – одобрил весёлый голос. – У меня на загривке тебе самое место. Оттуда ты точно не свалишься. Разве что очень захочешь да я зазеваюсь…

А потом… всё вокруг пришло в движение. Поспешно выглянув из густого упругого пуха, Шарль успел заметить, как проваливается вниз вдруг измельчавший Храм, всегда казавшийся таким большим и величественным, как по чёрно-белым плитам двора бежит, размахивая руками и что-то крича, лёгкая фигурка в сером… Как уменьшается, проносясь перед глазами, воинский городок… Дольше всего оставалось различимым Ратное Поле с его чёрно-белыми травами. А потом земля выгнула дугой горизонт, округлилась, оделась голубой дымкой и, неторопливо поворачиваясь, поплыла навстречу…

Недостача обнаружилась не сразу, но довольно скоро. Перед началом следующего же Боя. Когда войско выстроилось в боевой порядок, и строй пехотинцев зазиял возмутительной прорехой там, где полагалось стоять сейчас Шарлю. Пехотинцы недоумённо запереглядывались, командиры, подгоняя коней, заспешили вдоль строя, разыскивая замешкавшегося, но… Небо вмиг потемнело, загремел гром, засверкали молнии, и вместо ожидаемой Благодати, разя, низошёл с небес Его гнев…

Тела воинов, как простых пешцев, так и благородных, разлетались в стороны, катились по земле, гремя сталью доспехов – и на сей раз досталось всем, включая боевых коней и слонов, мирных собак и кошек, и даже неприкосновенных доселе особ королей…

…Но ничто не вечно, утих и Его гнев. Целитель тяжко вздохнул и отправился на поиски уцелевших, надеясь, что они найдутся, чтобы помочь ему собрать пострадавших…

…Шарля не нашли и к следующему Бою. И гнев Его опять гремел над Миром, но – как бы в отдалении, приглушённо. Хмурые воины обречённо втягивали головы, жмурились в страхе – но ни один не покинул строя… Целитель с ужасом ожидал чего-то совершенно разрушительного, чего Мир уже не перенесёт… Однако с тёмных небес на Чёрное Войско вместе с громыханием сверзился, свистнув, некий предмет и тяжко впечатался в траву… заняв пустующее место пехотинца Шарля. Предмет вовсе не походил ни на воина, ни даже просто на человека. Более всего он напоминал круглый чёрный щит – но без петли, за которую его можно было бы удерживать, и, вдобавок, как раз посередине на нём имелись четыре круглых отверстия, будто в него воткнулись, пронзив навылет, сразу четыре толстых копья…

Совершенно ошарашенные воины с недоумением ждали, а что же теперь будет – и вот Его воля низошла на чёрный кругляш, и безглазая-безногая-безрукая замена Шарля двинулась вперёд, грозя противнику невидимым, но убийственным оружием…

Бой завязался…

Несмотря на совершенно неприличествующий воину вид, Кругляш дрался достойно, и выбыл из Боя, как выбыл бы и всякий другой - сражённый белым воином. И в Храм его доставили вместе с прочими павшими – ибо выглядел он посечённым и даже, как положено, истекал кровью. Чёрной.

Но что с ним началось, когда он очнулся…

Целитель думал, что рехнётся, слушая его немые вопли.

«Не хо-чу-у!!! – беззвучно для окружающих орало неведомое создание. – Верните меня наза-а-ад!!! Я хочу домо-ой!!» – и плакало, как ребёнок.

Целитель робко коснулся круглого края. Погладил. И вопли в голове старика постепенно стихли.

На вопросы Кругляш не отвечал. Но больше и не плакал. До самого следующего Боя. Нет, дрался он не хуже, чем в первый раз. А куда ты денешься, когда на тебя нисходит Его воля… Но после Боя постарался… укатиться. И это ему почти удалось… Однако был разыскан в сопровождении громов и молний и водворён на место. В воинский городок. А потом он как-то смирился. Уцелев, исправно помогал Целителю, как и настоящий щит, перенося на себе павших и раненых. С каждой новой смертью всё больше замыкался, непременно отираясь возле серой сутаны, суясь под руку, как ласковая собака, требуя, чтобы его погладили. Целитель, вздыхая, гладил. И жизнь как бы налаживалась…

- ...Может быть, останешься со мной? Когда-нибудь потом я полечу же домой и подброшу тебя прямо к порогу твоего Храма.

- Нет, Крылатый. Летать с тобой – это здорово, это лучшее из всего, что со мной случалось в жизни… Ну, может быть, если не считать нисхождения Благодати… Но я ведь отправился с тобой не затем. То есть, я, конечно, хотел повидать мир… и повидал… но… – он запнулся и смолк – выражать мысли толково он пока так и не научился, даже таковыми обзаведясь.

Но Крылатый его понял. Положив голову на скрещённые лапы, он скосил на Шарля бирюзовый глаз:

- Ты хочешь сказать, что ещё не нашёл своей стези в этом новом для тебя мире. Своего места в нём. Так, может, и не стоило уходить из старого?

- Нет. Я пока ни минуты не пожалел, что ушёл, - Шарль улыбнулся такой счастливой улыбкой, что у Крылатого отпали сомнения. – Но у тебя – своя стезя. А мне надо найти свою. А пока я с тобой, мне этого точно не удастся… Везде это будет – твоё… Ты высади меня где-нибудь… вон там хотя бы.

- Как скажешь…

И скоро Шарль уже озирался круглыми от возбуждения глазами. Этот мир был и вправду огромен… Даже для Крылатого… Вон какой маленькой кажется его улетающая фигурка…

- Ой, какая куколка! – раздался чей-то звонкий щебечущий голос, и Шарля крепко – аж бока затрещали – ухватила мягкая ладонь. Широко распахнутые большие, с Шарля, карие глаза в обрамлении пушистых ресниц приблизились почти вплотную, разглядывая чёрный блеск доспехов.

- А ну, покажь… – и Шарль был выхвачен и зажат в ещё более крупной ладони – и куда менее мягкой. – Ух ты, солдатик!!! С мечом! В латах!!! Класс!..

- Отдай, это я нашла, это моё!!!

- Ага, счас! Отстань, мелочь!

- Ма-ама-а-а!..

И с тех пор Шарля постоянно тискали, таскали, переставляли, перекладывали, роняли, делили и отнимали… Он путешествовал, летал и плавал, преодолевал препятствия и скакал верхом на самых разнообразных тварях. Он с честью выходил из всевозможных испытаний и оставался живым и неповреждённым. Его мусолили во рту, наряжали в платьица – прямо поверх доспехов, пичкали сладким печеньем и купали поочерёдно в молоке, в борще и в луже… А он изо всех сил терпел все эти издевательства, помня, что сам подписался на такое обращение. Ведь вот же: он нужен, ему рады, его не то что из виду или из рук – изо рта не выпускают, пробуя на молодой, пробивающийся к свету, зубок… Его любят! С ним даже спали, поверяя ему секреты, прося охранить от чудовищ и злых снов… Что он честно и выполнял. До тех пор, пока его случайно не уронили, и тогда он радостно закатился в тёмный угол, где и затих, почти счастливый… Но – нет в мире совершенства – быстрая когтистая лапа ловко подцепила жёсткую фигурку, мигом выцарапав на свет, и принялась гонять по полу, у бедного пехотинца только в глазах мелькало… Когда же, обдавая вонючим дыханием, его сжали крепкими клыками и всерьёз попытались разгрызть, он не стерпел и воткнул свой всё ещё острый меч прямо в волнистое розовое звериное нёбо… И был вознаграждён пронзительным взвизгом и несколькими каплями алой крови! Его, правда, отшвырнули, и он немилосердно треснулся всем телом о стену, завалившись в щель, где и лежал, оглушённый и контуженный, сильно помятый, медленно приходя в себя. И всё же он был жив! Испытанного в боях воина просто так не укокошишь.

Но время шло, поплакав и поискав, о нём забыли. Он пришёл в себя, основательно засыпанный мусором, хуже того – заваленный хламом и задвинутый громоздкой мебелью. Попытавшись выбраться, понял: всё зря – его заклинило. Что ж, зато у него появилось время подумать. И он думал.

Он думал, что вот – изменил свою судьбу. Сам. Взял и изменил. Был ли он от этого счастлив? Да, ответил он твёрдо. Я сделал, что хотел, и мне это нравится. Я столько всего видел… И принялся вспоминать виденное. Оказалось, ему есть что вспомнить. Долго и с удовольствием скользил он мысленным взором по бесчисленным пейзажам, виденным на земле, на море и – самые дивные - в небесах… Слушал необыкновенные истории, поведанные странными созданиями, встреченными по пути... Вновь проживал опасные приключения, в которых побывал вместе с летучим своим другом о двух разноцветных глазах – одном золотисто-зелёном, а другом – бирюзово-голубом… Вновь беседовал с Крылатым, перебирая их лучшие мгновения, как драгоценные камушки – один к одному… И вдруг осознал: уже давно очень скучает по нему, ехидному и мудрому, по его не всегда понятным шуткам и розыгрышам, по серебристым трелям и щелчкам… по упругому пушистому хохолку на макушке, по переливам радужной шкуры, по горячему дыханию с запахом грозы… По весёлому и доброму нраву, по шаловливому блеску его любопытных глаз…

Он понял, что до смерти ему надоел этот, так и не ставший своим, огромный чужой мир с гигантскими, небрежными в своей огромности, существами, которых он так долго учился понимать и любить – и не очень преуспел. Которые так и не разглядели в нём живую душу. И для которых он так и остался всего лишь игрушкой…

А ещё вдруг вспомнил… дом. О котором не вспоминал до сих пор ни разу. Наверное, потому, что запретил себе вспоминать его. Наверное, потому, опять же, что, бросив его, чувствовал себя виноватым... Доброго старого Целителя, боевых братьев со всеми их бесчисленными насмешками и беззлобными подковырками, Ратное Поле, на котором столько раз умирал, и Храм, в котором столько же раз оживал, пробуждаясь от смертного сна… Вспомнил боевой азарт, всё своё воинское мастерство, никому не нужное тут – и так ценившееся там… Вспомнил, наконец, прикосновение Его воли, теплом прокатывавшееся от макушки до пят… И сердце сдавило так безжалостно, что Шарль не чаял перенести этой боли…

Но тут вокруг заскрипело, загрохотало, поднялась пыль, на Шарля упал лунный, кажется, свет, под горячим порывом воздуха последние куски мусора слетели с него, и Шарль смог, наконец, пошевелиться… Изо всех сил он задёргался, ему помогли – и вот он сидит, протирая очи… Озирается… И видит своё отражение в огромном золотисто-зелёном глазу.

- Крылатый!!! – Шарль обнял переливавшуюся в лунном свете клювастую голову… Ну то есть попытался всё для этого сделать. Ему и раньше-то это не удалось бы, а теперь… – Крылатый, ты что – подрос?! А хохолок твой где?!

- Не думал, что ты заметишь. А хохолок… ну... я же расту. У меня теперь – во, гляди! - гребень! – гордо похвастался он.

- Я заметил… я так соскучился, Крылатый… – Шарль потёрся о тёплую радугу его шкуры мокрым лицом.

- Эй, ты что – плачешь?!

- Не думал, что ты заметишь…

- Ещё бы я не заметил! Да твои слёзы жгут мою душу! Прекрати немедленно!

- Я ж от радости…

- А… ну тогда ладно, потерплю.

- А как ты меня нашёл?! – удивился Шарль, смахивая последние слезинки.

- Как нашёл… – передразнил тот. – Как будто я мог не найти, когда ты так меня звал! Знаешь из каких далей вернул меня твой зов! От каких приключений оторвал!

- Я звал… – прошептал Шарль. – Всей душой – звал…

…Крылатый заложил ещё один круг над чёрно-белым Ратным Полем.

- Ты хорошо подумал? – спросил он.

- У меня просто нет другого пути, Крылатый. Здесь моё место, мой дом и моя семья, мой Мир. Моя Судьба. Нигде мне не будет лучше. Нигде я так не нужен, как здесь. А если я по тебе соскучусь, то ты же меня услышишь, так ведь?

- Понял, значит… Хорошо… – серебристая трель разлилась в холодном утреннем воздухе, закончившись серией звонких щелчков.

И Крылатый плавно пошёл вниз по широкой спирали. Высадил Шарля и круто взмыл вверх – не прощаясь. Он никогда не прощался. Ну и ладно. Главное, что всегда является, если ждут…

Шарль шёл по Ратному Полю, и чёрно-белая трава цеплялась за его сапоги, щедро разбрасывая пушинки семян. И казалось – его сопровождает белое облачко…

Солнце ещё не встало, только небо на востоке светилось, предвещая ясное утро. Шарль подошёл к широкому арочному проёму, ведущему в подвал. Тишина. Темнота. Никто ещё не пробудился? Значит, бой был тяжёлым…

Но вот из темноты послышались шаркающие шаги. Шарль сразу узнал их. Хотелось и броситься навстречу – и бежать от стыда, куда глаза глядят. Но он не двинулся с места. За свои поступки надо отвечать. И чем скорее, тем лучше.

Придавленная усталостью, обманчиво хрупкая фигура в серой сутане выступила из-под темноты свода, и старик сразу увидел Шарля. Долгая пауза повисла между ними, одновременно и разделяя, и объединяя их. От зоркого взгляда Целителя не ускользнула ни одна деталь – ни помятый доспех, ни прямой, ясный взор, ни просьба о прощении в этом взоре.

- Вернулся, значит, – констатируя, подытожил, наконец, Целитель.

- Вернулся. Надеюсь, ещё не поздно, отче.

- Домой вернуться никогда не поздно, мальчик. Главное, что ты вернулся.

Тут из темного зева подвала вылетело что-то чёрное, круглое, оно поддело Целителя под коленки так, что тот невольно уселся на него сверху, и понеслось было по кругу… Но вдруг притормозило, осторожно сгрузило с себя старика и… спряталось за подол его сутаны.

- Это… что?! – нашёл наконец слова Шарль, вытягивая шею, чтобы рассмотреть непонятную штуку.

- А это Кругляш, твой заместитель, – едко усмехнулся Целитель. – Прошу любить и жаловать. Пока ты изволил быть в самоволке, он тут за тебя по полной программе отдувался. И отдувался весьма неплохо!

Шарль опять утратил дар речи. Из его помаваний руками и сиплых возгласов Целитель уяснил, что тот жаждет подробностей, и не стал его долго мучить. Уложившись в несколько энергичных выражений, обрисовал Шарлю картину. Шарль покивал. А затем поклонился:

- Благодарю, брат Кругляш. Если можешь, прости за то, что из-за меня твоя Судьба пошла наперекос... Я бы хотел всё исправить, но, – он повёл плечами, - не знаю, как…

У Целителя от таких слов глаза на лоб полезли. Мальчик действительно вырос…

Он подошёл к молодому пехотинцу и подёргал длинные пряди его отросших волос, потеребил всё ещё по-детски мягкое, розовеющее на солнце ухо… Привстав на цыпочки, с трудом дотянулся и легонько постучал по лбу – сделав вид, что прислушивается. Шарль от всего этого медленно краснел, одновременно расплываясь в улыбке… Наконец смущённо поинтересовался:

- Что вы делаете, отче?

- Пытаюсь убедиться, что тебя там, в твоих странствиях, не подменили, и это действительно ты… – и охнул, внезапно подхваченный и притиснутый к широкой груди в помятых чёрных доспехах.

- А так – убедительно?

- Убедительно, убедительно… Отпусти, олух!!! Как был олухом, так им и остался…

- И что теперь ты намерен предпринять? – искоса поглядывая на Шарля, спросил старик.

Шарль вздохнул:

- А что я могу предпринять… Пойду объясняться.

- Готов остаться неуслышанным?

- Готов-не готов, а другого способа поговорить нет…

Шарль выпрямился, набрал побольше воздуха, выдохнул и вошёл в темноту храмового свода, как в холодную воду…

Целитель прислушался. Из темноты вскоре донеслись громкие голоса, возгласы – разговор шёл явно на повышенных тонах. И, когда Шарль наконец вернулся на воздух, смотреть на него было жалко. Не подняв взгляда, он только покачал головой.

Целитель кивнул. Целитель усмехнулся. Целитель сказал:

- Это мы ещё поглядим, – и решительно нырнул в подвал.

Шарль посмотрел вслед, неосознанно сделал пару шагов… Опомнился. Да и не было никакой необходимости за ним идти - голос Целителя, поначалу негромкий, ровный и спокойный, становился всё громче, всё язвительней и вскоре легко перекрыл совсем увядшие голоса оппонентов:

- …Это вы сейчас такие все из себя правильные и непогрешимые. А не напомнить ли вам, кто именно и сколько раз оставлял Братство? Ты, Эжен, ещё помнишь ту рыжую вертихвостку, за которой умчался, как за откровением, очертя свою пустую голову? Пустую, пустую, можешь мне поверить – потому что я лично не раз видел её изнутри!! ...А вы, благородный Конрад, пылающий ныне столь праведным гневом, вспомнили уже, наконец, где однажды потеряли вашего боевого коня? И не подскажете ли, сударь, старому Целителю, во что обошлась нам та эпопея с его выкупом? …А где тут у нас наш горячо обожаемый монарх? Где вы прячетесь, эталон справедливости, ваше королевское величество? Поведайте же Братству, зажили ль уже ваши сердечные раны? И заодно просветите нас, не намерены ли ваше сопливое величество вновь перекрасить свои доспехи и затесаться в Белый Стан с целью отбить у нынешнего Консорта руку и сердце прекрасной Альбины… Что примолкли, Чёрное Воинство? Ну, давайте, выйдите сюда те, кто ещё ни разу не ходил в самоволку, не терял оружия… Чей грех не так тяжек, как спонтанный побег мальчишки, который ни разу не подвёл вас в бою, которого вы теперь сообща гнобите – и который вернулся сам – сам! Потому что понял, осознал, что не может жить без вас, без ваших уродских самодовольных рож! Что такое, почему это никто не выходит?! А, наверное, это потому, что некому… И ещё потому, что окончательное решение всякий раз остаётся не за вами, братцы. А за Ним! И как Он сегодня пожелает, так и будет – что бы вы там себе ни навоображали!

…Утренний воздух вздрогнул, пронзённый высоким чистым сигналом горна, из подвала, грохоча доспехами, валом повалили смурные ещё, едва проснувшиеся воины и – Шарль только рот разинул – целых два табуна вороных коней в боевом облачении. Воины прятали глаза и от Шарля, и друг от друга… Вышедший последним Целитель подмигнул Шарлю и кивнул на вереницу воинов – смелей!

Устремившись вслед за всеми, Шарль попытался занять своё место в боевом строю, но, отброшенный невидимой силой, отлетел в тёмный угол у стены Храма, и остался там лежать, растерянно глядя, как, чуть помедлив, на законное его место уверенно вкатывается Кругляш.

- Вот так, сынок. Как говорится, место хозяина не ждёт… – развёл руками старик.

- И… что теперь делать? – от потрясения и позора у Шарля не было сил подняться.

- Не знаю, мальчик, – Целитель покачал седой головой. – На всё Его воля. Подождём.

А Кругляш тем временем беспокойно ёрзал, крутился, нарушал строй, то и дело задевая соседей, и те в ответ ворочались, проявляя недовольство, ворчали – передовая шеренга колыхалась и вообще вела себя явно неподобающе, и командиры уже засновали вдоль строя, раздавая заслуженные тычки и затрещины…

Но тут – войско подтянулось, сладко замирая в предчувствии – над Ратным Полем отчётливо повеяло Его присутствием, вот-вот Он явит Себя, осенив рать Благодатью, и грянет Битва…

Однако момент испортил неугомонный Кругляш. Уже ощущая нисхождение Благодати, нахальный заместитель вот просто взял и выскользнул из-под Его длани. Да и покатился себе куда-то, провожаемый всеобщими потрясёнными взглядами и громыханием Его недовольства…

Аккуратно закатившись в тот самый угол, Кругляш подкатился под бочок Шарлю и затих, наконец, вполне довольный учинённым. Шарль едва успел благодарно шепнуть: «Спасибо, брат…» – а в следующий миг обоих уже накрыло тепло Его длани, вознесло пред удивлённый взор… И Шарль был водворён куда следовало. А затем Благодать, как положено, низошла на его макушку – и, ликуя, во исполнение воли Его Шарль рванулся вперёд…

И – грянула Битва.

Глава 3. Хотелки

Мудро. Круто. Забавно, но, насколько помню, никогда ни о чём особо не просила. Просто принимала всё, что выпало. И шла вперёд... Впрочем, нет. Однажды после развода сказала: пусть всё останется так же хорошо, как сейчас. И через семь лет взвыла: довольно, я поняла, пусть моя жизнь уже сдвинется с этой точки. Во второй раз я ляпнула - хочу обратно в родительскую квартиру... И вскоре похоронила мать, а через семь лет - отца, и да, квартира досталась мне... С тех пор стараюсь ни о чём не просить и ничего особо остро не желать. А просто благодарить за имеющееся - и что-то делать, чтобы получить нужное. Но люди такие бестолковые существа, что всегда, пусть и втайне от себя, чего-нибудь хотят. Кто как, а я теперь боюсь своих желаний... Ведь сбываются же! Нет, желать, в принципе, можно, и Мир даже иногда исполняет ваши желания, если вы того заслуживаете. Но лучше просто начинать что-то делать правильно и в нужном направлении. Как бы вектор задавать и подтверждать его. И сбудется нужное. Ибо Бог, как всякий мудрый родитель, читает в сердцах и даёт нам не то, чего мы, как нам кажется, хотим, но то, что нам действительно нужно, да. Хотите мечтать - мечтайте, главное - не озвучивайте их, ваши хотелки, потому что их может подслушать не тот, на кого вы рассчитывали. И извратить, выполнив буквально. Водится за ним такая особенность.

Глава 4. Золотые скорлупки

Иногда, оглядываясь, обнаруживаешь, что ты каким-то образом всё-таки достиг своих целей и всю жизнь их достигал. А часто скорее даже чужих. Ну это когда мама велела, папа настоял, а ты был молодец, послушный. И достиг. Красиво или криво и косо, так или иначе, но получил результат. Потому что результат – такой или сякой – бывает всегда. Как в науке. Просто если настаивать, Реальность устаёт тебя, настырного, слушать и даёт затребованное, а ты потом стоишь, смотришь – и чувствуешь себя... примерно как дурак, разбивший-таки золотое яичко. И такими скорлупками усеян практически весь путь. Но с другой-то стороны – усеян же. Золотом. Так или иначе. А что тебе это золото... фиолетово, и ты, например, серебро любишь... Вовремя надо свои приоритеты отстоять и позволить себе – себя. В конце концов, пока ты не нарушаешь свободу чужую, ты волен в свободе собственной.

И вот знаете, так подумать если... Никогда не поздно это – позволить себе себя. В том смысле, что в этом случае точно лучше поздно, чем никогда.

Глава 5. Трещины Судьбы

Эх, детство-детство... Я училась много, можно сказать - всегда, я училась часто и разнообразно. И чаще всего почему-то в разных классах и городах, то есть почти каждый мой новый учебный год проходил в другом классе. Тут - родительским закидонам и прихотям их судеб привет, привет, большой привет... Иногда мой учебный год проходил даже в двух разных школах. А один раз - даже в трёх... Так вот: в сопряжение трещин на асфальте с какими-то важными событиями верили везде! Это потом, по мере моего вырастания, я научилась спокойнее к этому относиться. А тогда, в первом классе, когда нас всем этим классом повели фотографироваться, и мы дружно и красиво, парами, шагали по местами выложенному плитами, а местами асфальтированному тротуару, кто-то из одноклассников-первоклассников в первый раз и сказал: - Кто на трещины наступает, тот Ленина не любит! Я озадачилась всерьёз и надолго. Почему надо любить или не любить какого-то давно умершего и не знакомого мне лично "дедушку" Ленина - это вопрос отдельный и на тот момент истории сакральный, вполне себе непонятный, но его задавать мы интуитивно не решались. Однако за отказ Ленина любить ровесники и побить могли. Мы вообще многое постигали интуитивно. А вот какая связь между трещинами в асфальте, попранными нашими сандаликами, и любовью\нелюбовью к кому-то... Тоже никто не спросил - чувство стадности в детях, советских, по крайней мере, было развито невероятно. Остальные одноклассники в непонятках смотрели молча и сурово, и я опять не спросила. Но класс наш так же дружно сбился с ноги и заскакал козликом. Позже, в других классах, версии причин ненаступания на трещины становились интимней и жутче, но всегда были угрожающими, например: "...у того мама умрёт". Нет, верить я уже не верила, но дело-то касалось мамы, а тут никакие шутки не уместны, ибо мало ли что, а это Мама же! Нафиг-нафиг... Так что трещины ещё долго оставались непопранными. А уже в более старших классах я точно знала, что трещины к маме никак не относятся, зато есть возможность договориться с Великим Непознаваемым: если не наступать на трещины, то тебя сегодня не вызовут \сегодня не поставят плохую отметку \никто не пристанет на перемене... Хотя я и училась в среднем хорошо, но... мало ли, вы же меня понимаете. Или если насчитать по дороге в (куда-нибудь) десять (двадцать...) "скорых", то загаданное желание сбудется. Ещё можно было работать с количеством встреченных беременных женщин, женщин с детскими колясками, красных автомобилей... Загов`ор-догов`ор с Судьбой работал на любом исходно-расходном материале.

То есть вот так, с младых ногтей, мы при всеобщем неверии в бога и приметы и учились основам магии...

Глава 6. Нормальные люди

Вспомнила отчего-то старый анекдот про художественную выставку... Так и вижу: день открытия, просторные залы с развешанными по стенам картинами, бродящие по этим залам, как по Стране Чудес, люди - с глазами и жадными, и любопытными, и восхищёнными, и скучающими, и с завистливыми... Ходят, смотрят, кто без комплексов - голову так и этак выворачивают, позиции обзора меняют, ракурсы выбирают... А кто позажатее - просто ходят и смотрят, будто боясь чего-то, какого-то разоблачения... Вот один с квадратными глазами спрашивает другого, у которого глаза уже совсем оловянные от увиденного:

- Простите... вы тоже художник? - и нашёл же, у кого спросить...

Тот, испуганно отшатываясь (как посмели такое про него подумать!) и чуть ли руку не занося:

- Что вы-что вы, я нормальный человек!

Ха! Наивный. Где это он видел Нормальных Людей... Все просто более-менее удачно притворяются. А у кого не получается - тех настырно лечат.

Когда мне доводилось приезжать в краевой глазной центр, чтобы пройти обследование, я торчала там, в поте лица носясь по кабинетам и лабораториям, только первую половину дня. Вечера были свободны. И вот - ну не просиживать же мне это время в гостинице у телевизора? - я выходила в город. Посмотреть, как живут люди. Изо всех сил делая вид, что своя, такая же замотанная делами, что живу где-то тут, я шла по улицам и читала людей - вот они садятся в автобус, вот они едут, обдумывая свои дела... Я видела, как эти дети провели день в школе и что они будут делать, когда приедут домой... Как эти взрослые отбыли рабочий день и пробежались во магазинам, чтобы было что приготовить вечером... Ага, вот эта привычно забыла купить соль и туалетную бумагу... А вот этот нежно оберегает тортик - и на лице предвкушение того, как он этот тортик внесёт в дом и все обрадуются... И без удовольствия, но с пониманием читала серое от ежедневной тоски лицо женщины-одиночки... и ухоженную вывеску дамы, у которой-всё-хорошо-если-не-задумываться, и пьяненького, спокойно-расслабленно доставляющего себя к неизбежной домашней разборке...

Господи, какая мозаика, при всей их обыденности - ни одного неинтересного лица, рассматривала бы и рассматривала... Вот только это неприлично, и я отворачивалась, и разглядывала их в отражении оконных стёкол, в водительском зеркале обзора, уголком глаза, как бы случайно... Хороши для этой цели очки с зеркальными стёклами, сквозь которые можно не смущая рассматривать кого угодно - твоих-то глаз при этом абсолютно не видно... Но не сезон... А ещё можно так: несколько допускаемых приличием секунд смотришь на кого-то, а потом закрываешь глаза и рассматриваешь отпечатавшийся на внутренней стороне век образ...

В то время можно было проехать по кольцевому маршруту и вернуться к точке посадки. А можно было выйти где-то посередине и вернуться к гостинице пешком, глядя на окна квартир, в которых по мере возвращения хозяев загорался свет, задвигались шторы - и окна от этого становились разноцветными, уютными... А погружённый в ночную тень город становился вселенной зажёгшихся теплом окон... И видеть мысленным взором, как все эти люди раздеваются в прихожих, надевают тапочки и занимаются такими обычными вечерними делами... И разделять с ними их хлопоты, готовку, ужин, разговоры... Чуять запахи их еды и вкушать горечь ссор... Ощущать мягкость их полотенец и колючесть небритых щёк... Слышать мучения доморощенного поэта и помочь, ненароком подсказав ему неочевидную рифму... Посочувствовать маявшемуся отсутствием сюжетов писателю и натолкнуть его на тень идеи... Подсмотреть нудность снов уставшего от заказных работ художника и подарить ему сумасбродную, мучительную мечту о новой картине... Увидеть сомнения молоденькой беременной в нужности ей этой обузы - и подкинуть ей неутолимое желание вязать и вязать ещё нерождённому малышу крошечные носочки и варежки...

Ну не бывает в этом мире нормальных людей. Каждый либо поэт своего быта, либо художник одного образа, либо швея, сшивающая в шедевр ненужные лоскуты желаний, либо создатель безумных рецептов, либо загадочный принц в изгнании, либо искусный вязальщик уз и кружевных интриг, либо прекрасная в глубине души дама... либо ещё нечто вполне обычное, осенённое-одарённое спрятанным от посторонних глаз талантом, оберегающим себя от узнавания, потому что, наверное, будучи уловлен и назван, - утратит что-то странное, хрупкое, свою особость ли, настоящесть ли... Как схваченная за крыло бабочка - пыльцу.

Так я и бродила по уходящим в зиму улицам, минуя дом за домом, глядя в лица, читая на них историю за историей, сказку за сказкой... не всегда весёлую, но обязательно - особенную... А потом что ж - садилась в поезд и покидала и этот город, и этих "нормальных" людей.

...Ну вот почему?! Почему мне приходится постоянно прикладывать усилия, чтобы они не шарахались от меня и считали бы членом своей стаи..? Нормальной... Обычной...

Глава 7. Попадалово

Почему так безутешно орёт новорождённый? Потому что родился – и сразу понял две жуткие вещи:

1. Тут же все умирают!!! Я попал. И даже так: во-о я попа-а-ал... 2. А перед смертью не надышишься. Но поорать-то никто не запрещает...

И отрыва-ается... А вы как думали. Страшно же... Он, конечно, попривыкнет и смирится, у него на это будет некоторое время. Ну так, сколько-нибудь – вся, собственно, жизнь... Но пока – пока он безутешен...

Глава 8. Шарах!

Иногда смотришь на жизнь вокруг и на себя в ней, на людей, и накатывает: зачем всё? Зачем люди стараются жить, зачем колготятся, детей рожают-воспитывают - нафига?! Чего-то хотят, что-то делают... добиваются, переживают... Смысл?!

А потом просто налетает вдруг порыв ветра и приносит запах цветущего луга... Или просто - шарах тебя свежим крылом по лицу - и - ах!!

Так здорово, и так остро жить хочешь - без раздумий, за каким-таким чудом, для чего и с какой стати... Потому что - вот затем! Чтобы быть счастливым и благодарным кому-то высшему - от каждого вздоха, каждого мига, и сходить с ума от ликования, что ты просто тут есть - по праву рождения! - видишь, слышишь, осознаёшь... Живёшь и чуешь этот мир, а мир - чует и принимает тебя...

И:

- Спасибо!! - рвётся из души куда-то ввысь: - Услышь! Прими...

Глава 9. Сегодня со мной произойдут три чуда…

Сегодня со мной произойдут три чуда…

Проснулась. Улыбнулась. Потянулась – сла-а-адко, всем телом... Вспомнила об обязательном ритуале и, потянувшись всей душой куда-то вверх, возможно – к небу, радостно сказала вслух:

- Сегодня! Со мной произойдут! Три чуда! - и, как положено, прищёлкнула пальцами. От души, всё надо делать от души, желательно – ликуя, но можно просто с хорошим настроением, тихим ожиданием и уверенностью, что всё сбудется. Такое условие. А что уж именно сбудется – да какая разница, сказано же – чудо. Да не одно, а целых три. Может, и больше, конечно. Возражать не собираюсь точно, только не я.

Потом все остальные ритуалы и упражнения, по сути своей давно слившиеся в единый монолитный Утренний Ритуал. У кого какой. Кто-то, просыпаясь, привычно, но тем не менее злобно материт всё и вся, начиная с себя и заканчивая Законом подлости. Или ещё чем. Например, Законом всемирного тяготения, который уж точно всегда в чём-нибудь да виноват. Не в разбитии драгоценных пол-литра водки, так в отвисшей коже, морщинах, в расшибании многострадальных коленок или просто честно заработанных накануне синяках, наутро расцветших радужно и злорадно...

Наверное, я возмутительно правильная с точки зрения остального местного человечества. Правильная почти агрессивно – хорошо хоть, что это далеко не так. К тому же я-то знаю, что со своей-то точки зрения я угрожающе, фатально, глобально несовершенна и грешна. Я-то знаю... Знаю все свои грехи, ну почти все... те, о которых помню. И те, о которых забыла и которые время от времени вдруг встают перед внутренним взором во всей своей гадости. Вот так вот одним так хотевшим, блин, стать прекрасным утром просыпаюсь и – тадам! Почему-то вдруг вспоминаю, как напакостила когда-то, обидела кого-то двадцать-тридцать пять лет тому назад... или больше... Даже если на тот момент – по неразумению своему тогдашнему и неосознанности, – то сейчас-то я всё осознала, да и совесть отросла ого-го какая зубастая.

И тогда всё, Утренний Ритуал почти испорчен, я долго, иногда день или больше мучаюсь (когда мучаешься, даже один день - это реально много!), – мучаюсь, пытаясь как-то избыть, отмолить их, те гадости, выпросить у обиженных людей (и не только, от меня доставалось и животным, и растениям, и прочему миру) прощение... И иногда мне это даже удаётся, и тогда этот конкретный грех – не исчезает, нет – но тихо отходит в сторонку. Уступая, надо полагать, очередь другим забытым и полузабытым. Потому что нет-нет да и является в памяти новый старый, забытый и мстительно вспомнившийся поступок, слово...

А так-то - да: я вполне счастливый человек, и по утрам – о ужас! – не только улыбаюсь, молюсь и благодарю бога, который ко мне добр, и вообще свинство это – не сказать утром простого спасибо сущности, от которой столько всего чудесного имею с самого рождения, включая сам факт благополучного этого самого рождения…

Так вот – я не только улыбаюсь и впитываю счастье и благодать всем телом, но и, мучаясь раздвоением желаний, делаю этому самому телу мелкий массаж – руки, лицо, уши... И разговариваю с ним, с телом. Да, да, психиатры, наверное, обрыдались бы, но на их счастье они обо мне ничего не знают. Обо мне вообще мало кто и мало что знает. Даже с учётом того, что я почти ничего не скрываю и довольно болтлива. Но то, чего лучше остальным людям не знать, – они и не знают, и им меньше мороки, и мне хорошо. А потому все довольны друг другом и вообще мир да лад.

А далее, преодолевая то самое раздвоение желаний, я встаю с постели и всласть выполняю растяжку.

Затем – основной массаж гимнастическим снарядом, большую часть времени скромно стоящим в уголке и выглядящим просто длинной, как черенок от грабель, палкой. Потому что это и есть – обычный черенок для грабель. Вот как-то так однажды оказалось, что проще купить себе такой черенок, чем искать где-то в спецмагазинах спецснаряд. С тех пор черенок, сновья на всякий случай слегка ошкуренный самой мелкой наждачкой, постепенно обрёл удивительную гладкость и солидный такой лоск. Ещё бы, столько лет ежедневно ёрзать по всему моему телеси.

А уж потом и черёд проветривания гантелей наступает.

Телеси, кстати, не возражает. Хотя ему и лениво каждый день себя подобными заморочками ублажать. Такая вот сволочь ненаглядная это моё тело. Всякую благость оно в отношении себя любит, но что-то делать для себя – ему лениво. При этом, едва почуяв прикосновение снаряда, тело уже каждой мышцей радуется предстоящей нагрузке и заниматься собой мне не мешает. Хотя по ходу упражнений обязательно и неоднократно настырно пытается уговорить меня то присесть, то прилечь, то попить – отдохнуть, короче.

Вот в этом и заключается раздвоение желаний. В преодолении лени и нежелании себя утруждать – и в наличии одновременного желания получить мышечную и прочую нагрузку и приятные ощущения.

Так что да: я сволочь. Способная каждый день дать себе пинка. В меру. В оправдание себе скажу, что у меня для этого просто есть время. И слава богу. Боже, ты же слышишь? Слава тебе! И спасибо!

ДА, так о чём я? О том, что – сегодня со мной произойдут три чуда.

Ага. И чудеса начинаются ещё раньше, чем я их задекларировала. Вообще-то они всегда тут. Жизнь, собственно, вся из них состоит, просто люди к ним привыкли, и им, людям, это уже и не чудеса вовсе, а так – водопровод, понимаешь, электричество... Интернет, опять же. Солнце утром. Или дождь, смотря по обстоятельствам. Чудо же? Если вовремя и кстати? Ну вот. Небось, когда простые, обычные чудеса вдруг заканчиваются или портятся, люди сразу понимают, как всё было до сих пор – чудесно. И сразу начинают волноваться, просить, требовать, ныть, чтобы случились другие, следующие чудеса. И чудеса случаются. Приходят обыкновенные бытовые волшебники и всё чинят. С чудесами погодными и прочими договориться сложнее, но тоже можно.

Впрочем, меня-то, как правило, любые чудеса устраивают. Потому, как бы ни ругались местные дворники и начальник нашего ЖКХ, совершенно чудесные снегопады у нас зимой – явление частое. А что мне – сиди дома у горячей батареи, любуйся в окно на снежную красоту... Не-а. Совесть меня не мучает. Это – правильные чудеса, а посему им – быть. Я же не спорю, когда наступает весна, которую я недолюбливаю, но которую ждут все остальные и которую необходимо перетерпеть, чтобы таки наступило уже лето.

Мои чудеса – всегда рядом и вокруг. А уж если их попросить – они непременно расстараются и явят себя отчётливей. Надо только потом обязательно не полениться и поблагодарить. Закрепить таким образом успех и связи упрочить. По упроченным, наработанным связям чудесам случаться легче. Гораздо легче!

Итак: сегодня... со мной... произойдут... три чуда!!! – ну или больше, если им захочется.

И пальцами: щёлк!

А далее живём и радуемся. И обязательно регистрируем происходящие чудеса сознанием. И благодарим... Это так приятно – благодарить. И, опять же, мне это нетрудно, а им приятно. Если у вас сразу не получается – не отчаивайтесь, пытайтесь, и у вас тоже всё получится, а дальше пойдёт уже легче.

Сверим: утро у меня было совершенно чудесное, тёплое, солнечное, свежее, с запахами отцветающей черёмухи, зацветающей рябины и садовой незабудки под окном. С мурлыканием любимой кошки, с пушисто-жёлтыми, пахнущими мёдом головками одуванчиков среди молодо-зелёной травы в огороде (который надо-надо перекопать и засеять, да-да, – а мне лень). С отличным состоянием тела и души, с удовольствием от гимнастики и прочего Утреннего Ритуала, ага. Со вкуснейшим свеженьким чаем, сладким, зелёным с мятой, и с булочками с маслом – кайф, кайф! И в зеркале мне сегодня предъявили вполне симпатичное отражение, стройное такое, одетое к лицу...

После завтрака у нас с Ангелом по плану поход в местное домоуправление, ну там – надо отнести заявку, чтоб очередное бытовое чудо нашему дому свершилось и яма на дороге исчезла... Выходим вместе с Ангелом моим и не спеша гуляем в контору, где на приёме заявок сидит симпатичная женщина, погрели сердца и уши в беседе с ней и пошли в библиотеку, а там на ресепшен сидит ещё одна милая дама, с ней тоже приятнейшим образом чудесно поболтали и выбрали для меня пару чудесных книг. Вообще вокруг столько милых, чудесных людей…

День продолжался. На счёт – ещё одно нежданное чудо – вдруг поступили денежки – немножко, но приятно и очень вовремя в том смысле, что крайне кстати. Ангел тут же напомнил, что надо бы снять наличных. Пошли к банкомату. И на асфальте встретили маленькое лохматое, как дикобраз, чудо чудесное. Непонятного серого, почти чёрного оттенка. С вариациями. Лохмато оно было в меру, потому как его длинные пушистые волоски лежали очень естественно, густо и красиво – точно как у дикобразов. Чудо было шустренькое, гибкое и куда-то быстро-быстро ползло по накалённому июньским солнцем асфальту. Босиком. Мы с Ангелом решили, что ему горячо и что шансов уцелеть у него нет – либо испечётся, либо прохожие раздавят. И подставили Чуду мою левую ладонь. Осторожное Чудо притормозило, приподняло головку и какое-то время деликатно ощупывало и осматривало неожиданное явление. После чего, решив, видимо, что асфальт всяко хуже, вползло на подставленную ладонь. И дальше уж без стеснения принялось щекотно топтаться и бегать по всей предоставленной поверхности, я только руку успевала поворачивать, чтобы оно не сбежало раньше времени. Мы с Ангелом рванули к ближайшему зелёному участку, одновременно любуясь Чудом и пытаясь его снять на телефон. Увлеклись, ловя лучший ракурс... и Чудо, поняв, что это надолго, подумало, вероятно, что ну их (нас то есть), судьбу надо вершить самому: решительно разжало все свои лапки и храбро свалилось с моей ладони в желанную зелень травы. Где немедленно принялось обгрызать подвернувшийся зелёный листик.

- Проголодалось, бедное... – с нежностью посочувствовал Ангел. И укоряюще глянул на меня: – А тут мы со своей фотосессией, два засранца.

- А почему бедное, а не бедная или бедный? – не стала спорить я.

- А откуда мне знать, мальчик это чудо или девочка? – резонно возразил мой Ангел.

- И то верно, – согласилась я. – Никогда, кстати, не задумывалась, а какого они пола и есть ли вообще у них пол.

- Да какая разница. Главное, что теперь у этого чуда есть шанс стать бабочкой. И это – то ещё, несомненное чудо.

- Которое, кстати, по счёту? – зависла я.

Ангел засмеялся:

- А нам не всё равно? – и легонько подтолкнул меня в плечо. Я, смеясь, толкнула в ответ...

И мы пошли. Наверное, домой. Сквозь длинный-длинный июньский день где-то в начале лета...

Глава 10. До встречи, любимый!

• Больно от осознания, что не случилось, не сбылось - и уже с каждым днём всё меньше на самом деле ждёшь, что сбудется, и уже даже боишься, если вдруг Бог подшутить решит и пошлёт любовь - потому что (при всей её, Любви, благости) возраст для любви неподходящий. И вот не надо о том, что я не права, что любви все возрасты покорны... Они-то покорны, но... не хочется быть ещё смешнее, чем ты есть. Я не смогу простить своему принцу-рыцарю-герою, что пришёл так поздно. Когда мне уже 50 плюс... и с каждым днём это очевиднее и очевиднее... Как-то так. Любить женщину, когда она на глазах седеет и покрывается морщинами, имеет право только тот, кто помнит её юной и прекрасной - и старится с ней вместе всю жизнь. Только в его глазах она навсегда останется молодой... И наоборот, разумеется.

• А кроме того, я не люблю старых дряблых тел. Где он был, когда был молод, кому себя дарил?! Почему не мне?! А теперь притащится со своими болячками и немощью?! Так что... встретимся в следующем воплощении, любимый. Не профукай следующий шанс!

Глава 11. Осколки сентябрьские

Нас, студентов педучилища, раньше в обязательном порядке в начале учебного года гоняли и "на картошку", и на зерноуборочную... И вот вместо учёбы в начале сентября привезли как-то нас, шестнадцатилеток-второкурсников, на уборку зерна, на дальнюю заимку. Зерно лопатить у зерносушилок, веять - перекидывать к печи-конвертеру, где оно сушилось во вращающихся барабанах. А потом, уже сухое, пересыпалось через огромную деревянную воронку в кузова грузовиков и увозилось куда-то на хранение. Нас, девчонок, набили в одну комнату всех, а это было человек двадцать. В принципе, было весело. Хотя кому как... ни телевизора же, ни даже радио. Лампочка - висела одна под потолком, но свет был от генератора и отключали его после отбоя. Баня - и та роскошью оказалась. Работа была простая, а молодым телам ничто не в тягость. Особенно если тела эти - худо-бедно тренированные непростой советской действительностью и небогатым бытом. Готовили сами, по очереди отбывая на кухне "наряды". Чай с травой душицей, что росла вокруг в изобилии, простая еда - картошка, супы, каши, компоты... Развлечений - ну никаких, разве что разговоры да книги, которые кто привёз с собой, тот и молодец. Ну ещё можно было в свободное время погулять по окрестным, входившим в начало осени, лесам с карандашами-красками. Или просто - погулять. Ах да! - и картишки, само собой, куда ж без них. Гадания, "подкидной" и прочее. Гитара имелась у второго сопровождавшего нас преподавателя. Мальчишки наши, все шестеро, жили отдельно, за стенкой, с преподавателями, и никаких безобразий, полагающихся в этом возрасте, и себе не позволяли, а уж разлакомившихся было комбайнёров, которых поперва потянуло на "романтику", отвадили раз и навсегда. Одна незадача - никто нам не прочёл даже символическую лекцию по технике безопасности. Просто дали расписаться в каком-то журнале, сказав, что это "за продукты", которые нам предоставили. А нам что, нам - по шестнадцать, мы были - наивные, неиспорченные, кристально чистые советские дети... Как потом и сказал прилетевший разбираться аж из Москвы представитель какого-то следственного комитета, член комиссии по чрезвычайным происшествиям. Потому как надо было инструктаж детям дать. НАДО! А так - эх... Жили мы не тужили, работали на зерне и днём, и в холодные сентябрьские ночи, мечтали о нормальной бане и о том, как вернёмся в родную общагу, начнём уже учебный год... Песни пели вечерами, анекдоты травили, этюдики набрасывали, наброски - ну кто поответственней, конечно, остальные просто перемогали скучное бездельное, но насыщенное эмоциями время. И удивлялись - ну что за дела, зеркала у девчат начали биться. И расчёски ломаться. За две недели мы лишились практически всех своих маленьких девичьих зеркалец, над последним - моим, кстати, тряслись всей группой... Но и его не уберегли. Одновременно же и как-то тотально все начали, простите за неприятную подробность, вшиветь. Откуда что взялось... Но раз расчёски пластмассовые переломались, а осталась всего одна - моя, опять же, - а баню нам устроили аж целых два раза... Результат был предсказуем. Но всё это мы вспомнили и как-то осознали уже потом, сильно позже и задним числом... Нам ведь как вбивали: приметы - пережиток, ерунда, вот и нечего советским студентам и будущим педагогам забивать сознание вымыслами и всякими отсталыми старушечьими враками. А тогда - всё одно к одному свелось. И однажды одна из моих однокурсниц, Иринка Чиянова, весёлая красавица - коса в руку толщиной, длинная, по пояс; румянец во всю щёку, огромные серо-зелёные глазищи из-под каштановой чёлки, а сама - высокая и нежно-пухленькая... единственная дочка у родителей... Отрабатывала свою смену на погрузке зерна. На пару с местным пареньком-рабочим, Сашкой Клюквиным, они открывали внизу жерло бункера и после возвращались наверх, подгребали от краёв зерно, чтобы бойчее текло в кузов грузовика. Дел-то - отгрести избыток зерна, дабы не пересыпался через край, и дождаться, покуда бункер опустеет. С чего бы ей вдруг вздумалось, но Иринка прыгнула в стекавшее зерно, отгребла сколько было надо и... не вылезла, а осталась смотреть, как оно утекает. Одновременно и ноги её стали постепенно погружаться в зерно - по щиколотку, по голень... по колено... Она сперва смеялась - забавно как! А скорость утекания зерна увеличивалась, и Иринка, когда погрузилась по середину бедра - куда ж дальше-то - решила, что достаточно, и попыталась выбраться... Но уже не тут-то было. Местный рабочий Саша Клюквин попытался ей помочь, прыгнул в зерно следом... Как нам потом таки разъяснили, чтобы вытащить человека из массы текущего зерна, надо приложить усилие в одну тонну. (За что купила, за то и продаю.) А таким усилием человека просто разорвёт. Может, не сделай Сашка этой попытки, Иринка бы и проскочила, сильно напугавшись и помятая, но выжила бы? Оба бы выжили... Когда на наши крики кто-то прибежал, когда что-то попытались предпринять, когда грузовик отогнали от устья люка - из этого устья свесилось Иринкино тело. И повисло на шее, которая застряла в люке. Потому что там же, в устье люка, в районе Иринкиного горла, застряли и Сашкины ноги... Ирину удалось откопать ещё живой, но она умерла по дороге в больницу - зерно у неё было всюду, в ушах, в носу, во рту, в горле и в лёгких... Сашка задохнулся ещё раньше. Ещё там, в бункере. По нему, детдомовцу, и поплакать было некому, разве что девки деревенские повздыхали - парнишка-то был хороший, хоть и сирота... Дело спустили на тормозах, преподавателей наших не наказали, они работали дальше, а насчёт того бригадира Лосева, что подсунул нам на подпись страницу журнала по технике безопасности - не знаю... нам не сообщили. Было горько, что нас не вернули с заимки даже на похороны Иринки, не дали попрощаться... Мать её нас пождала-пождала... да и увезла тело дочери домой... А мы как работали на той же заимке Хребты, так и продолжали дорабатывать положенный срок зерноработ. Разве что ночные смены нам отменили. Боялись ли власти наших истерик и возмущений? Осталось тайной.

Простите за страшную историю. Но приметы нам являются и по сей день. С ума сходить от единственной явленной приметы не надо, конечно, но учитывайте их и в виду всё-таки имейте... Не игнорируйте, особенно если они являются вот так массово, как нам всем: 20 разбитых одно за другим зеркал - это всё-таки слишком для простого совпадения... Ну и техникой безопасности всё же не пренебрегайте. Таки верно нам говорили и говорят - каждый пункт в ней, как и прочие серьёзные уставы, писан чьей-то кровью, да...

Глава 12. Хэлл

Ладно, когда у кого-то в доме заводятся пауки... Ладно, когда они заводятся у ведьмы, это понятно. Это логично, это магично, это где-то даже правильно... Но у меня летом заводятся пауки, а осенью - кошки.

Сижу себе за компом, вижу краем глаза движение, поворачиваю голову: на меня смотрит кошка. Чужая и незнакомая. Откуда?! Как пролезла?! Но... вот она, нате-здрасьте. Видимо, где-то образовалась щель между мирами или попросту в подвал. И вот оно, счастье - что называется: "Я к вам пришла навеки поселиться..." Это не считая моей прежней кошки и котёнка, которого пару недель назад подобрала на улице. Теперь ещё и эта наглая серая морда. Что сказать, в этом году Хэллоуин определённо удался...

Каждый год одна и та же история.

Люди, поимейте вы совесть, а? Ну прекратите выкидывать на улицу живых кошек. Они домашние, они не умеют выживать на улице, они на это не рассчитаны. И подкидывать их тоже не надо. Моя пенсия не рассчитана на подкидышей. И ничья другая не рассчитана тоже. Стерилизуйте вашу кошку, это не так уж дорого. Не нужна - отнесите к тому же ветеринару, усыпите, это всяко гуманнее. Это ваша совесть точно стерпит. Она у вас и не такое терпит.

Глава 13. Ученик неволшебника

Моему Учителю посвящается…

Проследил, как невозмутимый бармен наполняет его стакан дарёным угощением, мрачно посмотрел на искрящуюся пенку, всплывшую поверх напитка, и наконец отверз сжатые в тонкую полоску уста, чтобы выдавить из себя:

- Ладно. Хотите знать, как мне это удалось? А вот не знаю!

Сжав тонкий высокий стакан, он выкинул соломинку, сунул в рот нанизанную на краешек дольку лимона, прожевал, отхлебнул напиток через край, прополоскал рот и, подумав, всё же глотнул. Скривился. И признался:

- Я не учил его ничему такому, честное слово. Не был я никогда никаким волшебником. А был, честно говоря, просто шарлатаном, но шарлатаном грамотным, талантливым, а потому убедительным. А он – просто обаятельным мальчишкой с сумасшедшинкой в глазах. Мне бы раньше разглядеть эту его сумасшедшинку… Но мне тогда везло, жить было весело, деньги водились, и вообще всё удавалось. Заигрался я. Подумал ещё, помню: а чем чёрт не шутит, вдруг у него пойдёт дело, ведь именно на такую вот невинность и лёгкую фанатичность народ и клюёт – волшебником-то стать у пацана, само собой, не получится, но пока он это поймёт, может, моё ремесло ему понравится, помощником мне станет. Да и зацепил он меня – тощий, жилистый, явно голодный, одежонка драная, но полон решимости горы свернуть, а своего добиться. И в глазах такое – будто крылья у него за спиной, и вот-вот ему взлетать…

Сказал я ему, что платить не смогу, но кормёжка-одёжка найдутся, да и угол свободный тоже есть. А у него глаза аж полыхнули, и засиял весь от радости – какая плата, говорит, я за учёбу что угодно делать стану, как отца стану слушаться и почитать да как королю повиноваться, говорит, только не прогоняйте… Учителем назвал. В поклоне согнулся, вихрами своими пол подметая... И дрогнул я. Положил ему руку на склонённую голову и велел почему-то, раз он теперь мой ученик и мне почти сын, то, стало быть, и почти брат по ремеслу, – запомнить, что ни перед кем он более кланяться не должен, ибо Искусство не терпит низости. А если не согласен – пусть убирается тотчас, мне рабы не нужны. Сказал я ему это и аж сам поверил и застеснялся, до того хорошо вышло. Смотрю – выпрямился парень и будто даже подрос сразу. Голову чуть склонил, за первый урок поблагодарил…

Ну а дальше… Пошла у меня обычная жизнь. Справил ему подходящий гардероб, чтоб не стыдно было публике предъявить, приказал отъедаться да присматриваться, что да как я делаю, как перед публикой держусь, как смотрю, как говорю... Спектакли, приёмы, реквизиты, гонорары, переезды… Народ денежки сам несёт, расстаёмся довольными друг другом. Подолгу нигде не задерживались – не люблю я, когда мне претензии предъявлять начинают, всегда раньше исчезаю, чем кто-то обнаружит… Чего?! А вот не надо! Когда это я обманывал? Клиент сам себя обманывать горазд, зачем же мне-то напрягаться. Достаточно просто поддержать клиента в его надеждах. Дальше-то он и сам справится. И навоображает, и наобещает, и воплощать ринется… И ведь иногда вполне даже преуспеет, да, – а как вы думаете, откуда бы у меня был такой высокий процент реализаций? Мне для правдоподобности приходилось по сто раз в каждом выступлении повторять, чтоб со злыми желаниями ко мне и не совались, и соваться даже и не думали – не то обращу всё на пожелавшего, и пусть хлебает, что заварил. А я объясню, почему так, – да просто потому, что, когда сбывается что-то доброе, на это внимания не обращают, вроде как так и должно быть, и молодцы они – вон как старались. Или не сбывается оно же – ну что ж, сам виноват, слабо желал, не продумал путей реализации, плохо старался… И живут себе дальше. Опять мечтают, это Законом ненаказуемо. А вот когда стрясётся нечто ужасное, – тут уж начинают искать виноватого. И, как правило, частенько – находят.

Да, так вот… Крутится моя жизнь, мальчишка рядом, тоже крутится, ещё бы, спуску я ему не давал, и по хозяйству гонял, и грамоте учиться заставлял, и этикету – адепту не пристало позориться в обществе, и фехтованию – адепт должен уметь себя защищать, и не только от людей, и гимнастике – адепт должен быть силён и гибок, ну и там – математике, языкам – а кому они в жизни мозоль натёрли, обычные знания? А уж адепту Искусства подобает быть подкованным на все его четыре ноги и поставленным на оба крыла… И вот гоняю я его этак-то да всё жду, когда же ему невтерпёж станет и он спрашивать начнёт, зачем же я с людьми-то так… А он не спрашивает – перенимает манеры вплоть до походки, варит супы и мази, настойки закупоривает по всем правилам, травы зубрит, этикетки на зелья клеит, отпускает товар и уже покупателей очаровывает чуть ли не хлеще меня самого! И ни слова упрёка! Ни косого взгляда, ни осуждения!..

Я уж теряться стал в догадках. Ведь чем дальше, тем труднее было врать ему. То есть я и не врал. Но о том, что настойки мои самые обычные и никакой в них такой волшебности и разособенности таинственной не содержится… Что все предсказания беру чуть ли не с потолка… Что амулеты мои, конечно, дорогие и очень красивые, и никому не во вред, но не сказать, чтоб и на такую уж огромную пользу… Что клиентов хитро заставляю пожелания их и высказывать самим, и в действительность стараться воплощать… а те в рот глядят и радёхоньки, что маэстро их принял да выслушал, почтил, значит…

Уже и сам готов был не раз вызвать его к себе и всё растолковать, – настолько устал быть для него если ещё не богом, то уже истиной в последней инстанции. Устаёшь, знаете ли, быть гуру и вообще – совершенством. Пусть только для одного конкретно взятого юнца. Который смотрит на тебя и уж ну так в тебя верит!.. Вот именно – только, бывало, кликну его – сядь, мол, рядом, потолковать бы надо… Он тут как тут – и чай уже тащит, заваренный так, как я люблю… и садится, и в глаза уставится, а у самого гляделки сияют, что твои лампочки… Откровений, блин, ждёт…

Не смог я. Дела шли хорошо, даже слишком хорошо, народец был доволен, рекламаций и репрессий ни разу никаких не воспоследовало… Мне бы раньше насторожиться, а я только потом чухнулся, когда поздно стало... Когда все возможные точки объехали и выбор встал – начать по второму кругу или непуганые заграничные просторы начать осваивать. Заехал на пробу в городок, где впервые с ним вместе, тогда ещё мальчишкой совсем, выступали и где нас давно забыть должны были. Всё-таки не один год прошёл. Пацан мой вымахал в такого красавца… Ну вы в курсе.

И вот сунулся я туда. А там - ну всё в порядке! Мало того – помнят нас там, добром помнят! И, что самое противное, – узнают! Мало того, с благодарностями приходят. Нет, прежние клиенты с новыми просьбами не обращаются. Как – почему?! Да потому, что я в первые ещё гастроли популярно каждому клиенту объяснил, что такого масштаба желание можно исполнить только раз в жизни. То есть можно, конечно, и во второй раз Силы упросить помочь. Но тогда результат первого – аннулируется, а плата есть плата, и она не возвращается, так как силы и время потрачены... Да, иногда находятся идиоты, желавшие не того, чего следовало… Но это уж их проблемы, а я, как и Минздрав, – предупреждал...

И стало мне… неуютненько так. Потому как оказалось, что, во-первых, я их всех – помню. А такого не может быть. Не мог я помнить всех своих клиентов, не водилось за мной такой памятливости. А во-вторых, я, раз уж всех вспомнил, решил проверить… Вот тогда меня и пробрало. Потому что результат оказался – стопроцентным!

Хорошо?! Нормально?! В самом деле?!

Ну вы даёте… Ни у одного, пусть самого лучшего врача, и то не бывает стопроцентной статистики успехов. Народ, да ведь даже Господь наш, который всемогущий, с первой попытки создав мужчину, женщину-то утвердил только со второго захода – первый вариант Его чем-то там не устроил. А я всё-таки далеко не Господь. Так что – куда мне.

Я даже волшебником отродясь не был… ну и не бывает же волшебников…

- А я говорю – не волшебник! Ни разу! Никаким образом – нет! Будь оно иначе – уж я бы первым заметил, или как?! И я понятия не имею, у кого он этому научился. Вообще-то, я думаю, – он таким родился. Да только поверить в себя никак не мог, не смел, хотя ему и очень хотелось... А так – он в меня поверил, как бы у меня учился и ведь научился даже… Вот в это поверить ему оказалось проще… А мне теперь деться просто уже некуда. Потому что попробуй не соответствовать, когда в тебя ТАК верят…

...Дохлебав угощение, он вдруг размахнулся и с силой запустил стаканом о стену – бармен едва успел пригнуться – алмазными искрами брызнула шрапнель осколков… Гул разговоров смолк, взгляды присутствующих сошлись на буяне, и в наступившей тишине под перекрестьем этих взглядов он отработанно-изящно развёл руками, извиняясь… Руки у него были очень красивые, выразительные, цепкие, обманчиво-хрупкие… На левом безымянном пальце скупо сверкнул камнем затейливый перстень... Публика послушно расслабилась.

Посмурнев окончательно, он сполз с табурета, покачнулся... но устоял. Нахлобучил поглубже шляпу и направился к выходу… Дверь хлопнула, выпустив его.

И вот тогда-то под неуловимый, на грани слышимости, звон – осколки сперва медленно, затем всё быстрее принялись слетаться обратно, закружились искрящимся роем… И скоро на стойку перед барменом опустился целёхонький стакан. Бармен невозмутимо протянул руку… – посетители, затаив дыхание, наблюдали, как его пальцы смыкаются на тонком сосуде… и привычно начинают протирать его полотенцем. С каждым поворотом стирая у наблюдавших воспоминание о… о чём-то…

Ибо, как и сказал неволшебник – волшебников не бывает…

Глава 14. Невстреченный кот

Говорят, если вы не любите кошек - значит, вы просто ещё не встретили СВОЮ кошку...

Не встретили. Или просто удачно притворяетесь, потому что - ...

...возле холодильника... на диване... в коридоре под ногами... в прихожей, с требовательным мявом радостно лезущий на руки... ночами мурлычущий рядом, на подушке... не встречается вам толстый наглый кот, рыжий, с белой кисточкой на хвосте, которого вы так любите, что иногда пришибить хочется, но покорно идёте на кухню, вынимаете из холодильника что-нибудь вкусненькое и злобно швыряете ему: на, жри, сволочь ненаглядная, чтоб ты обожрался!.. И гладите его, чешете там, где ему особенно, гаду такому, нравится, - чтоб мурлыкал, скотина, погромче... А потом покорно берёте щётку или просто - мокрой ладонью, почти матерясь, счищаете с одежды налипшую кошачью шерстюку, желая ему (мысленно добавляя "не"):

- Да чтоб ты облез, тварюга хвостатая! - но по первому требованию души хватаете эту тварюгу на руки и тискаете, гладите, почёсываете, иногда (предварительно оглянувшись - не засекли бы!) нацеловываете в бархатный ароматный лобик... Совершенно не любя кошек... Не встретив её - его - ненаглядного...

Глава 15. Кража

Каждое утро - если не просыпали - мы весёлой оравой врывались в этот пропахший едой полуподвал с толстыми каменными стенами и каменным же сводчатым потолком, торопливо сбегали по ступенькам и становились в шумную нетерпеливую очередь, жадно глазеющую на выставленные в стеклянной витрине вкусности, прикидывая: если к трёхкопеечному стакану сладкого чая позволить себе на завтрак вместо обычной десятикопеечной каши ромовую бабу за девятнадцать копеек или даже пирожное - "картошку" или бисквитное - аж за двадцать две... то на обед придётся обойтись без дорогущего бифштекса за тридцать восемь... купить тогда жареную рыбу? - всего семнадцать... или тогда уже отказаться от картофельного пюре за четыре копейки... да и от полпорции супа - всего-то за двенадцать копеек... потому что если купить сейчас это пирожное, то вечером не на что будет пойти в кино - билет целых двадцать копеечек стоит... Впрочем, можно обойтись пюрешечкой - если попросить добрую повариху-подавальщицу полить эту пюрешку вкусненьким подливчиком... тогда копеечного "чёрного" хлеба можно купить больше, кусочка два или три, и налопаться - хватит до самого ужина... Ага, а ещё же карандаш "ТМ" надо - совсем вчера уже сточился... и стирашка истёрлась до размеров горошины. Сухой. Очень-очень сухой. В двух пальцах не удержишь. Мягкий, "2М", тоже до огрызка стёрт, но он нужен реже, разве что для набросков... Ах, да! - и новый блокнот для набросков, это - тринадцать копеек... Ой, бли-ин, ещё же наброски не сделаны! А ВиСер наш добр, но строг: сегодня единицу не поставит: "Единицу ещё заработать надо"! - а пока нет работы, то и не за что - но приплюсует к долгам ещё 10 набросочков... У меня-то долгов немного - только вчерашняя домашка, десять набросков... Я-то выкручусь: быстренько, пока ВиСер будет трясти тех, кто в начале списка - Бин, Биль, Волков, Гончаров, Герасимова, Дик, Жвакина... пока рассмотрит, пока запишет долги, пока вычеркнет рассчитавшихся... - я от фонаря, то есть по памяти, успею наваять не то что десять, а и все двадцать... По сей день не ведаю, догадывались ли учителя, что я сдаю им не всегда наброски, а куда чаще - вот такие подделки - ну легка была у меня рука, наброски сфальсифицировать - тьфу! - но за эту самую руку они меня ни разу так и не поймали... ...Решившись, наконец, на пару блинчиков - пятнадцать копеечек - с полагавшейся к ним непременной ложкой повидла плюс стакан чая за три копейки, сажусь завтракать... Блинчики уже почти ушли по назначению, радуя голодное молодое нутро приятным теплом и недолговечной тяжестью, осталось разок куснуть да пальчики облизать. Но тут, спустившись по двум каменным ступенькам, в нашу студенческую столовку вошла Она. За её плечом тенью маячила какая-то тётка, но по той мой взгляд лишь скользнул, не зацепившись, - потому что впереди неё шла та, с чьих дальних прабабушек писали своих Мадонн и Рафаэль, и все прочие гении... Про которых мне, грешным делом, всегда думалось, что они, гении, на то и гении, чтобы писать этих Мадонн тоже, извините, от фонаря... Потому что, казалось мне, не бывает в природе таких... таких... как эта цыганочка. Оказалось - бывает... Тоненькая, угловато-грациозная, нежно-смуглая, с воздушной шапкой тёмно-каштановых, от природы мелко вьющихся волос, обрамлявших аристократичный лик с утончёнными чертами...(наши бабоньки - извините, но на Её фоне они только бабы... - приблизительно добивались подобного эффекта с помощью паровой "химии"). Под тонкими дугами бровей, опушённые длинными ресницами, мерцая, темнели не глаза - но очи... Скулы - высокие, щёки скорее слегка впалые... Губы... О... мягкие, тёмные, пухлые и одновременно - небольшие, подбородочек аккуратненький, шея... Господи, не бывает такого совершенства! А как она поворачивала свою лёгкую головку на этой длинной стройной шейке! Как бутончик на стебельке... И ведь ни намёка на косметику! Не могу вспомнить, во что она была одета, что-то, конечно, на ней было - нечто неразличимо тёмное, длиной почти в пол... Помимо дорогой шали с длинной бахромой, запомнились только изящные хрупкие руки с нежными смуглыми пальцами... Её дуэнья заказывала и ставила на стол тарелки, стаканы... А Она сидела, скромно опустив тёмные веки, наверняка чувствуя со всех сторон неравнодушные взгляды юных художников. Красивые люди рано привыкают к повышенному вниманию, и, наверное, на них нарастает некая броня... Иначе под нашими поражёнными взглядами они бы давились едой. И дурнели от злости - под завистливыми. Что ж, это их плата за доставшийся от рождения дар. Человеку обычному (а художнику, да ещё юному - особенно) очень трудно не любоваться, когда есть чем - истинная красота встречается так редко... Вот и мне никак не удавалось оторвать от неё взгляда. Понимаете, я из тех чудиков, для которых мир состоит из чудес. Если все смотрят, например, на радугу - ну секунд десять... минуту... То я - по возможности - жадно отслеживаю эту феерию от начала и до, так сказать, занавеса. Зависаю над каким-нибудь листиком... Жучком... Стёклышком... Камушком - и если не могу его выковырять и унести, то впечатление ещё долго следует за мной, тревожа мысли... А тут - такое явление! Девушка была явно не старше меня, если и не пятнадцати, то никак не больше шестнадцати лет. Но как она поглядывала из-под своих длинных ресниц на нас, студентов-худграфовцев! Как на инопланетян... или по крайней мере - как на иностранцев. С интересом, с любопытством... Даже с завистью. Почему - откуда мне было знать. Но пока она изредка, тайком бросая взоры, посматривала на пёструю студенческую толкотню с обычными нашими хохотом и разговорами - мне предоставлялся шанс рассматривать её редкую, экзотическую красу. Смуглая, она светилась ею... И ещё, кажется, неким замирающе-робким ожиданием... счастья? Затаённым восторгом? Предвкушением чудес? Не знаю. ...Однокурсники всё-таки вовремя утащили меня на уроки, не то быть бы мне в числе опоздунов.

На радость мне, она приходила в нашу столовку часто, и мне довелось видеть её ещё несколько раз, всегда в сопровождении дуэньи, а потом моя цыганочка как-то запропала... За бурным течением сумасшедших моих студенческих будней её образ нет-нет да и всплывал драгоценным воспоминанием о подлинном чуде, вызывая в душе сладкое замирание вкупе с благодарностью... Как мне хотелось нарисовать её... но без натуры ничего не получалось. Промелькнул первый курс, летние каникулы... и вместе с сентябрём, отдав непременную двухнедельную дань рабски-обязательной "картошке", начался курс второй. Живя всё в той же общаге рядом с маленькой студенческой столовкой, мы всё так же бегали питаться в неё, любимую, с такими доступными нашим карманам ценами (при стипендии аж в сорок рублей минус рубль тридцать за общагу дело всё-таки великое!), что мы великодушно прощали вороватым поварам не всегда съедобные яства... Дело-то по тем временам в общем ведь привычное. А уж если в стакане с недопитым чаем среди остатка вместе с чаинками обнаруживалась утопшая муха, что ж, - мы с пониманием поминали бедолагу... потом извлекали, обсасывали и выбрасывали, а чай допивали: мясо в чае - это перебор. И вот однажды погожим сентябрьским вечером, когда в низкие полукруглые окна столовой так мирно и уютно светило солнышко, цыганочка опять вошла под каменный сводчатый потолок. Одна, с тяжёлой сумкой. Оплатила в кассе выбранную еду, отдала чек подавальщице, составила на поднос свои тарелки и устроилась с ними в уголке. Как раз в лучах солнца... Мне не удалось доесть свой ужин. Солнце жирно блестело на золотых кольцах, унизывавших её пальчики, на обвивавших её шейку золотых цепочках, на грузно покачивавшихся в её ушках серьгах в виде больших тонких колец... Густым облаком ложась на тяжело опущенные плечи, укрытые дорогой бахромчатой шалью, волосы всё так же воздушным ореолом обнимали её лицо... Но это было другое лицо. Если прежде оно было дивно-смуглым - теперь оно почернело. Если прежде тонкие веки нежно, шоколадно, слегка темнели - теперь вокруг глаз прочно залегли почти чёрные круги, казавшиеся нарисованными, да ещё и нарисованными-то неумело, грубо... От тонких крыльев ноздрей к опустившимся уголкам сжатых губ протянулись чёткие складки, такая же чёткая складка прорезалась под нижней губой, на подбородке... И вся она была какая-то... придавленная, что ли... Потускневшая, погасшая... Стёршаяся... постаревшая... Год назад она, одетая в тёмное, светилась. А теперь она стала тьмою, заключённой в золотой блеск. А ведь ей, как и мне, по-прежнему было шестнадцать, максимум семнадцать! Несомненно почувствовав мой взгляд, она подняла усталые глаза - ничто больше не сияло в них - и несколько долгих мгновений мы беспомощно смотрели друг на друга... Потом она как-то виновато отвела тёмный безрадостный взор свой, напрочь забывший о надеждах. Не говоря о чуде. Кто-то ограбил её, украв у неё это чудо. У неё - и у меня... Сколько лет прошло, а до сих пор горько...

Глава 17. Окно

За моим Окном несвязно лепечет меланхолик Дождь... Он шлёпает и капает, булькает и шелестит... рисует на стекле разводы или вышивает мельчайшим бисером стеклянные узоры. Застит пейзаж за Окном, как тюлем, или развешивает длинные хрустальные нити, о которые вдребезги разбивается любой свет - от фонаря ли, от машинных ли фар, от луны или от солнца. Перепрыгивая с ветки на ветку растущего под Окном дерева, он качается и срывается с кружевной листвы. Если он приходит, а я сплю - никогда не будит, знает, что люблю поспать... Напротив - тихо вплетает в мои сновидения свою колыбельную, и я благодарно улыбаюсь сквозь сон... Но иногда он является вместе со своей подругой Грозой, а у той характер взрывной... но отходчивый: погремит, посверкает, накричится, наплачется - и вот уже улыбается стеснительно, утыкаясь ему в плечо... Мне никогда не надоедает его тихая песенка. И иногда я впускаю его на подоконник вместе со всей сыростью, свежестью и сладостью - а как устоять перед тихими его чарами?.. Зато, если я вышла по делам ну совсем не по погоде одетая, он всегда делает паузу, дожидаясь, пока я доберусь до ближайшей крыши... Не по правилам, да, но - на то она и дружба. Не скажу - любовь, а то Гроза опять приревнует...

Правда, этот номер не проходит, если вместе с Дождём случается Ветер - тот никому никаких поблажек не даёт, и вечно норовит забраться под одежду... Если честно, иногда я ему это с удовольствием позволяю - он умеет быть таким ласковым... Да я просто обожаю, когда он начинает перебирать мои волосы и шептать на ушко всякие милые глупости... А дыхание его часто так и пьянит, и сладко кружит голову, а уж какие сказки он нашёптывает, какие обещания... и ведь не всегда врёт. Ну да, он бывает навязчив и непостоянен, но чего не простишь ему за силу и нежность, за возможность полёта в его крепких объятиях... Ему я тоже всегда рада. Ну, почти всегда: если он является с конкретной целью побуянить или вдруг решает выяснить отношения - без всяких извинений закрываю перед ним Окно, и тогда он сколько угодно может биться в стекло и скулить, как щенок, и в бешенстве рвать листву, ломать ветки деревьям и орать пьяные песни, пока не порвутся струны проводов... Не впущу. Я не боюсь потерять его расположение, никуда он от меня не денется, бродяга. Пусть приходит после, когда успокоится, и тогда - перепрыгнув через подоконник, танцует по комнатам, насвистывая песенки и заглядывая во все уголки, дерзко оглаживает мою фигуру, бесстыдно теребит и пытается задирать мой подол, и щекочет мне шею длинными прохладными пальцами, и кланяется, галантный, как король, приглашая к танцу... В общем, его я тоже люблю, хотя после него в доме полно пыли и всякого мусора, всюду цветы, листья с набросками, пёстрые фантики, пахнет заморскими винами, и фруктами, и незнакомыми травами, и непонятно, где искать платье, а постель вечно помята...

Особая радость случается, когда, беззвучно ступая, являет себя Снегопад. Не боясь простуды, выскакиваю тогда под его тихое кружение - пить бодрящий резкий воздух и босиком танцевать на пушистых чистейших коврах - хоть недолго, но побаловать душу. И голые ветки деревьев тяжело склоняются под снежными соцветьями... И снегири перепархивают по рябиновым веткам, небрежно пируя подмороженными ягодами...

А ещё за Окном часто, чаще, чем хотелось бы, клубится Туман. Он бывает разный - как на цвет, так и на вкус, и на запах, но этот скромник редко проходит дальше порога моей гостиной, и вообще - заглянет, покружит, потопчется - и нет его. Зато он любит и знает всякие тайны, обожает сплетни и ещё - играть: в прятки, в карты, в тайны, в шарады, в фанты... Говорят, он нечист на руку. Глупости - за всё время нашего с ним знакомства у меня ничего не пропало. Так, мелочи - пара морщинок у глаз да одна сединка. Да и то - я же понимаю, что это скорее сувенир на память. Некомильфо же просить у женщины: подари мне твою морщинку... Мне эта ерунда особо ни к чему, а ему легче находить по ним именно моё окно среди миллионов других. Так что - пусть его. А как с ним весело! Соткать для меня новое платье и сочинить именно к этому платью новый, истинно волшебный аромат - для меня одной - ему ничего не стоит. А уж какие к тому платью прилагаются замки и сады - гуляла бы и гуляла. Одна беда - можно так загуляться, что забудешь вернуться. Но и это он не со зла - просто натура такая, рассеянная, ну, трудно ему подолгу сосредотачиваться на чём-то, вы же понимаете...

...Если мне случается загрустить сильнее обычного - на широкий подоконник откуда-то планируют яркие разлапистые листья цвета осенней радости. (На моём дереве - том, что растёт под Окном - такие точно не растут, я проверяла...) Они доверчиво подставляют мне свои глянцевитые крылья, и - осторожно, стараясь не повредить вздрагивающие от щекотки плоскости - я записываю на них рецепты от своей грусти. С трудом дождавшись окончания - часто я даже точку поставить не успеваю - почтовые листья, шумно затрепетав, срываются с подоконника и куда-то улетают... И знаете - задержек с доставкой заказа никогда не происходит.

Бывают в моём Окне ясные, розовые, осыпанные росами и пронизанные птичьими трелями восходы (которые я чаще всего благополучно просыпаю - ну, если, конечно, не лягу спать на рассвете) и долгие закаты, золотыми блёснами тонущие в самых глубоких омутах души... Что они там надеются отловить? Может, мои печали? Не знаю, но от них, закатных ловцов, на душе как-то и тихо, и тепло, и грустно - и закаты эти я почему-то люблю больше всего... И колдовские полуночи с царящей в небесах луной, когда никаких сил нет спать, потому что кажется преступлением уснуть в такую дивную ночь, пока она не похвастается - стеснительно и с замиранием - всеми своими гобеленами и декорациями, пока ты не спляшешь в хороводе и не раскланяешься в полонезе с каждым закутанным в шёлка и бархат теней незнакомцем... И можно ли винить её, скромную королеву грёз, что иногда, лишь бы подольше задержать тебя в своих чертогах и дать возможность досмотреть все её чудеса, она слегка злоупотребляет гостеприимством и совсем немножко нарушает течение ночного времени, замедляя его... Не останавливает же насовсем, правда? Тем более, что все остальные спят и ничего не заметят... Ну в самом деле - вы же не замечали, что иногда полнолуние бывает всего три ночи подряд, а иногда - пять? Или даже все семь... Во-от...

Впрочем, не всё так чудесно за моим Окном. Иногда, хорошо хоть - нечасто, там подолгу царит сплошная слепящая темень - и ни тебе лун, ни звёзд... или бушует пламя, на которое тоже смотреть невозможно. И в том, и в другом случае Окно приходится плотно зашторивать, и всё равно кажется - или не кажется - что чернота (если это её день) ползёт из-под штор и совершает незрячие хватательно-нашаривающие движения. А если по шторам мечутся отсветы пламени, то и после таких дней шторы придётся поменять - кому они нужны, изъеденные яростью, сожжённые тьмой, почти рассыпавшиеся в пыль, в прах...

Случается мне подойти к Окну - и отшатнуться от пасти разверзнутой в Бесконечность бездонной пропасти. Шторы, даже новые, в таких случаях не помогают: даже не видя её, я чувствую её пристальный, манящий взгляд, и с трудом противлюсь её зову... Смотреть в неё - гибельно, но так притягательно... Исчезают все горести и страхи, все проблемы забываются, все краски блёкнут, всякий смысл выцветает и истончается, становится неважным всё, кроме настоятельной необходимости, кроме гложущей нужды - отдаться ей, утолить её одиночество...

Она не забудет тебя и не предаст, она не устанет и не насытится. Она не разгневается и не простит. Она просто будет ждать. Сколько бы ты ни отказывал ей - она знает, что дождётся, и однажды ты сдашься. Сам. Только... Вот интересно, догадывается ли, помнит ли она, что это ведь не первое наше противостояние. Что с каждой её неподвижной атакой я становлюсь сильнее? И однажды я спокойно встречу её взгляд - и тогда уже она отведёт свой... А пока после наших встреч я надолго оказываюсь в постели и вынуждена пить горькие отвары...

А порой - птицы начинают подолгу стучать в Окно клювами и биться грудью о его несокрушимость. Разные, большие, даже огромные - и совсем крошечные. Похожие на птиц - и непохожие... Я не знаю, что им нужно, и ни о чём их не спрашиваю - я просто им не открываю. А когда они убираются восвояси, распахиваю створки и мою стёкла. Отмывая грязь и пыль, приставшие пух и перья и - иногда - кровь... Глупые птицы. Впрочем, пёстрых бабочек, шелестящей тучей налетающих на моё Окно и залепляющих его сплошным радужным слоем, я тоже не впускаю. Когда они объявляются, я запираю створки и выключаю свет - и те, кто не успел разбиться, уцелев, улетают. Глупые, глупые бабочки... Да если б только бабочки.

Прилетают и драконы. Исключительно затем, видимо, чтобы, играя и кружась в полёте, снизиться и тоже заглянуть мне в глаза. Но после игры в гляделки с Бесконечностью драконы мне в этом деле не конкуренты. И крупно не повезёт тому из них, на чей взгляд я-таки отвечу.

Да, много всякого-разного там, за моим Окном...

...В последнее время мне всё труднее не открывать Окна и оставаться по эту его сторону. Я стала хуже спать, потому что снится мне - неподвластное ударам любой стихии стекло растаяло, и всё перемешалось. Или снится, что я сама распахиваю его навстречу чему-то и опять - всё перемешивается. Нельзя сказать, что эти сны меня пугают - вроде бы нет в них ничего страшного. Но и покоя от них - нет...

А вчера там, за Окном, мне приснились высокие, омытые Дождём травы, расчёсанные Ветром... Путаясь в этих травах, прямо от Окна убегала вдаль тропинка. А даль эта - скрывалась в голубом Тумане... "Эх, вы, предатели..." - печально подумалось мне, когда из Тумана проступили чьи-то весёлые такие, насмешливые глаза. Опять. Не впервые снились мне эти глаза... К глазам прилагались: ласковая улыбка, широкие плечи, сильные руки... и прочее... прочее... Всё на месте. И я, бестрепетно встречавшая взгляд самой Бездны и переигравшая в гляделки драконов - я опустила взор...

...Если сегодня ночью я переберусь через подоконник и спрыгну прямо в подставленные сильные руки... Кто же станет стеречь Окно вместо меня?...

Глава 18. Кое-что об относительности

- Всё в мире относительно… Глубокомысленное наблюдение, не правда ли?

Ха, да ладно, расслабьтесь – не собираюсь я вас грузить классическими рассуждениями а-ля «ты меня уважаешь?». Просто живу я в глубокой по некоторым меркам… Чего?! В провинции я живу глубокой – по российским меркам! А не в том, на что вы так весело себе самому намекаете. Да если хотите, у нас в провинции вполне можно себе жить, не то, что в ваших столицах…

Вот, опять же – в России же куда ни ткни – всё относительно! Взять хоть эти наши-ваши столицы. По логике если – где должна располагаться всякая уважающая себя столица? В серединке, в сердце, иначе говоря – в центре своего государства. А что делают наши столицы? Торчат себе где-то около окраины – что одна, что другая. Ну и что, что исторически сложилось… А - поближе к границам, да? Чтобы, ежели что – так соседу кукиш показать сподручнее было? А чего тогда обе – к одной стороне границы жмутся? Территория-то – ого-го… соседей хватает… Ну вот о какой после этого логике говорить можно?

А Новый год? Ничего, что у нас их два? Нет, я не спорю, это классно. Это здорово, это приятно… Но логично ли? Относительно логично – да! Россия – страна относительности! Эйнштейн отдыхает…

А, так о чём я…

…Ага - живу я, значит, в относительно глубокой провинции. Потому что тоже относительно недалеко, на другом берегу реки, находится та, что ещё глубже. И добираться даже от нас до неё – только вплавь. И добираются. Кто на моторке, которые у нас тут роль такси-гондольеров исполняют. А кто – потоннажней и понадёжней – паромом. Но паром ходит только по расписанию, раз в час. Или, если паромщику вожжа под хвост или ещё какая блажь – а то и реже. А моторки – они, хоть и мелкие и водила иногда, бывает, примет для сугреву, зато всегда пожалуйста и дёшево.

И вот сижу я как-то на бережку с этюдником… Облака, небо, ветерок… Паромная переправа, как и лодочная – чуток в отдалении, за кустиками. Ко мне если кто и подходит полюбопытствовать, то выражение морды моего лица с рекомендацией: «Отвали!» наготове. А то как начнут за жизнь да про искусство излагать… Да и знают они уже меня. И репутация у меня в их глазах – да плевать мне на их мнение. Не моя вина, что их угораздило родиться в ещё более глубокой… провинции, чем меня, и классической русской деревенской интеллигентностью Бог их в числе прочего тоже обделил. Ну подойди, посмотри, а в душу не лезь – видишь, человек этой самой душой работает и отдыхает…

В общем, сижу, малюю. А тут на бережок прибывает пешим ходом этакая колоритная парочка – мужик да его жена. Не старые ещё. Ну, классика жанра, господа – она крепенькая, полненькая да статная, и вся увешана пакетами, сумками, баулами… А он – не сказать, чтобы тощий - жилистый. И даже отсюда мне видно – присмотренный. Блюдёт его жёнушка, как положено. Ворчит, покрикивает – «Ну, куда, непутёвый, наладился! Я что, опять одна должна всё это переть?! Ну и что, что ты говорил? А кто это всё потом будет есть да нахваливать? Я что – для себя всё это накупила? Встретит он… Что – Даша, ну что – Даша?... Нет, я сказала! …А я сказала – не смей! Увидит кто… А вдруг, мало ли… Да ладно… отстань… Люди же… Ай!.. Ну ладно… ладно, я сказала! Сашка… Дома. Сказано – дома! Иди уже… Да смотри, чтоб никто не видел!» - ага, ворчит. Но уж она его и блюдёт… Чистый мужичок у неё, ухоженный. И – весёлый!

А? Ну, мне тоже так сперва показалось. Но никаким допингом там не пахло. А чутьё у меня – я вам дам! Кто его знает, почему, может оттого, что не пью-не курю, а может, дефект у меня какой – но вот запахи я чую, куда там нашей дворовой собаке Мотьке. Особенно пары алкоголя и табачный чад во всех исполнениях… Да и просто видно же, когда человек под «градусом», а когда – под Божьей благодатью…

Понравилась мне эта парочка. Даже без карандаша – кисточка так и забегала… Пока они там между собой что-то обсуждали, у меня на чистом картоне уже их портреты готовы вчерне были – ну, как «портреты» - так, наброски… Особенно он удался – ну прям светился парень, как его не запечатлеть. И вот скажу от души – ну бывают такие моменты, когда то ли натура удачная, то ли свет хорошо падает, а то ли просто Господу так угодно… А может, Музка моя не дремала. Но иногда человек будто сам на карандаш «ложится» - и появляется за три секунды и сходство, и характер, и душа… Потом глядишь и удивляешься – как это меня угораздило… Вот и в тот раз – угораздило. У меня потом этот портрет с выставки чуть не спёрли. Не, и не продам. Нельзя такое продавать…

И вот перевожу я взгляд опять на этого парня – и роняю кисточку! Ой, аж до сих пор ведь сердце заходится, так перед глазами и стоит: как раз в тот момент парень этот разбегается, как-то весь ветром обдаётся – волосы вразлёт, рубашка полощется – руки в стороны да ка-а-ак сиганёт по песку в сторону реки! И у самой кромки воды – шасть вверх! И по восходящей, по восходящей… Плавно-быстро так… И только ноги босые мелькнули.

Река широкая… Говорят, в нашем месте – километра три-четыре, взависимости от года. Но что на том берегу делается, отсюда видно. Долетел ведь, зараза. Долетел, а то у меня сердце-то за него ёкнуло... Приземлился где-то за кустами. Плавно. Как во сне…

- Вот и я так же, - тихий Дашин голос у меня за спиной раздался неожиданно близко. Не успелось мне «морду тяпкой» состроить - подошла, по плечу меня легонько похлопала. – Не волнуйтесь. Сама - всякий раз переживаю, хотя он ни разу не упал. С самого детства – ни разу.

- А… как же он так… - ну не нашлось у меня тогда умных вопросов, да и хорошо… нельзя о таком много расспрашивать.

- А вот так. Однажды - мы ещё маленькие были оба – он сказал: «А я летать умею…» Взрослые посмеялись: «В детстве да во сне - все умеют, только потом забывают об этом». «А я не забуду!» - сказал. И не забыл. Я – забыла. А он – нет. Да и неприлично это – женщине над деревней летать… Чай, не городские мы. Да и он не часто этак грешит-то. Но вот как с покупками зависать на берегу – так это всякий раз мне, не вертолёт же он - с грузом-то не подняться... Ну, с другой-то стороны – сама виновата, зачем набрала столько, теперь только паромом, а его ещё ждать… А мой-то, - кивнула она куда-то за реку, - ждать ой как не любит… Вы уж не выдавайте нас, а? – просит и в глаза мне заглядывает, а в глазах тех столько ласковой веры, что не выдам… мне оставалось лишь кивнуть…

Прибыл паром – она уехала. Рукой мне помахала, я – ей. И больше они мне не встречались. Но вот до сих пор, как вспомню тот его взлёт, так сердце и ёкает… Сладко так…

Так что – всё в мире относительно! Что – нелогично? А вот пофиг!..

Глава 19. Золотая рыбка Революции

Весна, конец четвёртого курса, у худграфа - выпускные. В классе масляной живописи стоят экзаменационные постановки, все старательно малюют натюрморты. Дело это небыстрое, не на один день, в расписании, кроме живописи, и другие предметы... Все четырнадцать человек - подгруппа курса из 29 студентов - к концу долгого учебного дня из восьми-девяти учебных часов часов подряд, разумеется, голодны, и, разумеется, с ветром в карманах. А тут одной студентке приспичило выбрать для экзамена натюрморт с копчёной рыбой на газетной бумаге, с коробками спичек и ещё какой-то мелочёвкой... и всё это на фоне кумача с белыми буквами: "Вся власть Советамъ!" - нечто в стиле Октябрьской революции, ну той, начала 20 века. Учитель наш ради такого случая расстарался и принёс ей настоящего копчёного язя, крупного такого, потрошёного, толстенького, золотистого, жирного... И пахла эта золотая рыбка революции... Чистой воды садизм для четырнадцати голодных молодых желудков.

День за днём студенты являлись на занятия, три часа писали свои работы, а на переменах, пока преподаватель отлучался, самые, видимо, голодные из нас нет-нет, да и подходили к "революционному" натюрморту, острожненько, чтобы не сдвинуть, приоткрывали разрезанное вдоль брюшко язя и аккуратненько так отщипывали совсем крошечку - а больше и не получалось - полупрозрачной ароматной рыбной вкуснятины... До сих пор помню этот деликатесный, тающий во рту кусманчик... такой ну совсем-совсем малюсенький...

И вот настал день, когда все работы надлежало закончить и сдать. Дописан и "революционный" натюрморт с копчёной рыбой. Пора разобрать постановки, унести в кладовку реквизит...

- Поздравляю, все молодцы, хорошо потрудились, теперь можете отдохнуть. И, кстати, давайте уже съедим этого язя! Сколько можно на него смотреть!

- Давайте, Александр Константиныч! - обрадовалась вся подгруппа.

Преподаватель направился к подиуму, где на фоне алого кумача по-прежнему аппетитно золотилась рыбья тушка.

- И как у вас терпения-то хватило, я и то... - он взял в руки подозрительно полегчавшего язя и умолк. Раздвинул края разреза, повернулся к студентам:

- Ах вы... - и, не выдержав, принялся хохотать. Мы, не иначе, надеясь на чудо, будто это и не нашими руками отщипывались кусочки язя, подходили к нему, с надеждой заглядывали внутрь рыбьей шкурки и тоже начинали ржать, - скорее, над собой: от язя осталась только его лупоглазая голова да чудная, золотистая, ароматная чешуйчатая шкурка - вся остальная, съедобная часть, исчезла...

На этот, слышный даже с улицы, неподобающий экзаменам регот подходили студенты из других аудиторий, им сквозь слёзы и хохот пытались объяснять, показывали бесповоротно скомпрометированного язя, смех взрывался с новой силой - а язь только невозмутимо таращил на всех свои абсолютно бесстыжие круглые глазки...

Глава 20. Конкуренты

Наш посёлок - часть города в глубокой российской провинции, дома, как и везде, старые, но на благородный статус архитектурных памятников не претендуют, так - двухэтажные деревяшки выпуска 50-х годов прошлого века. Посреди моего двора - столб, раскинувший во все стороны нити проводов. На проводах - голубей десятков пять. Внаглую садятся на плечи, головы и спины прохожих, никого не боятся, требуют корма, кто не успел отмахаться - будет обгажен...

Напротив моих окон - такой же шедевр застройки, как и все вокруг, но он в своих стенах баюкает не домашний быт, нет: это учебное заведение. Поэтому его крышу каждую весну чистят от сугробов. Вот и сегодня - на самом коньке, треугольно врезающемся в мартовскую синеву, чернеют воронами три мальчишечьих силуэта - подростки, обвязавшись страховочными тросами, вышли на простор помахать лопатами, весёлые, как птицы...

А где же сами-то птицы? А нету... Незаметно ретировались: видимо испугались, глупые, столь крупных конкурентов в небесах...

Глава 21. Анютины глазки

Анна стояла у окна, попивая чай. Больше ничего не лезло в рот. Да и, сказали ей, нельзя наедаться с вечера, перед завтрашней... операцией. Аборт. Мини не мини - суть одна. Анну почему-то не удивила реакция Андрея на сообщение о беременности. Где-то в глубине души она всегда знала, что не может ему доверять, и береглась от зачатия, как умела... А однажды - вот, не убереглась. Хорошо хоть, денег дал. Правда, деньги-то у неё и свои имелись, но она взяла его откупные. Пусть думает, что ничего больше ей не должен - и не появляется более на пороге. Все они таковы, герои секса, любовники-перехватчики... Найдётся другой. Может, на следующий раз повезёт... Она не снимала вины с себя. Мужик всегда ни при чём, если женщина идёт на аборт. Просто у неё на нерождённого ещё ребёнка появилась обида: как так, её, Анну, отвергли из-за этого комка клеток. Ни рук, ни ног, ни головы у него ещё нет, а вот в судьбу её он уже вмешивается. И не будет у него судьбы! А интересно всё же, девочка это или мальчик... Анна одёрнула себя - ничего не интересно! Подруги всегда говорили ей: решилась на аборт - не думай о зародыше, как о человеке! Избавишься - и забудь! А ведь можно было и родить... Возраст-то уже подпирает... Но опять вставала обида: её бросили! Бросили из-за этого... эмбриона! И тошнота доканывает... Чай остыл, и Анна повернулась - отставить чашку, но краем глаза заметила во дворе знакомый силуэт - соседка из дома напротив брела по двору, внимательно глядя по сторонам. Через форточку донёсся её голос: - Маня, Маня, Маня! Манюня, Марусенька, иди ко мне, девочка! Где ж ты бродишь? Маня, Маруська! Иди домой, негодница! Кого это она зовёт, какую девочку? Ведь нет у неё никого, кроме кошки. Вечно они вместе гуляют, сколько раз Анна их видела, и зимой, и летом: соседка неспешно прогуливается, а кошка всегда где-нибудь рядом, то возле ног, то чуть впереди, то по забору аккуратно перебирает лапками, особенно, если сыро и на земле лужи... А то они на скамейке у подъезда вдвоём на солнышке сидят. И, проходя мимо её окон, Анна часто видела сидящую на подоконнике трёхцветную красавицу кошку. Даже махала ей рукой... Анна улыбнулась было, и тут поняла: а ведь это свою кошку соседка зовёт. Это её она так ласково именует: Маня, Маруся, Машенька... Кошку. Надо же. Действительно, а кого же ей ещё любить... И вспомнилось Анне, как звала её в детстве мама: Анюта, Аннушка, Нюся, Нютка, Нюточка. Мама не раз говаривала, что выбрала дочке имя сразу после рождения, вот как увидела впервые её глазки - тёмные, тёмно-синие, с фиолетовым ободком вокруг радужки - так сразу и сказала: "Анютины глазки!" Теперь глаза Анны стали просто синими... Но и с такими отбою от мужиков не было. Да что толку... Соседка тем временем добрела до выхода со двора и увидела наконец-то свою кошку, что сидела на дороге. - Маня! Иди сюда! - грузная, женщина медленно наклонилась, подставляя кошке руки, но та, испуганная подлетавшим на большой скорости близким уже автомобилем, порскнула, куда глаза глядят... А женщина успела только разогнуться, как раздался дикий визг протекторов, удар... Водитель вывернул руль и почти избежал столкновения, он и задел-то её совсем, кажется, чуть. Но женщине хватило и этого. Отлетев, она рухнула, и стала просто большой неподвижной грудой. Вокруг сразу появились люди, машины... Трясущегося бледного водителя долго опрашивали полицейские, потом его забрали медики из подъехавшей "Скорой"... ...Когда возня на дороге наконец прекратилась, там осталось только не очень-то и большое пятно да чёрные следы торможения... Анна так и стояла, сжимая чашку. С трудом разжав побелевшие пальцы, она заставила себя выпустить чашку, но поставить её не смогла, и чашка разбилась, расплескав остатки чая... В таких случаях говорят, кажется, к счастью - вспомнила Анна. Кривая усмешка перекосила лицо, губы разъехались, и она, давясь, беззвучно заплакала, глядя в окно на это пятно. Сквозь слёзы ей померещилось, что у пятна кто-то шевелится... Торопливо вытерев глаза, она всмотрелась - нет, не мерещится. Это трёхцветная кошка выбралась из придорожного кустарника и бродила возле пятна, тоскливо мяукая... Анна спустилась, вышла к дороге, сторожко огляделась - нет ли ещё поблизости шального водителя. Дорога вроде была пуста, как и большую часть времени. Кошка смотрела на неё с той стороны дороги. - Иди сюда... Маня. Анна наклонилась, протягивая руки. - Иди, маленькая. Иди ко мне. И кошка подошла. - Вот умница моя, Манечка. Мы с тобой поладим, правда, киска? Кошка молча прижималась к ней, позволяя гладить мягкое разноцветье шкурки, от неё шло тепло... А когда она ещё и ткнулась мордочкой в ладонь, сердце Анны сжалось... Кошка согревала ей колени всю долгую бессонную ночь... А когда Анна уснула, кошка пробралась к ней на подушку и устроилась там, рядом с лицом... Голове стало тепло и уютно. Чуть подвинувшись, Анна прислонилась ухом к кошачьему тельцу и сквозь сон услышала, что кошка замурлыкала...

В женской консультации Анну не дождались на следующее утро. Она пришла туда немного позже. А в положенный срок родила девочку. Прекрасную здоровую крепышку. Анна хлопотала по дому, кошка всюду следовала за ней... Девочка быстро росла. И со временем Анна привыкла, что, когда она зовёт: - Маня! Манечка! Манюня! - на её голос оборачиваются сразу двое, и сразу две пары глаз, янтарно-жёлтые и янтарно-карие, одинаково вопросительно смотрят на неё...

Глава 22. Норма

Где - в Одессе? - говорят: я дико извиняюсь? Так вот: я дико извиняюсь, но вот сейчас пересматриваю то, что я пишу, и оказывается, что весёлого-то ничего почти и нет! Ну не пишется мне обычно, когда мне весело - мне тогда прыгается и скачется, и летается, и кувыркается, и бродится по ночам, и танцуется прямо на улице на глазах у изумлённой публики... Не бойтесь - я нормальный, безвредный, мирный псих. Сейчас утанцую куда-нибудь дальше, и вы опять пойдёте себе по вашим делам и постараетесь забыть это зрелище, и прогоните от себя ужасно крамольную мысль, что вот эта ненормальная может себе позволить танцевать без музыки, а вы - нет... Счастливого вам пути!.. А мне - ровной дороги, чтобы не споткнулась, ведь смотрю куда угодно, но не под ноги: тонет в небе мой взгляд, блуждает в облаках, ныряет в шелестящие свои песни кроны деревьев... А если и опущу взгляд под ноги - то примусь жадно собирать мокрую от дождя такую разноцветную гальку и бесценные осколки стекла редкого оттенка - они мне как раз пригодятся для одного замысла, давно ждущего своего воплощения...

Проходите, проходите мимо - и заберите с собой свои скользкие колючие взгляды, вот из них я сделать ничего не смогу, ни панно, ни картинку, ни витраж...

Я мирная городская сумасшедшая, и врачи от меня уже давно отказались.

Чудачество - неизлечимо.

И СЛАВА БОГУ!

Глава 23. Шарики-фонарики

Я вроде бы спешил на автобус и решил срезать, пройдя через парк. Там немного тропинок и много травы, а по осеннему времени - много палых листьев. Ну и свернул туда. Казалось бы - всего лишь ограда, витая, кованая. Несколько деревьев, кустарник стриженый, клумбы, трава, и листья эти. Всё - за почти символической преградой, а вот вошёл - и как-то тише стало. Невольно замедлил шаг, умерил спешку. Наверное, не очень и торопился.

Широкая асфальтовая аллея давала приют ребятишкам и пасущим их женщинам - молодым мамам, бабулькам, выгуливавшим внуков... Голуби семенили тут же, под ногами, надеясь - и не зря - на угощение: дети охотно кормили их кусочками булок. В кронах тенькали синицы, ветер шелестел опадающей листвой, и воздух казался цветным, жёлтым, как кроны вокруг...

Я совсем передумал спешить и пошёл прогулочным шагом, дыша вольно, с наслаждением, и жмурясь от попадающих в глаза лучиков...

И чуть не наткнулся на неё: стоит себе, запрокинув голову и, прикрыв глаза, улыбается; в руке пламенеет букет листьев, несколько других фигурных листочков выглядывают из сумочки, висевшей на плече...

Я забыл, что куда-то торопился. Стоял и смотрел, как она млеет в нежарких уже лучах - невысокая, с небрежно рассыпавшимися по плечам рыжеватыми прядями перепутавшихся волос... Пялился на усеявшие вздёрнутый носик веснушки, неяркие губы... игравшую на одной щеке ямочку. Ресницы её подрагивали, и падавшие на округлость щеки тени от них дрожали тоже. Я стоял, как дурак, глядя на неё сверху вниз. И тоже млел.

А потом вдруг понял, что теперь рассматривают меня. Карими девичьими глазами - с зеленоватыми возле зрачков крапинами.

- У вас нет ручки? - спросила она.

- Чего? - почему-то растерялся я.

- Ручки, - повторила она. - Моя сдохла. Вот.

И я увидел, что у неё исписаны обе руки - и ладошки, и тыльные стороны.

- Что это? - глупо спросил я. - Зачем?

Она замеялась:

- У меня была только ручка, да и та сдохла. А бумаги не было. Так есть ручка?

- Маркер! - вспомнил я, полез в сумку и достал чёрный маркер. - Перманентный.

- Замечательный маркер! - одобрила она. - Слушайте, он вам очень нужен? Подарите, а? Или продайте.

- Берите так... - я всё посматривал на её руки, пытаясь зачем-то понять, что же на них было написано. И не мог...

- Ой, спасибо! Вы меня так выручили! А тетрадь, блокнот - что-нибудь? Ага, - кивнула она на моё отрицание.

Подбежала к скамейке, пристроила на колени свой букет и... начала на нём писать. С листка на листок перепрыгивали неровные печатные буквы, и листья становились крапчатыми. Я смотрел. Подошёл, присел рядом.

На лицо ей падали пряди, она недовольно - движением головы - отбрасывала их и писала дальше. Исписала весь свой букет, и лишь тогда остановилась и обратила на меня внимание. Лицо её было серьёзным и... определённо довольным, как после хорошо сделанной работы. Вот в глазах засветились смешинки, губы разъехались в улыбке...

- Хотите прочесть? - спросила она.

Я кивнул. Я очень хотел.

- Держите, - она сунула мне в руки крапчатый букет и встала. - Спасибо вам. Я, если не запишу, обязательно забуду, а так - припомню. Да и тут основное поместилось!

Она подняла свои исписанные ладошки и покрутила ими в воздухе, как дети, знаете, делают: шарики-фонарики... И, засмеявшись, закружилась по палой листве. Сумка летела за ней по кругу на длинном ремне, и листья из неё рассыпались и разлетались... Они тоже были исписаны...

Я посмотрел на букет: это были стихи, и неожиданно хорошие - я увлёкся, перебирая листья... один за другим... разбирая неровные строчки печатных букв, выстраивавшихся в звуки...

А когда опомнился, её рядом не было. Только ветер гонял по аллее рябые от стихов яркие листья. Я бросился их собирать... Хоть что-то.

С тех пор я всегда хожу этим парком. И зимой. И весной. И летом тоже.

Её я больше ни разу не видел. В кармане обязательно ношу маркер и небольшой такой блокнотик с её стихами, переписанными мной с тех листьев...

Я не теряю надежды.

Скоро осень.

Глава 24. Плохая примета

Мы спали, деля подушку, и Кошка, дитя весны, мурлыкала мне на ушко, мои охраняя сны. Но встрепенулась Кошка, чуткая, как всегда, ибо в моё окошко била крылом беда. Серая вестница смерти билась - опять и опять. Стекло было очень твёрдое, но ей было - наплевать. Отскакивала на ветку,смотрела в окно, на нас. И был удивлённо-злобен блестящий и круглый глаз. Было. Верьте-не верьте. В пыль обратились сны. Встала меж мной и смертью Кошка, дитя весны. И не сбылось проклятье. Но опустел мой дом... Вижу, лишь лягу спать я, Кошку, что стала сном...

21.05.2009. Знаю, что не фонтан, но хотела передать суть - и передала. Всё так и было. Птица прилетала несколько дней подряд, по утрам - она мне всё стекло изгваздала своим биением! Дура дурой ломилась в одно и то же место верхнего стекла, там даже форточки не было, форточка - рядом! Это было в марте и мне как-то, знаете ли, становилось не по себе, примету-то я знала... Но потом птица перестала прилетать, и я постепенно успокоилась... А в мае Клякса вдруг заболела, ветеринары ничем не помогли, я увезла её домой, попыталась отпоить молоком, но она не хотела его принимать. Ничего не ела, не стала пить... Любимый огурец, купленный специально для неё, не стала есть тоже... Валерьянку - и ту не стала. Ушла в подвал, и я напрасно ждала её обратно... Через несколько дней оттуда в квартиру стали вылетать огромные чёрные мухи. Всё лето мы с соседями били их штук по двадцать в день - и на следующее лето тоже... Котёнок, взятый мною сразу после Кляксиной смерти, тоже заболел, но выжил - видимо, в силу молодости. Назвала Маней. Вот она -спит возле, свернувшись пушистым клубком, и я её люблю, как ребёнка. Но по Кляксе я плакала очень долго... Однажды, улёгшись спать, я почувствовала, как кто-то вспрыгнул на кровать - так, как она это делала, и тихонько пошёл по одеялу. Я сказала ей: - Со мной всё хорошо, Кляксонька, я помню тебя и люблю. Иди сюда. Я рада тебе. Засыпая, я чувствовала сквозь одеяло её небольшую тяжесть, прислонившуюся ко мне сбоку. А потом она прошла на своё обычное место - на подушку, справа от моей головы и, согревая, устроилась там, как всегда... Больше она не приходила. Но она всегда со мной. По-прежнему меня бережёт...

Глава 25. Фифа в шляпе

Вошла в автобус, на теневой стороне выбрала место. Не всегда так бывает, чтобы было куда сесть - да ещё там, где удобно. Правда, рядом мужик какой-то типа дремал - и несло от него выпивкой... но чистенький вроде. Ладно, думаю, один раз стерплю вонючего, может, выйдет вскоре.

Он и правда вскоре зашевелился, поднял взгляд - что? Нет-нет, ничего - отсигналила я ему рукой в перчатке. Он вроде затих, опять уткнулся в сторону окошка.

Ан нет - косился-косился, потом поворачивается:

- Вот у вас всё хорошо, вы счастливы, едете по делам и думаете - фу, напился и осуждаете меня... - и начинает мне объяснять, что вообще-то он не пьёт, что это у него просто сегодня день неудачный, его после тридцати семи лет беспорочной службы с флота уволили. Без предупреждения. Он-то думал, что ценят за опыт и безотказность, а вот...

Подумав, пожалела, отступила от принципа и ответила: если закрылась какая-то одна дверь - непременно вот-вот откроется другая, надо быть начеку, не пропустить этот момент, а не напиваться с горя. А там, где уволили такого ценного работника, пусть покусают потом локти.

Мы пообсуждали немного эту возможность - в основном он рассказывал, какой он работник да хозяин, да отец - вот только дети далеко, но вот, раз уволили - продаст квартиру и уедет к дочке, деньги - ей, на работу устроится в Красноярске, надоел ему Новоенисейск - местный Чикаго, слышать не желает...

Гляжу - ожил мужичок. Глазёнки голубенькие засветились. Представился. С конкретным, пока ещё робким, интересом посматривает... Ну-ну, думаю. А почему бы не попробовать. Он свободен, я - оч-чень даже свободна. Вдруг это моя судьба. А опыту и принципам приказала помалкивать. "Ну-ну", - ответили они и послушно заткнулись.

Вспомнив, что у налоговой мне выходить, попрощалась и направилась к выходу. Смотрю - и сосед следом устремился. До налоговой меня проводил, помявшись, попросил телефон. А я так давно телефоном не пользовалась, что и номер-то с трудом припомнила... Ну вырвала листочек из записной, он ухватил, как подарок. Обещал позвонить в пятницу. Руку поцеловал, в глаза заглядывая...

Сначала с любопытством ожидала, чем обернётся отход от принципов. Ближе к назначенному дню уже каялась, уже прикидывала, как отмазаться, если позвонит... Дождалась. Не в пятницу - дня на три позже - звонок, голос женский, на взводе:

- Вы давали телефон некоему Анатолию? - и ведь даже имя мне его сразу не понравилось, и эти его жалобы в автобусе, и упрёки, что вот - у меня-то, дескать, всё здорово, а он имел право напиться и вонять на пол-автобуса... И принципы с опытом предупреждали меня...

- Да, давала, - не стала отпираться я - а с какой стати мне отпираться?! - Он сказал, что не женат, и попросил телефон. А что?

- Он не свободен! У него женщина есть! Оставьте его в покое!

- Да ради Бога! Если бы он не заявил, что свободен, я бы и не подумала с ним связываться. Мне чужого не надо. А это он вам мой номер дал?

- Не совсем. Я нашла у него этот номер на бумажке, спросила: чей, какая-такая... Он и сказал, что ехал в автобусе, увидел этакую фифу в шляпе, познакомился, попросил телефон - дала... Не звоните ему!

- И не подумаю, - попыталась я её успокоить. - Послушайте, как вас зовут? Оставьте себе ваше сокровище и не волнуйтесь...

- Неважно, как меня зовут! Не вздумайте сюда звонить!

- Да я и не смогу - у меня нет вашего номера...

- Вот и не звоните!!! - и трубку бросила.

"Ну, вот Бог и уберёг..." - с облегчением посмеялась я над собой.

"А мы ведь тебя - предупрежда-а-али-и-и", - ехидно напомнили мне мои принципы вкупе с жизненным опытом.

"Ага", - покаялась я.

Вот и не верь им после этого...

Глава 26. Сказка про ёлочку

- Магия-то? – он усмехнулся и поправил угли в костре. – Ну, тут всё просто: для одних она есть, а других – нет.

- Это как? – недоверчиво спросил кто-то из парней.

- А так же, как с совестью: для кого-то это – сила и закон, а для кого-то – досадная выдумка и звук пустой.

Народ примолк, обдумывая эту двойную крамолу. Картошка ещё не доспела, и за неимением гитары самое время было для разговоров да страшных историй.

- То есть если я в неё не верю… если я её не приемлю… То она меня и не касается вроде? – слегка напряжённо спросил Санёк, глядя в огонь.

- Вроде, – кивнул он. А когда Санёк уже как будто выдохнул и расслабился, добавил: – Только магии пофиг, если ты её не приемлешь. Как и совести. И однажды тебе всё равно придётся держать ответ.

- Перед магом?! – в свете костра не было заметно, что Сашка сбледнул, но от себя-то что скрывать…

- Перед совестью, – поправил он Сашку. И, не давая расслабиться, добил: – А вот магу это уже будет неинтересно…

- Это как? Почему? – опять повторил кто-то. И потребовал: – Пример приведи! Доказательство!

- Приме-ер… – чуть улыбнулся он. – Как в школе? Так вы ж вроде взрослые?

- Ну и пусть как в школе… – парни готовы были признать себя салагами, даже перед присутствующими девчонками, лишь бы получить от него ответ. Вот и всегда так было, ещё в школе: если он чего хотел, народ рядом наизнанку выворачивался, лишь бы угодить ему. Справедливости ради надо признать, что он для этого ничего особенного и не делал. Он просто был, жил, приходил и уходил, – а мы сами всегда к нему липли…

- Ладно, двоешники, – уступил он. И предупредил: – Только рассказчик я плохой. Если что – картошкой не кидаться.

- Договорились! – засмеялись ребята и сели поплотнее, примолкли, глядя ему в рот… А девчонки таращились уже влюблённо, враз поглупевшими блестящими глазёнками. Ну курицы… Поди, на что-то уже надеются, планы небось строят, Мендельсону в гробу опять покоя нет…

- С чего же начать-то… Несколько лет назад был я наездом в родном городишке. Требовалось уладить кое-какие дела с наследством, в общем, неважно… А случилось это под самый Новый год, и конторы все уже были распущены на выходные, и ничего у меня решить за два дня не вышло… Вот так и пришлось мне задержаться ещё ненадолго. И встречаю я возле нотариальной конторы старого приятеля. В детстве мы росли вместе, в один класс ходили, за одними девочками ухаживали…

Наши девчонки тут же принялись строить ему глазки и посылать томные взгляды. Вот не дуры? Он же старше чуть не вдвое. Хотя… бабам виднее, от кого рожать, у них вроде чутьё…

А он смотрел в огонь и стараний этих не заметил вовсе.

- Ну разговорились, как водится – где ты да как ты. Выяснилось, что он давно мать похоронил и потом жил семь лет у отца, пока и тот не помер. В контору наведывался узнать – как да что теперь с его квартирой… Семьи приятель не завёл и как услышал, что я тут по схожим причинам да тоже один, так и вцепился – мол, поживи у меня, тошно мне одному Новый год встречать. Отказываться мне было не с чего, согласился я. Купили мы разносолов к столу, затеяли готовку всякую. Вижу – повеселел мой приятель. И всё подходит к окошку да в палисадник с улыбкой поглядывает… Ну, я и спросил – что ты там увидел такого весёлого? А он мне и показывает: "Видишь, – говорит, – ёлочку? Правда, хороша?" Смотрю – стоит там в сугробе ёлочка, метра два высотой, да такая ладная, веточка в веточку, нарядная вся в снегу, как в мехах, и в лунном свете блестит, ровно улыбается…

Он и сам улыбнулся, только грустно так…

- Вижу, говорю. «Так вот, – отвечает приятель. – Эту ёлочку отец для мамы сажал. Ну чтобы у неё каждый год-два была на столе маленькая ёлочка, не покупная, а своя. Он её трижды успел спилить на новогодье, прежде чем мама умерла. И когда я к нему переехал, чтобы он один-то не остался после её смерти, хотел отец эту ёлочку и для меня спилить… А я не дал. Пусть, говорю, растёт. В память о маме. И выросла вон какая ладная, а то пень пнём была… Вот теперь я на неё каждый Новый год и любуюсь, будто вместе с родителями Новый год встречаю, а она всё краше…»

Народ заёрзал, скучно им стало, но он продолжил:

- Это всё присказка была, а теперь сама сказка. Ближе к полуночи перетаскали мы всё, что наготовили да накупили, на стол, раздвинули шторы… Ну чтобы ель ту видно было… – он замолчал.

- Ну? – не выдержали ребята.

- Вот и ну. Не было ёлочки. Один пенёк и следы под окном… Сугроб-то так себе, неглубокий был. Приятель мой за грудь схватился и молча так и сел. Потом цапнул шапку да куртку, ноги в валенки сунул – и бегом наружу. Я за ним. Он на следы внимательно глянул – как раз лёгкий снежок прошёл, всё чётко было видно. Две пары их было: за забором – от валенок подшитых, топтался там кто-то. А тот, кто спилил ёлочку, носил ботинки с приметным таким рисунком. Понимаете, они это сделали нагло, быстро, там стволик-то был – сантиметров восемь в диаметре… Перемахнули через палисад – и ходу. Домой. Ёлку, понимаешь, наряжать… Мы по следам их до самого дому проследили – недалеко оказалось, через двор всего – а там они разошлись: Валенки куда-то свернул, а Ботинки – по хвоинкам стало ясно – ёлку к себе потащил. Посмотрел мой приятель на окна – куда унесли, в какую квартиру, пойди найди… А и найдёшь – чем докажешь, что это твоя ёлка? Да и всё равно погибла ёлочка…

- Ну и?! – терпения ребятам не хватало.

- Да ничего особенного. Выбрал мой приятель один след от ботинка, обвёл его кружком, плюнул туда и сказал: «Ни днём, ни ночью не знать тебе ни покоя, ни радости, ни удачи, пока не одумаешься да не покаешься».

- И что?! – с придыханием спросил Сашок.

- А не знаю, – пожал он плечами. – Мы домой пошли, Новый год встречать, чуть не пропустили же…

Ребята были разочарованы. Они-то ждали страшной истории или хоть морали… А ведь была мораль, и страшная история тоже была, только они их не заметили. Заметил Сашка. Да я.

Потому что приврал мой друг про приятеля – с ним самим это было. И это он проклял елового воришку. И уехал на семь лет. Вчера лишь вернулся, ко мне опять заглянул. Устроили мы с ним на поляне за домами посиделки у костра, на огонёк набрели окрестные ребята. И этот приплёлся… Сашка. Не мог не прийти. Для него костёр этот и затеян был. Это у него, дурака, семь лет всё из рук валилось. Вот он, сидит теперь, глаз поднять не смеет. Я, когда понял, что это он тогда ёлочку украл, намекал ему, намекал, надоумливал – пойди в храм, покайся, да где там! Мы ж атеисты, мы ж ни в чёрта, ни в Бога, ни в кочергу, ни в свечку… Прямо-то я сказать ему не мог, слово дал. Вот и маялся Сашок. Только сейчас до него доходить начало. Сидит, головой крутит, ищет… А зря. Ушёл мой приятель. Как всегда – вот он был, а вот уже и нет его.

Я всё же оглянулся. Но в сумраке за пределами света от костра попробуй разгляди чего… тем более если и нечего разглядывать-то…

Ребята разгребли слой углей, приподняли старое ведро – там, в золе, томилась картошечка, выкатили на пробу пару штук, разломили – и поплыл над поляной нестерпимо вкусный аромат… Вскоре ели все, местами недопечённую, местами – обуглившуюся, обжигаясь и пачкаясь, присаливая и нахваливая…

И только Сашке картоха в рот не лезла. Он, наконец, понял: магия, как и совесть, – есть.

Ну и слава Богу…

Глава 27. Разделение

Природе, чтобы создать красоту, приходится делать конфетку из, не убоюсь этого слова, дерьма - буквально. Из ничего, из праха, из бывшей смерти и хаоса. Что и получается у неё легко и непринуждённо. Божественно. Что бы ни случилось в природе - всё рано или поздно оказывается красотой. У неё, природы, есть на это время - целые вечности... И есть человек, чтобы всё это оценить. Может, в этом наша роль - разделить с Богом радость Его созидания, увидеть, понять и оценить совершенство - и восхититься? Потому что всему остальному живому - как составляющей всей этой красоты - вроде бы нет до неё никакого дела...

Человеку же, чтобы создать красоту, приходится сильно напрягаться, разбирать природную красоту на составляющие, разрушать - и только потом что-то своё из них лепить и строить. Или хотя бы просто использовать уже созданное природой. Исключения - те из нас, кто, как и встарь, для создания прекрасного пользуются только собой: поэты, певцы, танцоры, композиторы... лицедеи тоже. И, пожалуй, маги. Но маги - они ведь не всегда творят красоту. Они просто - творят. И порой ТАААКОООЕ!!!..

Причислить ли к этому краткому перечню художников и музыкантов... Хотелось бы, но этим вторым всё же нужно что-то, какой-то расходный материал, инструменты. А те, первые - пока могут, расходуют только себя. И созданное ими - неуловимо, непредметно и непрактично, созерцательно... Избыточно, наверное, как всякая истинная красота - радуги там всякие, солнечные блики, пляска пламени, закаты-восходы, переливы на крыльях бабочек, шелест листвы и журчание воды, запахи дождя, цветов, колыхание трав, совершенство снегопадов, цветение, молодость... и прочая гармоничность... само житие.

Поэзия, Пение, Танец... Красота Слова и Смысла, красота Движения, красота Звучания... Наверное, одарённость первых - доставшиеся нам при сотворении остатки божественности, истинного творчества, растворённого в каждой частице мира. Отсвет Его.

Но зато все прочие хотя бы научились сохранять неуловимость Истинной Красоты. Значит, ценят. Выполняют своё предназначение. Разделяют.

Глава 28. Зверь мой зеленоглазый

Она просто шла мимо. А он просто лежал на витрине, на стеклянной полке, и посверкивал вделанными в золочёную шкуру кристалликами. Или их имитацией - какая разница? Он тоже был имитацией - красивой, оригинальной работой хорошего Мастера, любящего своё дело.

О, Мастер не зря так долго вынашивал идею его создания, бредил мечтами - мучительно-сладкими, неопределёнными, терзался неуловимостью полуозарений и недосказанностей – увидев однажды во сне эти упругие обводы, эти мелкие переливы чешуек, суровую и чарующую красоту когтистых лап, хищный блеск мудрых глаз, он постарался не забыть их по пробуждении, как то обычно и бывало с другими пришедшими во сне образами - на этот раз он вскочил и, как был, голышом, бросился за карандашами и блокнотом, а потом жадно, истово шуршал по бумаге цветными заточенными палочками, пока не убедился: да, это то, что он хотел - и так, как желал…

Зверь получился убедительно-живым и опасно красивым, в извивах медного тела даже без позолоты знающим глазом легко читалась формула совершенства, хребет струился рифмованной строчкой Заклинания Судьбы, кажущаяся небрежность россыпи мелких кристалликов подчинялась строгому закону Случайности, а сочетание их цветов складывалось в древний код Надежды и Ожиданий – всё вместе было воплощением Неизбежности, на чей зов просто не могла, не сумела бы не отозваться Та, для которой эта вещь и была предназначена.

Мастер знал, что у Неё окажутся зелёные глаза. Эти глаза снились ему не первое столетие – в тон им, привязывая выдумку к действительности, он и подбирал маленькие вставки. И он намеренно отлил эту вещь не из дорогого металла – во-первых, чтобы Она могла позволить себе покупку, а во-вторых, чтобы податливая магия золота не притянулась бы магией тех, других, каждый день подминающих реальность под себя, и вся затея в очередной раз не пошла бы прахом… Медь была и проще, и жёстче, и устойчивей к искажениям. В данном случае важно было – не привлечь ничьего другого внимания до момента покупки, а там уже всё остальное станет неважно...

Мастер устал ждать. Устал искать Её. Устал терпеть власть Неслучайности, обходя запрет за запретом, ломая ограничения Предопределённости – и терять Её раз за разом, рождение за рождением, смерть за смертью, несовпадение за несовпадением… Обойдя хитрые лабиринты Правил, использовав толику мощи своих надсмотрщиков, он наконец-то создал Ей Защитника – и успел выпустить его в реальность прежде, чем об этом стало известно Смотрителям Реальности. Зверь непременно найдёт Её – и не даст в обиду. Лишь бы Она не прошла мимо при первой же встрече…

Мастер утомлённо улыбнулся: он верил, нет - он знал, что уж теперь-то Ей мимо не пройти. Он вложил в Зверя весь свой талант, за который его и держали здесь, не давая встретиться двум разделённым частям единого...

…Она почти миновала его - но зверь на витрине отчаянно сверкнул глазами, и она остановилась. Обернулась. Подошла. Полюбовалась чарующей игрой зелёных искорок. Обласкала взглядом каждый отливающий позолотой изгиб металлического тела - от острых зубов в разверстой пасти и до кончика узкого хвоста. Неподвижность вытянутой морды и зубасто распахнутой в зевке ли или в рыке пасти выглядела непрочной, казалось - зверь выговаривает и никак не выговорит какое-то слово… или целую цепочку слов? Притягательная зелень кристаллических глаз таила и ожидание, и нетерпение, и надежду, и призыв...

Так или иначе – вещь была явно её. Надо брать. И, вдруг испугавшись, что кто-то купит этого замечательного зверя раньше, она заторопилась к прилавку…

Помстилось ли: золотисто-змеящийся, в переливах зелёных огоньков, массивный металлический зверь распахнул зубастую пасть в широчайшей улыбке да почти сам, лишь при небольшой помощи продавщицы, скользнул по прилавку к узкой бледной ладони и, теплея с каждым мигом, прильнул – я теперь твой… а ты – моя…

Отказавшись от услуг продавщицы, она сама усадила Зверя на отворот воротничка, где он тут же устроился по-хозяйски, надёжно вцепившись и в ткань воротника, и в ткань реальности…

Бабулька, торговавшая у двери магазина семечками, не спеша отсыпала ей своего немудрёного товара, и только потом, протягивая руку за платой, подняла взгляд на покупательницу. Присмотрелась… И аж шарахнулась:

- Ой-ти, страсти какие!! Это что у вас там? Никак крокодил!

- Не совсем, - улыбнулась та. – Правда, красивый зверь?

- Страшный. И здоровенный-то… Зачем такой?

- А чтоб боялись и не трогали.

- Кто боялся-то?

- Кто надо, - и она нежно погладила Зверя по спинке. Тот на миг выгнулся, ластясь к пальцу… И снова замер.

«Показалось, - перекрестилась бабулька. – Конечно же, померещилось…»

И что подвижная гладь ближайшей лужи, укравшей отражение солнца, вдруг застыв, дрогнула и разбилась на острые осколки – тоже, конечно, показалось… Солнечные зайчики, спрыгнув с осколков, метнулись вслед за удалявшейся покупательницей, пытавшейся накормить семечками сидевшего на лацкане её воротника Зверя… А Зверь вертел мордой, отказываясь от нелепого угощения…

«Точно. Мерещится. Весна. Авитаминоз», - старушка прикрыла глаза, но в них ещё долго плясали неугомонные зайцы…

Глава 29. Притча об овце и сантехниках

Люблю притчи. Каждый выносит из них что-то своё. И в нашем мире вежливость и желание помочь часто принимают за слабость. А нас просто так воспитывали. К людям относиться по-человечески. Итак. Я как-то попала в череду коммунальных катастроф. Пришлось звать сантехников, слесарей, сварщиков. Квартира была убита - просто жуть что такое. Сырость, пар, всё отваливается. А на улице - 30. А ребятам там пришлось работать. И мне их так жалко было, так хотелось облегчить условия, в которых они вынуждены делать своё дело хорошо и качественно... Я покупала чай, сахар, печенюшки, кофе - и угощала их в перерывах. Чтобы поддержать. Ну вот такая я дура. И всегда так делала: сломалось что-то, я вызвала мастера, он отработал - я напоила чаем. А собственного мужчины у меня в доме отродясь, можно сказать, не водилось. И была я молода и хороша. Ну и - догадываетесь, какие выводы сделали эти... работники?! Разумеется. Первым делом они подумали, что я ищу самца. И прислали ко мне однажды на пробу того, кого им не жалко было. Классического такого сантехника в ватнике, кепке, замызганных рабочих штанах и резиновых сапогах. Такой - ***нький витёк полтора метра с кепкой в прыжке с разбегом. Звонок в дверь, открываю. Стоит это несчастье. И - тадам! Приз в студию! - с бутылкой шампанского в очень натруженных руках... И не знает это чудо, что и сказать. Я тоже. Просто закрыла дверь.

...БЛИН. До сих пор неловко. Это они надо мной так прикололись, что ли? Мол, за что боролась, на то и напоролась. Вот тебе жених, которого ты достойна. Или действительно разведчика выслали? Ну вдруг я реально овца да ещё и озабоченная. ...Но вы не поверите: того бедолагу с шампанским мне до сих пор жалко, его ведь тоже развели и подставили...

Глава 30. Вероятность

Моя записная книжка в телефоне похожа на всю мою жизнь. Всё в дом, и почти ничего - из. Все номера, родня, знакомства, рабочие, служебные... иногда листаешь и удивляешься, со скольким людьми ты успела пересечься и даже забыть, а они всё ещё здесь, в списке, на всякий случай, мало ли что. И вдруг видишь простой домашний номер всего из пяти цифр... и имя...

И вспоминаешь: на этот номер ты уже никогда не позвонишь. Просто потому, что некому. Заносишь палец - удалить... и отводишь. Как бы - пока имя здесь, не всё потеряно для ушедшего. И не удаляя его номер, ты даёшь призрачный шанс... сохраняешь нить.

Глупости, сантименты... опасные сантименты. Ведь однажды ты зачем-то нажимаешь "вызов". И слушаешь долгие гудки. Сбрасываешь. А через какое-то время - неделя, две, месяц - набираешь опять. И опять слушаешь гудки... Будь это номер мобильного, чужой записанный голос равнодушно проквакал бы: "Вызываемый номер не существует" или "Номер не обслуживается", или ещё какую-нибудь лживую хрень. А так - человек просто не берёт трубку... Он есть, но почему-то не берёт... да мало ли, почему...

А ты, с замиранием нащупывая возможность, будто руку, протягиваешь на тот конец связи своё ожидание, надежду... От которых там, на том конце, словно нарастает новый слой реальности, в котором нужный человек - есть. Внутренним взором ты видишь, как он бросает дела, бежит к телефону, но руки грязные - мука, земля, мыльная пена - что угодно - и, чтобы тебе ответить, взять трубку и выдохнуть: "ДА?" - руки надо сперва вытереть, а это время... и ты ждёшь, давая ему это время, разрешая...

И от этого разрешения, поначалу тонкий, слой новой реальности крепнет, упрочняется, распространяется...

Поэтому ты звонишь снова и снова. Кирпичик за кирпичиком выстраивая для него новую жизнь.

И однажды, уже привычно нажав "вызов", чуть не роняешь телефон, услышав в ответ запыхавшееся:

- Да!

И сперва молчишь растерянно, пока знакомый голос радостно кричит:

- Да! Я слушаю! Это ты?!

И наконец сипло отвечаешь:

- Ты... как?

Глава 31. Говорите...

Саше Феоктистову

Ковид забирает наших друзей одного за другим. И мы вдогонку просим прощения, говорим, что любим... любили... И сожалеем, что мало общались, мало радовали, мало говорили, как мы ценим их, а теперь уже не скажешь. Не докричишься. Вроде ничего нового, так всегда бывает, когда мы теряем своих. Но скажу ещё раз: говорите любимым, что вы их любите, может, и не всегда словами, а делами, подарками, услугами, мелочами приятными и нужными - но не молчите, не давайте им повода думать, что вы их забыли или разлюбили. Может, тогда будет не так... не так совестно? Не так горько? Да нет, всё равно будет и совестно, и горько - живые странным образом всегда виноваты перед теми, кто умер... Но будет и шанс, что ушедшие знали, что мы правда их любили и ценили. Ушёл Саша Феоктистов. Поэт, прозаик, искренний и добрый человек. Саша, прости, что так мало тебе сказала, когда могла...

Глава 32. Пенсия как Искусство быть счастливой

Шутки шутками, народ, а я об этом мечтала, без преувеличения - всю сознательную жизнь. Вот как осознала, что отныне мне всю мою жизнь придётся вставать ни свет, ни заря и шесть дней в неделю - тогда это для всех было по шесть - мне предстоит что-то делать, что-то такое, чего хочу вовсе не я, этого будут хотеть другие - вот так и возмечтала... О Ней, о Пенсии. Потом эта мечта как-то ушла вглубь, вросла в плоть и кровь, я перестала думать о ней всерьёз, вспоминая только при наступлении каникул, особенно зимних... и ещё особенней - летних... Я думала: как здорово, какие длинные каникулы - конца не видать... Но конец наступал неизбежно, даже летним каникулам. И неважно даже, какая погода была на те каникулы - всё равно это было прекрасно... Но коротко. И вот тогда я ненадолго вспоминала - ничего, когда-нибудь у меня начнётся Пенсия... Мечта о ней вскидывала на меня взгляд, коротко мне улыбалась... и опять я шла туда, куда хотели другие, делала то, что от меня требовалось: хорошо училась, выполняла поручения, мыла пол, стирала бельё, собирала дурацкий, никому не нужный металлолом, не менее никому не нужную макулатуру, участвовала в каких-то конкурсах и концертах, поступила и получила образование, вышла замуж... во всём этом безобразии был только один светлый момент: рождение дочери, плавно перешедший в её же долгое, хотя и не очень, воспитание.

Светлый момент, как всё светлое, кончился возмутительно быстро. Я не стала виснуть у неё на ногах гирей, отпустила её в полёт по выбранному ею самой направлению: я-то понимала, как ей хочется свободы. Вроде бы она довольна своим выбором и счастлива по мере возможности. Ещё бы, совсем счастливой ей стать не придётся пока, ведь ей только двадцать с хвостиком... Пенсию в таком возрасте здоровым, нормальным людям не дают.

Да, так вот о Ней, о моей Пенсии... Слово, конечно, довольно противное, но это не страшно, главное, что содержание у неё - заммеччаттелльноееее...! Хотя и не очень большое. Зато каждый месяц. Что ржёте? Ну да, можно и так назвать... Только это совсем не больно и очень приятно. Прямо как хороший, но непродолжительный секс... Не надо хамить! У меня, между прочим, таких, как ты, му...., ой, извините. Так вот, мальчик: у меня таких, как ты - столько, сколько я захочу. Понял, молокосос? Только не люблю я молокососов. Ну, да мы ведь не об этом.

Так вот: ближе к её приходу, на подступах, так сказать, я выяснила, что имею реальную возможность уйти на "заслуженный отдых" ещё даже не устав как следует... Ну, это мне так казалось - что не устала. Как только выяснила, что ждать осталось всего год...девять месяцев....восемь.... Три! Два!.......

Ожидание стало труднопереносимым. Причём настолько, что это стало заметным, как беременность. Но я взяла себя, как говорится, в руки - а это, я вас уверяю, вполне надёжная хватка, коллеги и знакомые подтвердят и подпишутся - заполнила ожидание делами, приготовлениями... А как вы хотели? Готовиться лучше заранее, причём ко всему, не только к приятному... Я сделала всё и сама: не напрягая и не очень надеясь на своих коллег, проверила и собрала все справки, все документы, подсчитала дни и обвела в календаре заветное число, подогнала к нему неотгулянные отгулы и недоиспользованный отпуск... который плавно и безболезненно перетёк в так долго жданный отдых...

И вот - как раз стояла прекрасная летняя погода... А у меня теперь всегда только такая - прекрасная! Независимо от прогноза. ...Я проснулась, потянулась сладенько и обнаружила себя НА СВОБОДЕ!

Нет, вы не понимаете. Большинство из вас никогда не были и не будут так свободны, как я. Это, извините, надо уметь и любить - а вы, господа, в подавляющей массе своей не переносите свободы и обзываете её - одиночеством. Вы от него страдаете, вам нужен кто-то рядом, и вам всё равно, кто это будет...

А я моим одиночеством - наслаждаюсь, и нуждаюсь я в единственном на свете человеке, в моей дочери - но и без неё я умею прекрасно обходиться, и она вам это подтвердит. Всех остальных я просто хорошо переношу некоторое время - а потом устаю от них, даже если мне кажется, что это не так. То есть я легко привыкну быть среди людей, если придётся. Но ещё легче я отвыкну от них. Нет, на людей я не кидаюсь! Не надо передёргивать! А я говорю - не кидаюсь! Ну, поезжу по ушам продавцу в магазине, он этого даже и не заметит, даже удовольствие получит от общения со мной. Потому что это тоже надо уметь - как и слушать.

И я пустилась в свободное плавание. Сначала это было, как затянувшийся отпуск... Из которого не надо выходить. Ни-ког-да. И никто не будет в претензии. И даже станет тебе платить некоторую сумму, чтобы ты сидела дома и не дёргалась. И я - не дёргаюсь. Каждый день - ПЯТНИЦА, вы себе представьте! А? Ну?! Дошло?

То-то же... А ещё учтите при этом, что мне было всего 48, у меня всерьёз ничего не болело, а если что и прибаливало, то не мешало жить. И что выглядела я при этом, как и сейчас, не по-пенсионному, а скорее по-отпускному...

Блииин! Люди!!! СЧАСТЬЕ - ЕСТЬ!!!

И вот я уже год на - пенсии! Вы не поверите - мне НЕ ХОЧЕТСЯ НА РАБОТУ!!!

Какая, нафиг, работа?! Жадность ещё никого счастливым не сделала, всё как раз наоборот! И это даже при том, что у меня была ЛЮБИМАЯ работа, на которую я каждое (ненавистное, да) утро бежала с удовольствием, а потом с не меньшим удовольствием - бежала домой. Кроме работы есть масса удовольствий, на которые тоже нужно время - и даже при том, что у меня в сутках гораааздо больше 24-х часов, мне его не хватает!

Потому что я открыла для себя ( мне его, наконец, подключили!) - Его Величество ИНТЕРНЕТ.

То есть, я - как кот Матроскин, и так счастливая была, а теперь я ещё счастливее стала! И счастью этому нет предела, как и ЕГО ресурсам, и нет предела совершенствованию в умении ИМ пользоваться... Вот тут у меня процесс немного тормозит - учиться в одно... лицо - это вам не пиво хлебать, не так просто. Но я не сдаюсь! Учиться - это тоже удовольствие!

Что? Каким таким образом у меня в сутках больше 24-х часов? Ну, это очень просто, но вам, мои дорогие не-пенсионеры, этот способ ещё долго не светит! Всё очень просто: я встаю, например, четвёртого числа, а спать ложусь уже пятого... и встаю я - у меня всё ещё пятое... а потом я снова ложусь спать - но у меня уже шестое... и это при том, что сплю я - девять , как правило, часов... и за компьютером сижу, пока могу его видеть, а могу я - доооолгааааа..... ))) Ну, вот такой "секрет". Субъективно у меня - заметно больше часов в сутках. И никто не ходит и не нудит: дааай за компом посидееееть! Никто не пачкает в квартире, поэтому почти не приходится убираться!

Вот только один большой облом, общий для всех одиночек. Не люблю готовить, но люблю есть. Поверьте, это заметная проблема. НЕТ!!! - Нет, говорю: вовсе не потому, что я толстая, как большинство инетменов, живущих в виртуале. Я, чтоб вы знали, стройняшка! Не сухостой, а всё на месте! ОБЛОМАЙТЕСЬ!

А если без ёрничанья, то у меня, и правда, есть проблемы. Например, никак не могу заставить себя ложиться хотя бы в двенадцать. Ну, хотя бы в час... Кажется, я живу по Москве... Если я села читать - до свиданья, вынырну, когда закончу... Если я начала писать текст - лучше не подходите к двери, осторожно, злая хозяйка!! Если голодная, лучше без колбасы не приближаться, покусаю. Я вас предупредила.

Правда, когда я читаю книги или смотрю фильм, то непременно что-нибудь хомякаю. И потому безопасна.

А вот когда я пишу стихи - а я их пишу, как вы могли заметить, или их же читаю - а я их читаю - то есть я не могу. И, поскольку в последнее время из меня прёт и днём, и ночью, и во сне... Ем я скудно и неправильно. Зато экономлю на этом деньги. Наверное. Пока до магазина не доберусь.

Вот почему, народ, так? Когда работала, то даже в удачный год писала лишь в случае душевной травмы. То есть, раза два-три в год, плюс в моменты душевного подъёма. какие-то ценные наблюдения и интересные философические обобщения случались нечасто. Сейчас, в моём бессрочном "отпуске", в голову, в душу. на глаза... куда угодно ложится столько всего, требующего воплощения в виде записи, да ещё не как попало, а тов рифму, то в белый слог, что ни спать , ни есть... попИсать разве что выделяю момент.

Книги заброшены! Чтобы я - Я! - не читала любимую фантастику?!... Новенькую и не фуфло?! Ребята - скоро конец света, не иначе.

Нет, вы себе просто этого не представляете. А я говорю - не представляете! Что - и вы спите с ручкой и тетрадкой?! Вы, вскочив утром, переминаетесь и жмётесь, записываете пришедшие в голову во время сна и сразу по пробуждении стихи - а потом мчитесь в туалет, умываетесь, чистите зубы... а то и пишете, забыв о торчащей во рту зубной щётке?! Вы тоже, вместо того, чтобы готовить супчик или хоть пожарить яичницу, скоренько кормите кошку, потому что настолько вы ещё не оборзели - и ныряете в монитор, прилипнув к клавиатуре, пляшете пальцами по кнопкам "Танец с саблями" - и не замечаете, что уже темно и поздно, блин, бежать в магазин за хлебом и сахаром?!

Вы тоже мучительно подбираете затормозившую рифму, комкаете, болезненно морщась, строки, подгоняете размер, а когда всё начинает получаться, торопливо набрасываете всё на экран, ставите последний знак и недоверчиво-радостно всматриваетесь, перечитываете и, поняв, что - да, получилось, за ЭТО - не будет стыдно! - ощущаете за грудиной сладкую боль и выкладываете на страницу. И, не успев нажать последнюю кнопку, обнаруживаете, что ваши строки кто-то уже читает, рвёт прямо из-под пера... Один прочёл, второй...

И уже неважно, что на часах - два-половина третьего ночи, четыре, а то и пять, и шесть...

И потом, читая отзывы хороших - действительно хороших, хотя и самоучек! - поэтов, млеете и таете...

Это, скажу я вам, единственная награда за все метания и добровольные сладкие муки стихорождения. Люди читают, людям нравится, даже тем, кто тебя не понимает, кто где-то позавидует - нравится. Значит, всё не зря. И я - счастлива, потому что раньше писала для себя - не могла не писать, а теперь - получила Читателя, неравнодушного, благодарного, высказала то, что на душе у каждого - но только он об этом не знал или сказать не умел. Умный и компетентный Читатель дорогого стОит. Это вам не " Петушка хвалит Кукуха..."

Ну вот. Если с вами обстоит приблизительно так же, то вы действительно меня понимаете.)

Глава 33. Больше никогда

Многие мои подруги, знакомые, просто случайно встреченные люди, потеряв питомца, говорят: больше никогда никого не возьму. Да, это было ужасно больно. Но до этого момента расставания ведь было счастье, и я вот не верю, ради них всех самих не верю, что человек, настолько любивший, а значит, с живой душой и чутким сердцем, сможет пройти мимо очередного призыва о помощи и шансе на жизнь. Потому что тогда ещё и совесть заест.

А когда то же самое люди утверждают насчёт любви человеческой, когда настрадавшийся или настрадавшаяся говорит: больше никогда! - что ж. Больше никогда не вляпаться - это да, это может быть. Но не нужно моей веры или неверия, чтобы утверждать: это было ещё не то. А когда придёт ТО САМОЕ, то любовь уже не спросит, за ты или против. Она просто настанет. Как настаёт день или ночь, зима или весна. И никуда ты не денешься. Хуже другое: настаёт-то она, та самая, слишком редко. А за неё измученное ожиданием человеческое существо принимает первое показавшееся настоящим. Ну на то нам и жизнь, чтобы отвечать на её призыв - пусть даже с риском обжечься.

А то о чём потом будем болтать там, на небесах...

Глава 34. Лошадиная наука

Было-было как-то неожиданное для меня дело. Между мной и одной незнакомой лошадью.

В студентах вместе со всей нашей группой была я на заимке, мы там зерно лопатили. В свободное от работы время вволю бродила по окрестным лесам и полям. И однажды смотрю - лошадь стоит, к кусту привязанная, травку осеннюю щиплет. Кто-то из деревенских, видать, приехал на заимку по делам. Повосторгалась я лошадкой и надумала поближе подойти, познакомиться, так сказать. Погладить, что ли, мне, дитю неразумному, её захотелось, в глаза заглянуть... что-то вроде того.

Ага. Счас. Три раза.

Лошадь оказалась очень себе на уме и при моём приближении внезапно так развернулась ко мне крупом. Я вовремя шарахнулась, но на ногу она мне наступить таки успела. И я села на попу. Так далеко от лошади, как смогла. И так вот сижу это я на осенней травке, а на ноге моей, обутой в резиновый сапог, всем весом спокойно стоит лошадиное копыто. А сама лошадь косит на меня лиловым, мать её кобыла, глазом. С любопытством: что, мол, как тебе такое дело? Дёргаться было бесполезно - и опасно, наверное, как мне тогда показалось. И что делать, не знаю. Хорошо, что лошади наконец надоело стоять смирно, она переступила с ноги на ногу. Я свою быстренько отдёрнула и провела ревизию состояния. На предмет стояния или нестояния оной. Ничего, оказалось. И стояние, и хождение, и отступление путём отбегания подальше вполне оказались возможны.

Вот такой личный опыт. А нечего фамильярничать с чужими. Хотя бы и с лошадьми.

Глава 35. Сон - не сон...

Для начала хорошо бы, чтобы сны были такими чёткими и подробными, интересными. А то чаще снится невнятица и мешанина. Никаких сомнений не оставляющая. Хотя однажды да, приснилось, что стою на краю крыши и собираюсь взлететь. Мы на этой крыше к сессии конспекты учили. Вокруг крыши царствовала молодая тополиная листва, нас никто не видел. Мы приносили туда одеяла и совмещали приятное с необходимым. И вот стою я на краю крыши... И настолько всё было реально и достоверно... Что даже мысль здравая в голову таки пришла: а если это не сон и вместо полета вверх получится полет вниз? А так хотелось взлететь... Но дальше вторая мысль догнала первую: а раз такие сомнения, значит, точно сплю. Наяву таких сомнений не бывает, там шаг с крыши всегда приводит к падению. Так что смелее, полетели... И полетела. Но этот сон был чуть ли не единственным правдоподобным. Настолько редким, что уже 40 лет его помню. Зато и зеркальная ситуация через год тоже была и как раз наяву: в общежитии старинной купеческой застройки были огромные и высокие, метра два, окна, по случаю жаркого лета открытые настежь, а подоконники там низкие, полметра от пола. А за окном - тополя солнечной листвой шумят, как море... И тааак захотелось разбежаться - и взлететь из окна... Остановилась уже на подоконнике. От мысли: а если не сон?

Глава 36. Норма

Норма

Где - в Одессе? - говорят: я дико извиняюсь? Так вот: я дико извиняюсь, но вот сейчас пересматриваю то, что я пишу, и оказывается, что весёлого-то ничего почти и нет! Ну не пишется мне обычно, когда мне весело - мне тогда прыгается и скачется, и летается, и кувыркается, и бродится по ночам, и танцуется прямо на улице на глазах у изумлённой публики... Не бойтесь - я нормальный, безвредный, мирный псих. Сейчас утанцую куда-нибудь дальше, и вы опять пойдёте себе по вашим делам и постараетесь забыть это зрелище, и прогоните от себя ужасно крамольную мысль, что вот эта ненормальная может себе позволить танцевать без музыки, а вы - нет... Счастливого вам пути!.. А мне - ровной дороги, чтобы не споткнулась, ведь смотрю куда угодно, но не под ноги: тонет в небе мой взгляд, блуждает в облаках, ныряет в шелестящие свои песни кроны деревьев... А если и опущу взгляд под ноги - то примусь жадно собирать мокрую от дождя такую разноцветную гальку и бесценные осколки стекла редкого оттенка - они мне как раз пригодятся для одного замысла, давно ждущего своего воплощения... Проходите, проходите мимо - и заберите с собой свои скользкие колючие взгляды, вот из них я сделать ничего не смогу, ни панно, ни картинку, ни витраж... Я мирная городская сумасшедшая, и врачи от меня уже давно отказались. Чудачество - неизлечимо. И СЛАВА БОГУ!

Глава 37. Весёлый Роджер или Почему бы не полетать

Насколько я себя помню, а это где-то с году, помню я и свои ранние сновидения. То есть сейчас они почти стёрлись, как и прочие, несонные, воспоминания - мы не храним в памяти каждый свой день, эта память имеется, но в неактивных "файлах". Так вот - мне с рождения снились сны всегда цветные и в раннем детстве - почти всегда недобрые. Не знаю, с чем это связано, но по опросам других детей могу сообщить: дети, видящие и помнящие свои сны, имеют весьма невесёлый опыт. Просто они редко жалуются родителям, откуда детям знать, что всякие страхи и ужасы ночи - не норма, что с ними надо что-то делать, да и - если подумать, что можно с этим сделать? Дети принимают реальность такой, какой она им дана. Они просто не знают, что жизнь может быть иной, привыкают жить в такой действительности, какая есть. Плохие сны - дети плачут сквозь сон и зовут маму. Плохие родители - дети плачут, но любят этих родителей... Плохие люди вокруг или рядом - дети плачут и гибнут... но редко жалуются. Не зря говорится, что взрослый человек - это ребёнок, который выжил... Итак, сны. Не знаю, можно ли что-то с ними действительно, эффективно поделать... Есть ли такие специалисты. Но дети терпят свои ночные события, приспосабливаются, учатся с ними справляться ничуть не меньше, чем с реальностью бодрствования. Мне лично снилась такая дрянь как догоняющие меня скелеты (откуда такие знания анатомии у практически младенца, для меня до сих пор загадка), черти (и этой экзотики в обычной жизни тоже не водится вроде бы), охотящиеся на меня покойники - заметьте, это было ещё до эпохи фильмов про зомби, такого кино ещё не снимали и тем более не показывали детям. Снилось электричество высокого напряжения, которое жутко гудело, притягивая, вот оно затягивает меня на обнажённые, протянутые по земле провода, и потом меня там трясёт, бьёт... (ну тут хоть на генетику можно списать - папа у меня был электрик). Снилось настигающее - вот-вот настигнет! - ревущее за спиной пламя, от которого я убегала по узкому, не шире метра, коридору, на половину роста взрослого человека окрашенному унылой зелёной краской - по стандартам того времени такие коридоры были обычны... Снилось, что мама меня теряет или вообще бросает... и ещё многое в таком роде... Вот представьте, что ребёнку ещё нет трёх, а он видит такое каждую, за редким исключением, ночь. ...Ещё снилась всякая другая, менее травматичная, но зато более многообразная совсем уж хрень. Снилось и хорошее, но оно не впечатляло так, как плохое. Да и ненадёжным оно было, это хорошее, зыбким, часто перерождающимся в свою противоположность.

А теперь вспомним, что маленьким детям от природы приходится спать много - больше, чем взрослым. Их время сна - куда больше, чем треть жизни, как у взрослых. Поэтому спать, господа, я не любила. Но деваться было некуда. Не спать совсем я не умела - да и никто не умеет, Его Величеству Сну покорны все живущие. А ещё наши взрослые, как садисты, нас, детей, всегда старались укладывать спать днём. Даже было в нашей семье такое наказание - за всякие детские грехи: марш в постель! Как вам такое инферно? Мой ребёнок, когда стал способен со мной делиться, рассказывал мне про свои сны примерно то же самое... И я не знала, чем помочь, вот ужас-то... Только поделиться собственным опытом и наработками, однако кому они когда помогали... Так что у меня вырос также "неспящий" ребёнок, кошмар воспитателей в детском саду... И внук мой - "неспящий". И второй, ещё не достигнув двухлетия, уже начинает сокращать свой дневной сон, хотя по нему не видно, чтобы ему снились ужастики, а он ещё не говорит, чтобы впечатлениями с нами поделиться. Как только ребёнок становится способен сократить время своего сна - он это делает.

Однако вернёмся ко мне, любимой, и моим детским проблемам со снами. Не из тех я натур, которые будут мучиться безропотно. Жаловаться взрослым было бесполезно - чем бы они могли помочь. Так что я научилась летать. Да-да. Простейший и приятнейший способ избавиться от домогательств сномучителей - показать им свой задний фасад, вид снизу, уходящий в перспективу... светлую, хотелось бы надеяться... Мне стали доступны крыши , башни, небо и ветер... Однако эти сволочи сонцы (или снецы) не оставляли попыток добраться - отращивали длиннющие руки, сами вытягивались и стелились следом, но... Но...))) Но отлягаться от них, улетая и весело и даже злорадно хохоча - это уже совсем другое дело. И вот такая нескучная ночная жизнь продолжалась для меня до восьми лет. Неслабый срок, а? Даже убийцы не всегда столько получают по приговору суда... Как всё случилось. В солнечный весёлый летний денёк мы с мамой пошли на кладбище - надо было масляной краской (как сейчас вижу: зелёной! опять зелёной!) покрасить деревянную пирамидку-памятник на могилке одной убитой разбойниками девушки, она была одинокой, и потому никто больше за это не взялся, кроме мамы как её подруги, бедняжку и хоронить-то пришлось нашей семье, потому что она жила у нас, мы вместе снимали квартиру... И вот, петляя по тропинке между могилок, мы увидели у одной из могил НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЧЕРЕП (как уж он там оказался - ума не приложу... но кладбище было очень старым...). Нет, закалённая своей суровой ночной реальностью, я не умерла тут же от ужаса, а смогла завизжать. Ка-а-а-к я ора-ала-а-а.... Череп же!! Ужасный, настоящий, пробравшийся из снов в явь!!! А-А-А-А....!!!! Мама мне не мешала, спасибо ей за это. Прижала меня к себе. Дождалась, когда я же вдоволь наорусь. И только потом сказала: - Глупенькая, чего ты испугалась? Он же мёртвый и уже никогда никому ничего не сделает, просто не сможет. Бояться надо - живых... И мы пошли дальше - красить памятник. И покрасили. То есть мама красила, а я храбро гуляла рядом. Пошли назад. Я, конечно, боялась новой встречи с черепом. Но, имея защиту мамы, всё равно шла. Однако, хотя мы шли вроде бы той же тропой, черепа на том месте уже не было. Ушоль. Или его забрал тот, кто зачем-то выкопал, или мудрая моя мама дальновидно череп прикопала, или она меня вообще провела чуть стороной... Но черепа мы больше не встретили.

Так вот: с этой впечатляющей встречи с черепом кошмары как отрезало. Иногда что-то страшное, конечно, ещё снилось в течение жизни, а как же. Но это уже как у всех. Шок при поддержке мамы сделал великое дело. А вот способность и страсть к полёту - остались на всю жизнь. И это великое благо - иногда иметь возможность полетать. (Желательно каждую ночь, но тут как получится...) На самом деле это одно из немногих моих достижений в жизни, которым я рада. И способность всегда точно знать, что я не сплю. Или, когда сплю, что это - сон. Во сне мы обычно забываем помнить, что мы спим. И вот не знаю, как остальные, а я глубоко внутри всегда знаю, когда сплю, а когда нет. Только однажды у меня возникли сомнения. Мне нечасто снились сны настолько полно совпадающие с явью, чтобы их можно было перепутать - во сне всегда что-нибудь иначе. А тут - стою я на краю крыши, где мы как раз зубрили конспекты перед экзаменом за третий курс, надеясь успеть "надышаться перед смертью". И всё как всегда: нагретая солнцем тёплая-тёплая, чуть покатая, крыша, одеяло, чтобы удобно было валяться, толстые, растрёпанные "общие" тетради с концентратом бесценных, но не лезущих в опухшую голову знаний... Весёлый трепет тополиных листьев у самых ног - ярко-зелёных, нежно-молодых, ещё не огрубевших, не запылённых... И сомнение: если вот сейчас оттолкнуться - полечу, как обычно? Или это не сон и я упаду? И сразу - ха, раз сомнения - значит, точно сон. Урра!!! И - я оттолкнулась кончиками пальцев и прыгнула...

Глава 38. Кощастье

Кощастье

Как всё-таки здорово, что у меня есть кошки. Вот, к примеру, захандришь ты себе. Сядешь в кресло... Или подойдёшь к окну, уставишься на расплывающийся горизонт... И тут рядом появляется кто-то пушистый и всем своим видом говорит: -- Ну ты чего... Вот же, я у тебя есть... -- И я! – подхватывает другой. -- И я тоже! – откликается третий. -- И я сейчас подойду!!! – доносится издалека, и подбегает четвёртый пушистый. -- Ну вот, – говорит первый пушистый. – Мы все с тобой. Смотри как хорошо, правда ведь?

И ты смотришь. И видишь. И тебе действительно становится легче. Особенно если сесть, а они заберутся к тебе на колени и плечи и как станут мурлыкать да облизывать...

А вы ещё говорите – зачем тебе столько кошек... Да что вы понимаете, бескошатые...