Сказки о потерянном времени

Mr. KIRK Будьте счастливы в этот момент. Этот момент - и есть Ваша жизнь.

В одночасье мир вокруг меня рухнул. Мир, который я знал - провалился, испарился, исчез. Я перестал слышать, видеть и чувствовать. Моя душа провалилась куда-то вниз. Во рту сделалось сладко, кисло и горько одновременно. Руки затряслись, ноги сделались ватными – я едва держался на них.

- Мужчина, вы меня слышите? Вам плохо? Вы весь побелели, может воды принести? – медсестра дергала меня за рукав и с испугом заглядывала мне в лицо.

Я отрицательно покачал головой и медленно, ничего и никого не видя вокруг, двинулся к выходу. Прошло уже минут пятнадцать, а в голове все еще стоял непонятный шум и сквозь него, как раскаты грома, гремели слова врача:

- Мне очень жаль, но Ваша жена сейчас в коме. Мы делаем все возможное, чтобы хотя бы ее спасти. Ребенок, к сожалению, не выжил.

… Я стоял возле роддома и курил одну сигарету за другой. Хотелось плакать, но слезы не шли. Я не понимал, что произошло. Еще вчера я видел её в окно. Она махала мне с шестого этажа и улыбалась. Мы были счастливы. Мы ждали сына и ради того, чтобы наш первенец родился здоровым, она легла в больницу на «сохранение» и вот-вот должна была уже выписаться – мы не могли и дня прожить друг без друга и все наши мысли были о предстоящей встрече.

С моего лица не сходила улыбка. Как появилась восемь месяцев назад, когда я узнал о ее беременности, так и осталась на лице. Помню тогда своё состояние – будто выросли крылья за спиной. Я был счастлив и горд за себя и за неё. Горы готов был свернуть одной рукой – столько было радости, сил и энергии.

А сейчас всё перевернулось. Силы и энергия куда-то исчезли. Крылья подрезали, я бы даже сказал, выдрали с корнем. Воздух стал тяжёлым и невыносимым. Мир вокруг сделался серым и одноцветным.

Сегодня 9 мая. У людей праздничное настроение. Одни куда-то спешили и суетились, другие, особенно молодые парочки, наоборот, никуда не спешили и стремились подольше побыть в обществе друг друга. Я им завидовал – совсем недавно у меня тоже была своя пара – моя половинка, подаренная мне судьбой или волей случая.

Я тупо стоял и смотрел на прохожих. Мне уже некуда было спешить – весь смысл жизни теперь заключался в одном коротком, но таком ёмком слове – ожидании. Нет ничего худшего, чем неизвестность и ожидание. Меня можно было сравнить с приговоренным к смертной казни преступником, который остаток жизни мучительно ожидает приведение приговора в исполнение.

Всё то время, пока Она была без сознания, я жил словно во сне, в каком-то тумане. Похороны ребенка тоже прошли как в тумане. И только на кладбище, оставшись один возле крохотной могилки, я позволил себе расплакаться. Плакал долго и навзрыд – больше сожалея не о том, что маленький человечек так и не увидел белого света, а о том, что и Она его может больше не увидеть и наше счастье, длившееся так недолго, может вот так внезапно закончиться.

Все те две недели, что Она находилась в коме я мучительно переживал за те моменты, когда ненароком – то ли резким словом, то ли своим невниманием, обижал её. Я вспоминал день за днём, проведённые вместе и осознавал, что их, этих дней, было очень и очень мало.

Даже сейчас, спустя более чем двадцать лет, я иногда с ужасом вспоминаю те нелёгкие дни, когда одна надежда была на людей в белых халатах, которые сначала чуть не угробили Её, а потом пытались вытащить с того света.

Днём еще ничего – мотаешься по аптекам в поисках лекарств, на станцию переливания крови и обратно в больницу, да еще на работу походу заскакиваешь. Но ночью – жуть. Такая тоска берёт, что выть хочется. От бессилья и бездействия.

Именно в такие моменты понимаешь, как несовершенен наш мир и хрупка человеческая жизнь.

Наверное, в каждой семье бывали такие моменты, когда проверялись на прочность любовь и ваши отношения. К счастью, мы с женой выдержали, выстояли и пошли дальше.

Сейчас, слава богу, воспитываем сына и дочь, пылинки с них сдуваем. Хотя с их рождением тоже не всё так просто было – почитайте «Таинство рождения» и Вам всё станет понятно. Да, есть ещё кото-сын и кото-дочь – тоже вниманием не обделены.

Часы идут, дни бегут, годы летят, а жизнь – пролетает.

Но до поры до времени многие не задумываются о времени. Потерянном и безвозвратно ушедшем времени. А ведь жизнь так скоротечна и непредсказуема. Один миг – и всё может измениться на сто восемьдесят градусов. Особенно, когда вы молоды и юны. Поэтому, берегите себя и своих любимых, цените каждое мгновенье, проведённое вместе. Будьте счастливы в этот момент. Этот момент и есть Ваша жизнь.

Wan Derer. Город, которого нет

…и города не было

нигде на земле.

Бесик Харанаули

Можно ли скучать по тому, что не существует? Наверное, можно. Когда каждый день видишь его осколки вокруг и у себя под ногами. И даже если выйти за пределы, зеленые арки дорог приведут к средневековому замку, чьи руины давно покинули рыцари-тевтоны, или кирхе, забытой много столетий. В вышине ее башни-колодца вьют гнезда вороны, а если сохранилась черепица, то будет гнездо аиста.

Их у нас очень много. И разрушенных церквей, и аистов. Они напару с крысами и остатками костей в перекопанных могилах единственные обитатели кирпичных стен, что покоятся на полевых валунах. Под дождем и солнцем меркнут фрески, которым уже шестьсот лет, на треснутых могильных плитах стерлись даты и имена. Эти люди жили, творили свои дела и умерли давным-давно на этой земле, и их след год за годом пожирает время.

По чешуе брусчатки бегут автомобили. Она уложена красивыми веерами, но уже осела и много где расползлась. По ней же, этой же самой, ехали упряжки, цокали лошадиные копыта. В карете восседали важные дамы и господа, которые носили шляпы, дамы – корсеты, они приезжали сюда домой или в гости. Возможно, в ту виллу о четырех этажах. Она утопает в зелени, ведь сад запущен, а бассейн во дворе подернулся ряской. Прогоревшая крыша просела, высокие окна с полукруглым верхом слепо смотрят на прохожих. Высокое двойное крыльцо, мрамор и цветная плитка на полу. Сколько ног здесь прошло, прежде чем ступени так истерлись посередине, а узор на плитке исчез. Теперь эхо шагов шуршит щебнем в пустых залах, где остатки щербатого паркета уже не помнят, что такое лоск. В высоких потолках нет светильников, которые усердно протирала прислуга, только гарь от пожара. На стенах нет обоев с росписью, что покупала хозяйка в одном из лучших магазинов. Этот дом, как сотни других, перенес нашествие того, кого нельзя называть, бомбежку летом 44-го, эпоху коммунальных квартир, в которые превратили богатые некогда комнаты, а после стал не нужен. Отчего покинули его последние жильцы? Может, дом признали аварийным и их расселили. Может, его выкупил делец, который ждет, пока он сам рухнет, ведь сносить так дорого, и можно будет построить отель или торговый центр. Ему не интересно, как много дому лет, кто здесь жил и какой архитектор проектировал его, так ладно вписав в городскую структуру прошлого. Она все еще здесь. Изменилась, но не ушла – пока что. Район для незнатных, но зажиточных господ, врачей, юристов, дельцов. Узкие зеленые улочки, тихие, ныряя в которые, словно проваливаешься во времени. Высокие окна, резные двери, кованые перила и витражные слуховые окошки.

Район прилегает к большому искусственному пруду, который создавали еще средневековые рыцари. С той его стороны торчит бастион, не такой старый, но его потемневший красный кирпич намекает на солидный возраст. За ним, дальше, еще один пруд, такой же рукотворный, существует по сей день, а вот замка, возле которого его вырыли, уже нет. На высоком речном берегу крестоносцы захватили прусское городище и возвели крепость, позже отстроив ее в камне.

На месте церкви – торговый центр. На месте кладбища – банк и сквер. На месте замка – советский недострой, квадратный погребальный памятник ушедшей эпохе. Массивные башни и стены заменила парковка и большой телевизор с рекламой. В пригороде стоит другой замок, который едва можно узнать за очертаниями автобазы. Под сводчатыми потолками средневековья ремонтируют грузовые машины, а под витражной теплицей в башне дровяной склад. Сюда приезжали на охоту короли и знать со всей страны, которой уже не существует. Уже и леса, дикого зоосада со зверьми на свободном выгуле, нет, он сократился до парка с грязной лужей вместо озера, а вокруг нарос городок.

Напротив стоит церковь. Очень старая, настолько, что даже покосилась. Ее своды разобрали и переделали, потому что строение начало проседать. Здесь было много прихожан, деревянный потолок, подражающий ковчегу, являл им росписи из библейских сюжетов. На хорах стоял орган, что разобрали на дрова. Кирха горела. В ней был сельский клуб, а после развала СССР здесь разбили и перерыли все полы в поисках сокровищ. Черные копатели перевернули все кладбища, снимая с мертвецов золотые перстни, ожерелья и даже зубы. Кирха одна из немногих, что восстановила религиозная община. Церковь действует, но от ее былого убранства ничего не осталось, лишь внешний облик. Внушительная квадратная башня и неф, в основании которого крупные валуны. Такого добра в этих землях полно, и все древние церкви строили на них. Семьсот лет назад их притащили сюда, подогнали друг другу, положили стены из тяжелого “орденского” кирпича. Красный брусок в три раза больше такого, к какому мы привыкли. На некоторых можно увидеть клеймо изготовителя, а на других – оттиск лапы животного.

На улице, названной в честь даты взятия города, перекопали дорогу – расширяют и кладут асфальт. Голый срез являет слои времени: земля, песок, красный кирпич, здесь была мостовая. Ржавая толстая цепь, осколки посуды Виллерой и Бох, глазурованные куски облицовки. Берцовая кость, череп. И – гробы.

Вдоль большой ямы забор из профнастила, а за ним девятиэтажка, серое панельное чудовище. Одной своей стороной она стоит на фундаменте кирхи, снесенной еще до моего рождения, а другой прямо на кладбище. После войны людям было не до чужих старых покойников. Здесь рядом старинный госпиталь – башенки на крыше, черепица, кованые перила на крыльце и декоративная кладка. Как знать, может, на этом кладбище хоронили умерших от холеры. Поганая была зараза в не столь далекие времена, от нее умирал и стар и млад. Гнилые гробы во влажной глине провалились крышкой вовнутрь, и только стальные скрепы и обручи держат их. В одном из них светлое пятно. Маленький череп с остатками белокурых волос, что тесно облепили кость, а на них до сих пор держится голубой некогда бантик. В грязи вьется плеть косы.

– Эй, ты! Здесь не место для игр!

Оглядываюсь – ко мне спешит рабочий в оранжевом комбинезоне. Довольно молодой мужчина сердито хмурится и машет руками. Не тороплюсь убегать, чего мне его бояться. Поругается да и все.

– Зато подходящее, – говорю, – место, чтобы построить дорогу.

Рабочий иронично изогнул брови и подбоченился.

– Не менее подходящее, чем подглядывать в гробы, – сказал он.

Я грустно смотрю на голубой бантик. Девочка не застала гибель ни страны, ни города, но умерла, наверное, от болезни.

– Мне жаль, – говорю я, сама не зная, кому. То ли костям в гробу, то ли рабочему.

– А, ерунда, – отвечает рабочий, поскребая в затылке. – Им уже все равно, они давно умерли.

Я выпрямляюсь и разминаю затекшие ноги от сидения на корточках. У меня тоже светлая коса волос, даже две.

– Что бы она на это сказала, будь здесь? – спрашиваю, кивая на девочку.

Рабочий фыркает.

– Это невозможно.

Что бы все эти люди, чьи надгробия вросли в землю и покрылись мхом, те, кто возводил величественные замки, от которых остались воспоминания на страницах истории и руины, сказали, если б знали, что ждет их творения через много столетий? Наверное, это уже не важно. Мертвым действительно все равно. А я вот не мертва. Старый город, прежняя земля, выглядывает почти из-за каждого угла, а мы, живущие здесь, так привыкли видеть готическую церковь во дворе панелек, старинную брусчатку, пилястры, карнизы, черепицу и ковку, что все они не кажутся чем-то важным. Их делали не мы, но теперь они в наших руках, и от нас будет зависеть, останутся ли они здесь, сохраняя уникальный облик города, или уйдут в небытие. Никому не дано видеть будущее, возможно, эту землю не раз потрясут войны, может, здесь вовсе ничего не останется от былого, оно будет лежать глубоко в земле, как следы народов, живших тут, когда и дюн еще не было, а на месте моря колыхался лес, и к берегам приставали ладьи викингов.

И все же так сложно не представлять, когда видишь особнячок, когда идешь по мраморной мостовой – кривой, но мраморной, ей уже лет сто – какие люди здесь жили, что они делали, о чем мечтали, куда стремились, и наверняка не подозревали, что в их квартирах с высокими потолками будут жить советские переселенцы. Рыцари строили замки от набегов пруссов и литовцев, и в этих замках кое-где до сих пор живут. Там удобства во дворе, нет водопровода, наверх ведет дубовая почерневшая лестница с резными перилами, а длинные залы разделены гипсокартоном.

Что город! За ним, в чистом поле, где пасутся, блея блаженно, бараны, возносится стрелой красная башня. Кирха. Нефа нет, только она, простреленная когда-то в ходе боевых действий. А в другом стоит пустая арка, напоминая о поместье, что сравняли с землей. В лесу, прикрытая буро-зеленой подстилкой, лестница в никуда, и над ней тоже арка, словно портал в другую вселенную, в ту, где все это еще живо и можно увидеть самому, а не представлять и рассматривать гравюры и старые фотографии.

То время ушло, но все еще будоражит умы тех, кто видит красоту даже в его остатках. Потому что здесь можно прикоснуться к истории, буквально, потрогать ее рукой, увидеть то, чему сто, двести, и много сотен лет. К истории, которая нам не принадлежит, но хранить которую выпало нам. Прошлое угасает и забывается, но ведь стоят до сих пор Колизей и Тадж-Махал, пирамиды и ацтекские города…

Однажды и нашему городу исполнится столько же, сколько пирамидам. Наверное, он потеряет облик, а здесь будет другая страна, но есть руки, которые готовы его беречь. Против времени бессмысленно воевать, но мы постараемся сохранить наследие для тех, кто придет после в надежде, что они будут лучше нас.