Сказки на ночь глядя - скопище рассказов имени меня

Игра в прятки

Приземление прошло успешно, у нас остался запас кислорода.

Но где мы? И что вообще происходит?

О, подожди. Нам не обязательно это знать, так? Мы сейчас вместе, и это всё, что имеет значение.

Мы здесь – после всех расстояний и джет-лагов; мы свернули пространство и время впервые за всю жизнь – и он наверняка может оказаться и последним. Я впервые и по чистой случайности поймала тебя под куполом звёзд после всех этих бессмысленных игр в прятки, которые ты так любил все эти годы. Мы постоянно где угодно, но не дома, бегаем туда-сюда, выбирая места, где небо чище и трава зеленее; когда я в Берлине, ты летишь в Лондон, а когда у меня намечен рейс до Венеры, ты исследуешь Нептун. Наши пункты назначения никогда не совпадают. Хотя нет, бывает иногда – я встречаю тебя в других часовых поясах, в ресторанчиках на краю Млечного пути или книжных магазинах в середине века эдак девятнадцатого. И ни одна из этих встреч долго не длится. Я натыкаюсь на тебя только чтобы услышать, что в понедельник утром ты улетаешь – и вот я снова одна. Стою и осознаю, что упустила очередной шанс сообщить кое-что важное и слишком личное.

Мне тебя не поймать.

Встретимся ли мы снова? Как проплывём это Море Чая под одним парусом на двоих, так ты снова исчезнешь, оставив меня наедине с картами и телескопом. А я поплыву дальше на маленькой бумажной каравелле, следуя отмеченным на карте маршрутам, вглядываясь в синеватую черноту неба и задавая себе одни и те же вопросы: где же ты? Как ты? И который час?

Знаешь, без тебя тут всё вверх дном переворачивается. Снег начинает падать вертикально вверх, время поворачивается вспять, а нам остаётся только бежать со всех ног, чтобы только оставаться на том же месте. И стоит чуть замедлиться, как мы тут же отдалимся; нас начнёт уносить всё дальше и дальше друг от друга, словно галактики в зеркальных глазах телескопа «Хаббл», а мы так и не поймём, почему те, кто шли по жизни смеясь, плакали ночами. Снова играем в прятки. Снова всё не на своих местах.

Невозможно далеко зайти, не преодолев сопротивления, так? Но ведь остались ещё места, неподвластные силе тока, напряжения и прочим известным госпоже Физике величинам.

Алиса выйдет из кухни в ситцевом платье и присядет на тахту, чтобы почитать перед сном очередную книгу и помечтать. Ей опять шестнадцать и ей до сих пор не чужда любовь к странным вещам – и тут удивляться нечего, ведь в прошлом она была гостьей из будущего.

Она живёт в маленьком мирке, который сама же создала, и в нём не только у стен есть уши. В нём у целых городов есть и уши, и лица, и даже голоса; они чувствуют и размышляют, они общаются, они обсуждают общие интересы. И более того – даже у планет обнаружились признаки собственного сознания.

Может быть, мы как раз на такой планете и приземлились? Как считаешь? Вдруг мы сейчас в мире, который всё это время был у нас внутри? И – ужасный вопрос, но всё же – когда нам снова предстоит расстаться, не поняв простых вещей?

Ты же знаешь, что нужен мне. А я точно знаю, что если я останусь, ты снова уйдёшь. Ты спрячешься в другом месте, а я – угадай с одного раза – узнаю о твоих планах задним числом, как и до этого.

Однако, я уверена, что куда бы тебя не забросила своей непослушной рукой непредсказуемая судьба, над твоей головой распахнётся точно такое же чистое вечернее небо, как и надо мной, и мы взглянем на него оба, мысленно хватая друг друга за руки. Даже в милях друг от друга мы всегда будем рядом.

В такое уж время живём – каждый вечер по-своему прекрасен и никогда не повторится, и нам этого не изменить. Никак. Вообще. И каждый закат и каждая радуга становятся воспоминаниями, которые будут висеть в рамочках по всем стенкам наших сердец. Целый фотоархив, полный воспоминаний о летних грозах и играх в снежки в самом начале зимы.

Ты скучаешь? Скучаешь по безумной тьме дней, что мы провели бок о бок?

Раз, два, три, четыре – может быть ещё немного?

Пять, шесть, семь, восемь, девять, десять – кто не спрятался, я не виновата.

Пора не пора – иду со двора.

'2017

Два города

Они слишком разные.

На первый взгляд они очень похожи. Они могли бы рассказать столько историй…

Оба многогранны и талантливы.

У обоих напряжённый рабочий день.

Про обоих можно сказать, что они никогда не засыпают.

Оба настолько успешны, что могут позволить себе абсолютно всё…

Но они не одинаковы.

Они настолько же разные, насколько разными являются, скажем, кусок мела и кусок сыра. Или ворон и письменный стол. Или шариковая ручка и аудиокассета.

Она живёт на солнечной равнине на берегу реки.

Он предпочитает морозный берег Балтийского моря.

Она кажется величественной и строгой, но на самом деле она мила, приветлива и терпеть не может формальностей.

Он выглядит дружелюбным, но на самом деле надо очень постараться, чтобы найти с ним общий язык.

Она простодушна и весела, но при этом логична, точна как часы и в любой момент может взять все дела на себя.

Он возвышен, горд и постоянно находится в своём маленьком мирке за облаками в три этажа.

Она всем идёт навстречу и открыта любому, кто решает заговорить с ней.

Он загадочен, скрытен и ничего просто так о себе не расскажет.

Она всегда идёт в ногу со временем и во многом следует примеру своих коллег.

Он же ни за что не будет поступать, как все. Свобода и самовыражение для него — святое.

Она ежедневно приглашает на чашку чая все времена и все эпохи. И у неё всем хорошо и уютно. У неё в гостях можно легко встретить как Ивана Грозного, так и Михаила Булгакова.

Он же навсегда застрял где-то в своих мыслях и своей атмосфере, которые навсегда остались во временах Пушкина и Гоголя.

Она никогда не даст тебе потеряться на улицах. Куда бы ты ни шёл — она выведет. Едва ты разинешь рот, чтобы задать вопрос, как у неё уже готов ответ и намечена самая быстрая дорога в любой конец.

Он заставит блуждать по мостам и дворикам, словно по лабиринту, и не станет ничего говорить, если ты спросишь, куда и как дойти. Только ещё больше запутает тебя.

Её не любишь по началу, считаешь поверхностной вертихвосткой, но в итоге всё равно влюбляешься в неё и видишь, что она отвечает тебе тем же, кем бы ты ни был.

К нему ты тянешься, влюбляешься с первого взгляда, но он всё равно будет от тебя далёк, даже если ты плывёшь к нему на всех парусах.

Она улыбчивая, всем родная и по-милому земная.

Он холодный, как северный ветер, и словно чужой, хотя на деле свой.

Два разных полюса. Два противоположных начала.

Две столицы России.

Он — Петербург.

Она — Москва.

'2015

Душа с часовым механизмом

Некоторые механизмы настолько совершенны, что и не верится даже, что они созданы руками человека.

Анимус Дрезден точно был человеком. Но ты тотчас усомнился бы в этом, если бы мимоходом заглянул в его уютный магазинчик, притаившийся в самом сердце индустриального города, полного аппаратов и механизмов заводов и фабрик, которые нескончаемо шумят, гремят и тикают, словно колёсики и маховички внутри карманных часов.

Часы настенные и напольные, часы маленькие на цепочках, музыкальные шкатулочки и заводные игрушки – всё они спокойно жили-поживали на полках и подоконниках в магазине Дрездена. В крошечном помещении ютился целый город с часовым механизмом, а хозяин магазина и создатель всех его жителей был его мэром. Всё, кто сюда заходил, были уверены, что стоит лишь на миг обернуться, как часы и игрушечные солдатики оживали за их спиной. Дрезден лишь улыбался в ответ.

Но от правды это было недалеко.

Каждую ночь, когда из магазина уходил последний посетитель, а Анимус Дрезден запирал ключом дверь и вешал на неё табличку "Закрыто", его маленький часовой город тут же просыпался, словно заведённый тем самым ключом.

Часы начинали синхронно тикать в такт весёлой мелодии; к ним присоединялись маленькие молоточки, шарики и музыкальные шкатулки, которые магическим образом заводились абсолютно самостоятельно. И от этой музыки все вокруг – и заводные собачки, и механические соловьи, и карманные часы в виде жуков, и маленькие люди с фарфоровыми лицами и ручками и крохотными шестерёнками в их сердцах – оживали.

Совсем рядом со столом Дрездена жила куколка по-имени Коломбина, которая была одним из лучших и самых любимых творений мастера. Стоит только повернуть позолоченный ключик в её спинке, как ты и не сможешь отличить её от настоящей живой девушки – этому помешал бы лишь её слишком миниатюрный рост. Дрезден научил её и ходить, и даже танцевать, и каждый взмах её ручек и каждый поворот её головки были слишком изящны для даже самой идеальной механической куклы.

А чтобы она не скучала одна, Дрезден создал ещё одну заводную куклу, в этот раз юношу, и назвал его Пьером. Механизмы, что заставляли его сердечко и сердечко Коломбины работать, были идентичны – шестерёнки вертелись абсолютно одинаково. Мастер верил, что и у двух влюблённых людей сердца бьются в унисон.

Он был уверен, что Коломбина и Пьер забегали друг к другу в гости, пока мастер и не видел.

И ведь так оно и было.

Как только наступала ночь, Пьер слезал со своей полки, совершал путешествие до другого угла комнаты, сидя в вагоне игрушечного поезда, катившегося по извилистым медным рельсам, и заглядывал к Коломбине – и одного его присутствия рядышком было достаточно, чтобы её ключик повернулся, а сердечко завелось. Они были неразлучны – пусть по утрам они и возвращались по своим местам, чтобы никто ничего не заподозрил. То же самое проделывал и весь маленький народец, живший в магазине и желавший немного прогуляться ночью по его закоулкам. Заводные жуки улетали в свои гнёзда на полках, куколки прятались в свои домики, а офицер армии заводных солдатиков отдавал приказ возвращаться на базу, что находилась недалеко от дверей.

Пьер считал, что всегда сможет видеться с Коломбиной здесь, в магазинчике Дрездена, и от этого был абсолютно счастлив – и все его колёсики вращались лучше не бывает.

Однажды в дверь магазина Дрездена постучался молодой парень.

– Войдите. Добро пожаловать.

Парень был настолько очарован магазином, что провёл почти час, рассматривая циферблаты и стрелки, отсчитывавшие секунду за секундой, любуясь шкатулками и наслаждаясь мелодиями, раздававшимися из каждой из них...

И тут возле стола мастера ему на глаза попалась Коломбина.

В этот момент он понял, что ни за что не уйдёт из магазина без этой куклы.

– Она похожа на героиню книги, которую я пишу, – объяснил он Дрездену, – Никогда ещё не видел моих героев в реальности. Хочу, чтобы она жила у меня и дарила вдохновение.

– Я погляжу, вы писатель? – улыбнулся Дрезден.

Парень кивнул.

– Да, хотел бы им стать...

Дрезден поинтересовался у посетителя, не желал ли тот приобрести что-нибудь ещё, краем глаза глядя на Пьера. Фарфоровое личико кукольного мальчика показалось ему обеспокоенным и даже грустным.

– Я бы рад, но сейчас я могу позволить себе только её... – ответил парень, указывая на Коломбину, – Я совсем бедный студент.

– Коломбина – не самая обычная кукла, мой мальчик. У неё есть друг, с которым ей лучше не расставаться, – рассказал Дрезден, – И разлучать их может быть опасно. Друг без друга они могут сломаться и больше не завестись.

Парень взглянул на Пьера. Он был таким же прекрасным, как и Коломбина, и всем видом давал разглядеть любовь и искренность, вложенную мастером в него и в Коломбину. Но у парня всё равно не хватало денег на них обоих.

– Сейчас я не могу взять ещё и его, – вздохнул он, – Но мне точно нужна Коломбина.

Он продолжил почти шёпотом:

– Обещаю, что однажды вернусь за её другом и они обязательно будут вместе.

– Будь по вашему, мой мальчик.

Парень удалился из магазина вместе с Коломбиной.

Вечером Пьер очнулся и заметил, что Коломбины здесь больше нет. Большие часы с длинными и широкими, напоминающими усы стрелками, которые жили на столе мастера, протикали, что днём сюда заглядывал какой-то молодой человек и забрал Коломбину с собой. Три маленькие куколки, жившие на верхней полке и видевшие оттуда весь магазин, и офицер армии заводных солдат, дежуривший на посту возле входа, подтвердили это.

В отчаянии Пьер решил сбежать из магазина и отыскать Коломбину.

– И как ты убежишь? – спросили усатые часы.

Пьер оббежал весь магазин в поисках какого-нибудь выхода и вдруг заметил, что окошко, выходившее на задний двор, было распахнуто. Очевидно, Дрезден забыл закрыть его, уходя из магазина. Понимая, что это наверняка его шанс, Пьер подошёл ближе.

Но окно было слишком высоко. Не понимая, как до него добраться, Пьер сел на пол и заплакал.

– Поможет ли кто-нибудь? – спрашивал он.

– Нет, не уходи из магазина! – шептали куклы, – В городе слишком опасно!

– Да, – согласно кивал офицер, – В большом мире нам не место. Лучше останься здесь и подожди. Ты ещё увидишься с любимой, это точно.

Тут Пьера заметил огромный медный майский жук и подлетел к нему. Желание Пьера отыскать Коломбину тронуло все его шестерёнки и пружинки.

– Не волнуйся, малыш, – прожужжал жук, клацнув медными жвалами, – Забирайся на меня.

– Но ты же не вылетишь отсюда. Ты привязан, – ответил Пьер. Жук был на тонкой цепочке, как у карманных часов, но длиннее.

– Она достаточно длинная, чтобы мы с тобой долетели до улицы, – жужжал в ответ жук, – Залезай.

Пьер улыбнулся.

– Спасибо.

Жук отвёз куклу Дрездена во двор магазина. Пьер оказался один на один с широченной улицей.

Он выбежал на тротуар, крича имя Коломбины настолько громко, насколько только позволял кукольный голос. Он не представлял, где она может быть и где её найти, но всё равно отчаянно надеялся, что где бы она ни была, она обязательно услышит его зов и почувствует тиканье его механического сердечка.

Даже узкий переулок мог напугать своими размерами малышей вроде Пьера, но он не терял храбрости. Он пустился вперёд сквозь моросящий дождь. Те немногие люди, кто ещё был на улице, очевидно были слишком уставшими после долгого рабочего дня; а как иначе объяснить то, что они совсем не обращали внимание на живую куклу, сновавшую под их ногами?

Пьер сворачивал за углы и перебегал дороги, оглядываясь и высматривая Коломбину в каждом окошке. Он останавливался, рассматривая окна и балконы зданий повыше. Он пытался забраться на подоконники нижних этажей, пару раз едва не сорвавшись вниз и не разбившись. Улицы были для него слишком суровы, но его это не волновало.

Желание Пьера отыскать любимую было настолько страстным, что он и забыл невольно, что он не живой человек, а лишь заводная игрушка.

Но завод внезапно закончился.

Без всякой на то воли Пьера его движение замедлилось. Он пытался сделать ещё хотя бы пару шагов, но в итоге застыл в неуклюжей позе и свалился на мощёный тротуар. Последнее, что он увидел, перед тем, как отключиться – это тёмное ночное небо.

Наступило утро, и по этому самому тротуару прошла молодая девушка, направлявшаяся в ближайший магазин. По дороге она заметила валявшуюся на дороге куклу и не удержалась её поднять.

– Ничего себе, – подумала она, рассматривая Пьера, – И кому только пришло в голову бросить посреди улицы такую прелесть? Это же настоящее произведение искусства.

Она бережно посадила Пьера в сумку и отнесла его к себе.

Дома она попробовала его завести и посмотреть, как он работает. Ключик повернулся; Пьер робко встал и озираясь прогулялся по столу, на который его посадила девушка. Он взял в ручку и повертел перед собой листок бумаги, исписанный какими-то цифрами, а так же заметил, что стены вокруг увешаны чертежами и схемами. Юная леди, жившая в этой комнате, явно увлекалась расчётами и техникой.

Девушка восхищённо наблюдала за Пьером. Кукольный юноша двигался плавно и изящно и – она была готова поклясться – словно даже менялся в лице и взгляде, точно живой человек. Если бы только не маленький рост и тихие звуки колёсиков, раздававшиеся из его сердца...

– Мастер, создавший его – самый настоящий гений, опередивший время, – думала девушка.

Она поиграла с Пьером ещё немного и вскоре ушла на работу, приютив нового заводного друга на полке.

С полки Пьеру открылся вид на окно, сквозь которое чётко рисовался соседний дом. И боже! – в соседнем окошке, которое было широко распахнутым, Пьер заметил Коломбину. Это точно была она; Пьер не спутал бы её ни с какой другой куклой. Она сидела на столе у окна рядом с печатной машинкой и стопкой бумажных листов.

Пьер быстро вскочил и рванул к краю полки, которая к его счастью была совсем рядом с окном, спрыгнул и ухватился за бархатную занавеску. Держась за неё, он попытался постучать по стеклу, чтобы Коломбина услышала, но это не сработало. Она всё ещё сидела смирно, сложив ручки на коленях.

Пьер отпустил занавеску и спрыгнул на оконную ручку. Она повернулась вниз, отчего Пьер соскользнул и упал на подоконник, но зато окно открылось.

Он помахал рукой в сторону соседнего окна и вновь позвал любимую по-имени.

– Коломбина, я здесь!

Сердечко Коломбины тикнуло. Родной ритм и звук знакомых шестерёнок тотчас вступили с ним в резонанс.

Она повернулась к окну – и это заставила её подняться и, подобрав юбки, броситься к краю стола.

Пьер и Коломбина снова оказались вместе – но всё ещё далеко друг от друга. Им мешали переулок меж домов и порядка семи метров над кирпичиками тротуара.

Коломбине было страшно перепрыгивать. Она знала, что до Пьера ей не допрыгнуть; она просто сорвётся вниз.

Пьера охватило беспокойство. Должен же быть выход, хоть какой-то. Должен быть способ добраться до соседнего окна, его не может не быть.

Он суетливо огляделся и заметил модель самолёта, что висела под люстрой, и тут его озарило. Улыбнувшись Коломбине, он схватил шнур, валявшийся на подоконнике, заарканил им крыло самолёта и полез по шнуру вверх.

– Не надо! – вздрогнула Коломбина, видя, как её друг рискует своей хрупкой жизнью, – Не лезь. Разобьёшься!

Но Пьера было не остановить. Он добрался до самолёта, залез в кабину и, ослабив крепление, что пристёгивало самолёт к люстре, пустился раскачиваться на нём. Туда-сюда, взад-вперёд, самолёт качался сильнее и сильнее. Испуганная Коломбина отошла к оконной раме и оперлась на неё – у неё не было сил стоять ровно, зная, что Пьера в любой момент может не стать.

Наконец застёжка не выдержала, и самолёт полетел вперёд, прямиком в сторону окна. Он пронёсся мимо занавесок и далее через переулок, влетел в соседнее окно и врезался в печатную машинку. Коломбину тут же окружил вихрь сдутых самолётом и разлетевшихся по комнате бумажек. Когда этот ураган утих, Коломбина открыла глаза и увидела перед собой Пьера.

Они обнялись. Две куклы Анимуса Дрездена вновь были рядом.

Пьер предложил Коломбине улететь в его новый дом вместе с ним и жить рядом с чертежами, самолётиками и корабликами. Но Коломбина боялась забираться в самолёт.

Он взялся за шнур, всё ещё болтавшийся на крыле самолёта, перебросил его через крючок вверху оконной рамы, скорее всего предназначенный для шторы, а затем привязал оба его конца к верхней части кабины, после чего самолёт повис над подоконником. Убедившись, что всё держится крепко, Пьер улыбнулся Коломбине и протянул ей руку, приглашая её в кабину. Та по началу заколебалась, но всё же доверилась другу.

Пьер вновь пустился раскачивать самолёт. Коломбине стало страшно, что они могут рухнуть вниз; она закрыла ручками глаза, чтобы не видеть мелькавших перед ней комнаты, улицы и снова комнаты.

Почти всё. Ещё немного – и они влетят в новый дом Пьера...

Пьер понял, что что-то вышло из-под контроля – но это было уже никак не починить. Шнур порвался.

Это конец. Они сейчас разобьются, а рядом абсолютно никого.

И тут в комнату вошёл тот самый парень, что забрал к себе Коломбину; он появился в комнате как раз когда порвался шнур. В тот же момент к себе домой вернулась и девушка, совершенно не ожидавшая лицезреть, как её новый кукольный дружок едва не упал с соседнего подоконника, да ещё и сидя в её модели самолёта.

Оба рванули к своим окнам. Девушка успела поймать самолёт с обоими куклами, не дав ему улететь на мостовую. Ещё один миг – и было бы поздно.

Парень и девушка взглянули друг на друга. Они жили по соседству, но, судя по всему, ни разу не видели друг друга раньше.

Парень посмотрел на свою куклу в руках девушки.

– К счастью вы поймали мою куклу, а то она бы разбилась, – произнёс он, – Как она оказалась в этом самолёте?

– Это мой самолёт, – с улыбкой ответила девушка, – А как его к вам занесло?

– Даже не представляю, – отвечал парень, рассматривая самолёт, Коломбину и кукольного мальчика, которого держала юная леди, – А это ваша кукла?

– Да, он мой.

– Я его раньше видел.

– Это вы его на улице потеряли? – поинтересовалась девушка, – Я его на дороге подобрала.

– Нет, нет, – тихо ответил парень, – В часовой лавке Анимуса Дрездена жили две куклы, и одну из них я вчера купил. Вторая кукла – вот этот мальчик. Дрезден говорил, что этих кукол нельзя разлучать... Что, если этот мальчик пустился искать свою подругу?

Девушка рассмеялась.

– Ну и воображение у вас. Вам бы с таким книги писать.

– Я это и делаю. Я писатель.

– Ни разу не видела мужчин, которые бы интересовались куклами.

– А я впервые вижу девушку, которой интересна авиация.

– Я инженер. Недавно университет закончила, – улыбнулась девушка, – Странно, что я вас раньше здесь не замечала, а то так близко живём. Я Мирей.

– Матьё, – застенчиво ответил её новый знакомый, – Рад знакомству.

* * *

Прошло время, и Матьё и Мирей объявили о своей помолвке. Никто не верил, что их познакомили две необычные заводные куклы, которым парень и девушка в свою очередь помогли встретиться после разлуки, пусть и недолгой. Колёсики в сердечках кукол вращались и тикали в ритм стучавшим в абсолютной гармонии сердцам молодой пары.

Мастер Анимус Дрезден был абсолютно прав.

Коломбина и Пьер так и не узнали наверняка, специально ли он оставил то самое окошко заднего двора открытым той ночью. Они просто радовались тому, что были рядом друг с другом – теперь уже в новом доме авиаинженера и молодого автора, решивших пожениться. Каждый день они любовались видом из окна на верхнем этаже, слушая постукивание клавиш печатной машинки Матьё, а по ночам оживали, чтобы завести друг другу механические сердечки и немного потанцевать.

И они были рады осознавать, что не только они одни здесь счастливы, видя рядом радостных Матьё и Мирей.

Однажды Матьё вспомнил об уютном магазинчике мастера Дрездена и вдруг осознал, что именно ему и его куклам он обязан встречей с Мирей. Не купи он тогда Коломбину, быть может и Пьер бы не очутился у Мирей. Но что бы ни случилось, Коломбина и Пьер рано или поздно всё равно вернулись бы друг к другу – так уж решил Дрезден.

– Наверное, стоит его поблагодарить, – предложил Матьё, – Надо зайти к нему и сказать, как эти куклы круто изменили нашу жизнь.

Мирей согласилась.

– Наверное, он будет рад.

Они вместе отыскали вход в его магазин и отворили дверцу, в которую Матьё когда-то стучал, не предполагая, что его ожидало днём позже.

Но внутри никого не было. Магазин был пуст и безмолвен. Ни одни часы не шли, ни одна шкатулка не играла, ни одна кукушка не пела. Ни голоса, ни звука, ни треска, ни шороха. Ни одной заводной души.

Лишь одинокое письмо сиротливо лежало на пустом столе возле часов с длинными стрелками-усами на лице-циферблате.

Матьё взял письмо.

В тот же миг в глубине магазина раздалась тихая музыка, которую Матьё когда-то здесь слышал. Часы, маленькие молоточки, а за ними и бубенчики снова звонко заиграли мелодию, напоминавшую вальс.

На полки магазина вернулась жизнь.

Будьте счастливы.

~ Анимус Дрезден

'2017 (чутка переписано в 2019)

* * *

Написано под впечатлением от музыкальной композиции Steampianist - Mechanical Anima, весь рассказ представляет собой примерно то, что увиделось под музыку.

Мирей и Матьё так названы по имени и фамилии той самой французской певицы, но смысла в этом никакого нет, просто красиво.

Праздник к нам приходит

– Вы приняты.

Я добивался места в этой компании и именно в этом отделе несколько лет. То моя неуклюжесть мешала, то наивность и ничем неоправданный оптимизм, то я не вписывался в коллектив.

– Вас не интересует работа клоуна в цирке? – ехидно спросил Блитцен на первом собеседовании. Виксен ничего не сказала, но хихикнула в сторонке, пока наливала себе имбирный капучино. У меня от природы красный нос; я надеялся, что в серьёзной организации никто это не прокомментирует, но неприятности начались раньше, чем работа. По окончанию собеседования я пытался скрыть, что мне грустно, и в результате шёл не разбирая дороги и врезался в дверной косяк на выходе из переговорки.

– Ну точно клоун, – раздался из-за моей спины комментарий Дэшера.

Я всё равно хотел попасть именно сюда. Это главный и самый масштабный в мире производитель и поставщик сувениров и подарков, международная корпорация. С самого детства я мечтал работать здесь и быть одним из команды отдела международных перевозок. Мне всего-то хотелось приобщиться к тому, что приносит всему миру радость каждый год в конце декабря и чего я с нетерпением ждал каждую зиму даже будучи повзрослевшим. Мне много говорили, что это невозможно и что стоит найти поприще попроще. Но я верил, что всё получится.

Ещё на одном неудачном собеседовании, произошедшем полгода спустя, Доннер спросил про наличие у меня опыта работы. Я рассказал, что какое-то время проработал в аэропорту на инфостойке местной турфирмы, где отвечал главным образом за рейсы до Норвегии, Швеции и Дании, но мне и тогда отказали.

Сдаваться я не думал. Попытал счастье и в третий раз, и в четвёртый, и в пятый. На седьмой раз меня всё же взяли. Наверное, я им просто надоел – Доннер и Блитцен посчитали, что проще уже принять меня в отдел и дело с концом.

В один из дней Купидон и Виксен шли мимо меня по коридору, и Купидон ни с того ни с сего пнул меня под зад.

– Сам попросил, – смеялся он в ответ на моё недовольное замечание.

– Молодец, – отвечала ему Виксен.

– В смысле? – не понял я, но они ничего не объяснили и весело направились дальше.

Позже в тот же день я словил тычки в спину от Дэшера и Дэнсера.

– Да вы что сегодня, сговорились? – вырвалось у меня под конец.

Дэнсер замахал руками.

– Я просто жить хочу, – только и услышал я от него.

– И я тоже, – вторил Дэшер.

– Не злите его, а то завтра он приведёт с собой Анку и нам хана, – проходил мимо Прансер.

Оказалось, что кто-то прилепил мне на спину записку "тот, кто меня не пнёт, до Рождества не доживёт". Блестяще, ребята. Вы что, третьеклассники?

– Смотрите, красноносый опять опоздал, – ляпнул Дэшер, когда я однажды на минуту припозднился. Ходят слухи, что он сюда приходит раньше всех.

– Что, опять пил до ночи? – смеялся Прансер.

– Всё, не отвлекаемся!, – ворвался Блитцен, молниеносно пронёсся мимо них, приблизился ко мне и буквально уронил меня за рабочее место, кинув на стол какую-то пачку бумаг.

– Вот, списки особых заказов на подарки в этом году, – бросил он, – С тебя их разбор. Синие – Европа, красные – Америка, жёлтые – Азия, зелёные – Австралия.

Я думал, что сортировать документацию – это обязанность Кометы; мне в тот день ещё нужно было корпоративную почту разобрать и проверить настройки нового программного обеспечения. Не знаю, кто решил, что у меня всё супер с компьютерами – большую часть функций и кнопок я сам экстренно осваивал по ходу дела – но в основном я отвечал именно за то, чтобы в отделе нигде не накрылась операционная система. Блитцен обрадовал новостью о том, что у Кометы сейчас командировка с пунктами назначения в Скандинавии и России и вернётся он только через неделю, а за одно показал фото с его довольным лицом на фоне Красной площади, которое он сегодня успел выложить в Фэйсбук.

Ненавижу Комету. Наш пострел везде поспел. Он ничем не отличался от остальных, да и от меня тоже: как и я он здесь новенький и в общем-то мой ровесник – я даже видел его здесь после одного из моих неудачных собеседований, но ему постоянно достаётся всё самое весёлое, в то время как я почти всё время проводил в офисе. Более интересные вещи мне просто не доверяли.

– Хорошо, – прошептал я.

– С ума сошёл, Блитцен? – окрикнул его Доннер, отвлекаясь от кофе и компьютера, – Он же даже этого не сможет.

Спасибо, Доннер. Ведь именно ты проводил со мной обучающие тренинги. Кого ты из себя строишь, зазнайка?

– Да ладно, – послышался беспечный голос Купидона, – В случае чего пусть сам же и переделывает.

– Ага. И надо как-то сказать мистеру Клаусу чтоб не платил ему за сверхурочные, – добавила Виксен.

Очень смешно, ребята. Я, вообще-то, сижу рядом и всё слышу. Мне пора к этому привыкнуть, но я до сих пор злюсь, хоть и молчу, стиснув зубы.

Не смотря на подобные колкие комментарии Доннер как-то раз свалил на меня аудит счетов за транспортировку посылок, которым по идее должен заниматься как раз он – у меня, к слову, был официальный выходной в тот день, но пришлось дотащить себя до офиса. В тот же день к нему присоединился Прансер, оставив мне телефонные переговоры. Оба оправдались тем, что не смогут быть на рабочих местах: у одного врач, у другого срочное совещание. Интересно, с кем? Наш отдел всегда держится будто бы особняком и на совещаниях тоже всегда только наши – с периодическими видеозвонками от мистера Клауса; его работа напрямую зависит именно от нас. Делать нечего, кто-то же должен проверить счета и перезвонить Зубным Феям и леди Удаче. Парой дней позже я случайно подслушал в коридоре, что эти двое не были ни в больнице, ни на совещаниях, а просто ушли сначала в кино, а потом на концерт Бременских. Ещё и Дэнсера с собой прихватили, а он и рад лишний раз с друганами попрохлаждаться. Я накатал на них жалобу мистеру Клаусу, но она, видимо, затерялась в спаме. Донести бы на них ему лично, но он никого не принимает в своём кабинете. Только по особому вызову, что случается нечасто даже в отношении его прямых подчинённых вроде нас.

Оставалось одно – продолжать пахать и доказывать не словом, а делом, что я тоже ценный сотрудник. Чем больше работы – тем меньше у меня времени на переживания. А чем лучше я всё выполняю – тем ближе возможное повышение с путешествиями и какао с плюшками...

Наверное.

Однажды я как и обычно сидел и возился с корпоративным сайтом – пытался выяснить, почему не работает отправка письма на странице "Обратная связь". И тут ко мне прибежал Блитцен с какой-то папкой.

– Задание от Кометы! Он не успел оцифровать эти чеки, а у него важные переговоры сейчас. Чтоб к завтрашнему утру было готово!

Как вы поняли, мне было поручено вновь заняться не своими делами и отсканировать кипу бумажек. Их было так много, что я возился со сканером примерно полтора часа.

Однако когда Блитцен взглянул на сканы, его ответ не содержал ни грамма благодарности:

– Переделай.

– А что не так?

– Сканы бледные.

В каком месте они бледные? Я же специально настройки проверил, чтобы не было ни бледно, ни темно.

– Погоди... Может, у тебя с яркостью и контрастностью монитора что-то не так? – спросил тогда я, – Я могу подкорректировать.

– Всё равно переделай, – бесстрастно отвечал Блитцен, – Они неотцентрированные.

– Но...

– Никаких "но", – повернулся он ко мне с грозными глазами, – Шуруй переделывать.

В общей сложности я сканировал всё по новой раза три. После последнего раза Блитцен не докапывался по однорй простой причине – его уже не было в офисе.

Кажется, это был первый год, когда у меня даже не было рождественских желаний как таковых. Долгое время я загадывал, чтобы меня всё же взяли на работу мечты, а что сейчас? Родители как-то позвонили и спросили, чего бы я хотел на Рождество, а мне и ответить было нечего. Я редко говорил им, что у меня не клеится с работой. На меня тогда нашло осознание, что единственное моё желание – это чтобы весь негатив улетел куда подальше. Надеюсь, что уже скоро праздник придёт и ко мне – ведь теперь я сам в каком-то смысле замешан в том, чтобы магия таинственной ночи всё же произошла.

Однажды в середине декабря, когда работа кипела во всю, а мы были ожидаемо завалены по самые кончики рогов, меня вызвал мистер Клаус. У меня сердце ныло по пути к его кабинету. За почти год работы здесь я до сих пор не встречался с ним лицом к лицу. Купидон и Виксен как-то обмолвились, что весь наш отдел видит мистера Клауса вживую только в начале двадцатых чисел декабря. Повод, по которому меня вызвали, не был обозначен, что только усиливало волнение. Если это из-за неполадок на упаковочном конвейере в оформительском павильоне, то я просто проходил мимо и случайно запнулся за один из проводов. Если за перепутанные Австрию и Австралию в протоколе, то это всё Дэнсер. Если он вдруг спустя два месяца прочитал ту жалобу на Доннера и Прансера, то нет, я это не выдумал. Если за омелу, которую кто-то прицепил у дверей всех электрощитовых, то это Купидон постарался; кто ещё мог такое вытворить? Если за синяк у Блитцена на лбу, то это Дэшер на днях врезал ему папкой с какими-то сметами, сам видел. Я вообще не могу кого-либо ударить, разве что меня могут стукнуть.

– У меня к тебе срочное дело, – кажется, мистер Клаус улыбнулся, стоило мне войти в его кабинет. Здесь всё было в еловых ветках, шишках и остролистах, а сам он сидел за старомодной пишущей машинкой, рядом с которой тем не менее пристроился планшетный компьютер.

Что за дело? Вы собрались лично меня уволить? Или вас подговорили остальные? Говорят, что в прошлом году сюда кроме Кометы устроилось двое новеньких, Родни и, кажется, Ральф; но коллектив добился их увольнения. Не уверен, правда это или нет – я даже не от своих это узнал. Просто услышал, как об этом шептались девушки из отдела маркетинга.

– Блитцен не успевает разработать маршрут полётов в рождественскую ночь, – произнёс мистер Клаус, поправляя очки, – Он занят поиском возможности слетать в некоторых регионы дальневосточной Азии, у нас неожиданные проблемы с въездом из-за общественной ситуации, а оставить деток без подарков мы не можем, сам понимаешь. Но времени мало. За разработку маршрута и координацию команды по перевозкам в этом году отвечаешь ты.

Так, минутку.

Я?

Почему я? Это мог бы быть Дэшер, это мог быть Доннер. Или тот же Комета, всеобщий любимчик.

– Я? Но я ни разу не занимался маршрутами и руководством.

– Вот и займёшься, хо-хо-хо.

Я сглотнул. Да, я слышал, что долгое время ответственным за праздничный маршрут был именно Блитцен, но он точно не объяснит, как это правильно делать, нахал самодовольный. Да и допустит ли он меня до этого?

– Ты сможешь, Рудольф. Больше некому.

Как некому? Наши точно не доверят мне рождественский маршрут. Это самое ответственное, чем только может заниматься отдел международных перевозок.

– Вы согласовали это решение с отделом, мистер Клаус?... – кажется, я спросил это на автопилоте. У меня не только нос, но ещё и щёки с ушами горели красным.

– Хо-хо-хо, – просмеялся он, – Нет. Это моё решение.

У меня внутри всё рухнуло.

Это какая-то ошибка, мистер Клаус. Как вы можете доверить мне маршрут и работу с нашей весёлой командой? А если не получится? Меня тут и так недолюбливают, а если проколюсь, то придётся менять работу. Я не переживу этого позора.

Рядом со мной образовался мягкий стул. Я говорил, что мистер Клаус – не самый обычный босс?

– Присядь.

Очень вовремя. У меня чудовищно кружилась голова.

– Это твой шанс блеснуть, Рудольф.

Мистер Клаус выхватил из печатной машинки какую-то бумагу и положил её передо мной.

– Моё официальное разрешение. Кто спросит – покажешь.

После этого внизу листа самостоятельно нарисовалась красивая золотистая подпись – его подпись.

– Теперь ты.

Рука дрожала, но я подписал.

– Хо-хо-хо, – всё ещё было непривычно слышать фирменный смех мистера Клауса не в записи и не с экрана.

– Я вас точно разочарую, мистер Клаус... – вырвалось у меня. Я понял, что произнёс это вслух, а не про себя, после последующего ответа босса.

– Ты ни разу не разочаровывал меня с начала работы, а сейчас вдруг разочаруешь? – он опять засмеялся. Мне в детстве казалось, что ему никогда не бывает грустно; наверное, это действительно так.

– Всё получится, Рудольф, – продолжил он, – И помни, что я на тебя надеюсь.

Я вернулся в офис отдела, подбирая в голове слова, пригодные для того, чтобы объяснить ребятам, что ближайшие пару недель им лучше как минимум перестать смеяться над моим носом. Любой прокрученный в голове диалог кончался катастрофой.

Когда я отворил дверь, по офису носился взбудораженный Доннер.

– Кто, Ледяной Джек вас побери, украл договор с яблочной печатью с моего стола?! – крикнул он в сторону закинувшего ноги на стол Дэшера.

– Чего шумишь? – повернулся к нему Дэшер, отвлекаясь от какой-то мобильной игрушки, – Я за твою макулатуру не отвечаю.

– От этой макулатуры зависят своевременные поставки самых новых гаджетов для подарков!

– Успокойся, его я взял, – из переговорки вышел Блитцен, размахивая листком с печатью и поправляя лацкан воротника, – Скопировать.

– Мог бы и предупредить, – Доннер отобрал у него листок и ринулся к своему столу.

– Ну забыл, ну бывает, – Блитцен развёл руками.

– Ребята... – я открыл было рот, как меня тут же отпихнули в сторону. В офис ворвался Комета.

– Офигительные новости! – весело сообщил он, – Социальная реклама с популяризацией искусственных ёлок помогла снизить показатель вырубки леса в этом году!

– Супер, Комета! – весело похвалили его Купидон и Виксен, – Давайте фоточку вместе! – Виксен достала свой телефон.

– Я лишь хотел спросить вас всех, как продвигается подготовка к Рождеству, – почесал я затылок; прерывать неожиданное веселье было неловко.

– Именно сейчас ты всех от неё отвлекаешь, – проворчал Доннер, – Дуй на своё место, малой.

– Извини... А разве Виксен и Купидон не отвлекают? – спрашивал я, наблюдая, как они с Кометой кривляются на камеру в самом центре офиса.

– Да всем нормас, – ответил Дэшер, – Да ведь, Дэнсер?

Дэнсер тем временем пританцовывал в наушниках возле кофе-машины.

Как они могут вот сейчас так себя вести? По-моему, серьёзной работой тут даже не пахнет.

Правая рука сжалась в кулак.

– Хватит!

Не понимаю, что мной двигало, но я просто подбежал к Виксен и вырвал из её руки телефон.

– В отчётный период перед самыми праздниками мы в Инстаграм постики не выкладываем! – я не глядя сунул телефон в карман брюк.

– Э, что за ерунда? – крикнул Купидон.

– А ну верни! – Виксен потянулась за телефоном, но я в тот момент ускакал к Прансеру.

– Вот ты, ты! Чем ты занят?

– Не видно что ли? Работаю!

На его компьютере была открыта какая-то браузерная игра с заводами по производству печенья. Четыреста фабрик, триста банков, двести пятьдесят шесть апгрейдов... Работает он, как же.

– В отличие от некоторых! – продолжил Прансер, кривляясь и тыкая в меня пальцем.

Если под некоторыми он имел в виду меня, то у меня для него плохие новости.

– Ты что себе позволяешь? – ко мне приблизился Купидон, – Верни Виксен телефон.

– Таких неадекватов гнать надо в шею! – возмущалась Виксен.

– Значит так, – проскрипел я зубами, поворачиваясь лицом к остальным; кажется, пора показать характер, – Хотите того или нет, но сейчас вам лучше перестать паясничать и послушать меня.

– А ты чего раскомандовался? – ко мне подошёл Блитцен, – То дрожал как тростиночка, а теперь глядите-ка.

– Послушайте... У меня ответственное поручение, – собирался я с мыслями, – От самого мистера Клауса, если что.

Я полез в папку, в которую мистер Клаус сунул то самое разрешение с золотой подписью и вручил мне.

– Подождите, сейчас найду.

Блитцен презрительно захихикал.

– Так мы тебе и поверили, дурачок.

– Красноносый строит из себя крутого, – бросил Дэшер, – Как мило.

– Малой, иди уже на рабочее место и не приплетай сюда ещё и мистера Клауса, – Доннер пытался быть серьёзным, но я слышал, как он давил в себе смех.

– Какой же он всё-таки... – Виксен отвернулась и цокнула каблуками в направлении своего стола, – Идём, Купидончик.

– Слушайте, что вы галдите? – Дэнсер вытащил наушник, – Я вас даже с музыкой слышу.

– МОЛЧАТЬ, ОЛЕНИ!!!

Лишь ощутив покалывающую боль в руке я понял, что треснул ею по столу. Лязгнула ложка в оставленной кем-то на этом столе кружке.

– Вы, ребята, просто идиоты, – выпалил я тогда, – Скоро праздник, а у нас ничего не согласовано и не готово!

Кажется, на меня наконец обратили внимание.

– Вы забыли, ради чего мы работаем?

Почему один я осознаю, зачем вообще существует "Праздник к нам приходит"?

– Мне платят хорошо, – ответил Прансер.

– И ежегодно дают прибавку, кстати, – это был Дэшер.

– Долгий оплачиваемый отпуск летом, – подключился Дэнсер; наушников на нём уже не было. Лишь бы бездельничать. Как тебя до сих пор не уволили, тусовщик?

– Свободный график, – ухмылялся Блитцен, подтягивая галстук. Он любит приходить на работу когда попало, но к нему почему-то за это ни разу не прицепились.

– Меня просто здесь уважают, – Доннер скрестил руки, – И дают понять, что я нужен.

Я глянул на Комету.

– А ты? – кажется, я впервые за всё время заговорил с ним.

Тот растерянно взглянул на меня.

– А... э... Не знаю. Тут прикольно, – почему-то тон голоса давал мне понять, что он блефует, – Условия хорошие, рабочий процесс, коллектив.

– А мне вообще больше день Валентина нравится, а не Рождество, – присоединился Купидон; он жевал шоколадку прямо в офисе, – Круто, что им мы тоже занимаемся.

– Подписываюсь, – буркнула Виксен, – А ещё Хэллоуин.

Это зацепка.

– Чем он тебе нравится, Купидон? – это мой шанс.

Тот отвёл взгляд.

– Позитив так и летает везде. Больше радости, меньше суеты, никто не бегает, всё расслабляются и получают удовольствие.

Да! Вот оно. Кто-то это озвучил!

– Вот именно, – ухватился я за брошенную Купидоном удочку, – Мы же "Праздник к нам приходит". Мы работаем ради радости. Ради счастья. Все целый год ждут праздника...

По крайней мере я всегда ждал этого вечера.

– Сколько детей и не только хотят, что мы и мистер Клаус вовремя доставим им подарки? Целая планета!

Да, я всегда думал, что дарить подарки ещё приятнее, чем получать их.

– Неужели никто не хочет праздника? – у меня честно закончились идеи.

Доннер засмеялся, прервав всеобщее молчание.

– Какой праздник, малой? В твоём возрасте давно перестают верить в сказки.

– Вот именно, – это был Дэшер, – для кого-то это может и праздник, но для нас это обычная жизнь.

– Очень странно, что ты не понимал этого, когда устраивался сюда, – присоединился Прансер, – Я здесь только из-за зарплаты.

Какие же вы... Нет, ребята, вы не олени, вы самые настоящие бараны. Удивительно, что такие, как вы, вообще работают у мистера Клауса.

– Поговорим позже, – я повернулся к выходу после некоторой паузы. Ответ я так и не придумал, а внутри всё клокотало от ярости. Мне явно требовалась передышка.

– Куда намылился? – передо мной выскочил Блитцен, – Твой рабочий день так-то ещё не закончен.

– Исчезни, Блитцен, – я оттолкнул его с дороги, – Я, может, тоже свободный график хочу.

– Рудольф, подожди!

Комета поймал меня за рукав.

Шикарно. Тебе-то чего?

– Знаешь... – начал Комета, – Странно, что я раньше совсем тебя не замечал.

Хм. Интересно, с чего бы это? Ты игнорировал меня всё это время и, кажется, даже не знал о моём существовании. Зато участвовал во всех движухах компании и регулярно ловил похвалу от Блитцена, в то время как на меня сваливали твою работу. Наверное, ты даже не знал, кто тут регулярно за тебя впахивал.

– К делу, Комета, – я не хотел вертеться вокруг да около.

– Это... Я говорил, что тут прикольно, но...

Давай, удиви меня.

– Но... Будто чего-то не хватало, что ли, – Комета посмотрел в пол, – Какой-то искренности. Вроде всё круто, меня всё устраивает. Но ради чего я здесь?

– Ты чего, Комета? – подозрительно вякнул Блитцен, – Теперь ты поддерживаешь Рудольфа?

Комета взглянул на него.

– А что, не должен?

Он окинул взглядом остальных и шаркнул ногой по полу.

– Мы же главные помощники мистера Санта Клауса, ребята, – сказал Комета, – И я думал, что мы дружные.

Признаться, его неожиданное признание меня удивило, но я не до конца верил в его искренность. Что если он опять блефует? Или лишь подыгрывает мне чтобы не разжигать междоусобицу в отделе на самом кануне Рождества?

Тем не менее сейчас он рядом, он отмазал меня перед Блитценом и он пользуется в отделе куда большим авторитетом, нежели я. Кажется, его сейчас слушают. Время играть в команде.

– Именно, – поддержал его я.

– И мы вместе с мистером Клаусом создаём магию, – продолжал Комета.

– Именно.

– И он на нас рассчитывает, – закончил Комета и повернулся ко мне.

– Верно, – я прижимал к груди папку с разрешением, – И если вы сейчас не возьмёте ноги в руки и не прекратите баклуши бить, – я покосился на Прансера, – то мистер Клаус живенько вычеркнет вас из списка хороших мальчиков и девочек.

Кстати о девочках.

– Забирай, – я шагнул к Виксен и отдал ранее конфискованный телефон, – Иначе не сможешь сделать радостную общую фотку после успешно проведённого праздника.

Виксен озадаченно посмотрела на меня, но всё же забрала телефон.

– Подумаешь, – спрятала она телефон и поправила причёску.

– И больше не вешай омелу над входом в электрощитовые, – обратился я к Купидону, – А то техники жалуются, знаешь ли.

Купидон подавился шоколадкой.

– Кто сказал, что это сделал я?

Ха. Не прикидывайся.

– Блитцен.

Не верю, что обращаюсь к нему.

– Чего, мистер избранный?

– Что там по Гонконгу? Как там обстановка? Мы въедем туда в этом году или как?

Его лицо с надменного переменилось на взволнованное.

– Сейчас... – он рванул к своему столу, – Надо проверить.

Так усиленно важничал направо и налево, что забыл о своих обязанностях? Ну-ну.

– У кого списки стран, городов и что куда везти? – спрашивал я.

– У меня, у меня! – запрыгал рядом Комета, – Когда будут нужны?

– Прямо сейчас. Чем раньше, тем лучше.

– Понял, – Комета двинулся к своему ноутбуку.

– Что по габаритам? Какие подарки нынче в моде?

– Да разные, – сказал Прансер, – Кому серёжки, кому Фёрби, кому гитара.

– А кому-то Дукати, – вставил Дэшер и отвернулся, – Мне бы кто мотоцикл задарил.

– Хорошо, будем думать, как их транспортировать, – ответил я, – Нестандартные заказы были? Типа абонементов в спортзал или билетов на концерты?

– Были! – вдруг отозвалась Виксен, – Сертификат на языковые курсы, входной билет на три дня музыкального фестиваля, путёвка на Мальдивы, и вроде ещё что-то такое было...

– Значит надо быстро всё это отсмотреть и оформить, – комментировал я, – Зови к себе Купидона, вместе управитесь быстрее.

Давно считаю, что эти двое не просто так часто вместе ходят и много болтают, но накладывать на парочку санкции точно нет смысла.

– А мне что делать? – ко мне подошёл улыбающийся Дэнсер.

Теперь я задачи раздаю? Быть руководителем процесса странно. Но приятно.

Я задумался о том, на что ещё следовало обратить внимание.

– Точно. У нас ещё славянские страны. Известно, будем ли мы сотрудничать с Морозом Ивановичем и его тройкой из "Кабы не было зимы"? Чтобы спланировать, когда нам в конечном счёте лететь в Россию и СНГ и лететь ли вообще.

– Вроде у Доннера какая-то переписка про это была, – подумал вслух Дэнсер, после чего повернулся к нему, – Доннер! У тебя инфа по Деду Морозу?

– Займитесь, надо и это обдумать, – отвечал я, – О результатах сразу сообщайте мне. На их основе будет составляться маршрут.

Сейчас на учёте всё, каждый вопрос и каждая секунда времени.

Всё получится.

Обязано получится.

...Сейчас я стою рядом с мистером Клаусом и гляжу на коллег.

Первые минуты первого дня на новой позиции.

– С этого года главой отдела международных перевозок становится Рудольф, – говорит мистер Клаус, хлопая меня по плечу в присутствии всех остальных, – Прошу любить и жаловать, хо-хо-хо.

А я с восхищением и некоторым ужасом думаю о новой должности. Я ведь теперь не просто один из его прямых подчинённых, а практически его правая рука.

Так и тянет показать Доннеру и Блитцену язык и с ухмылкой съязвить "и кто теперь здесь клоун, который ничего не сможет?". Вы смеялись надо мной, теперь хлебните своего же.

Но деловая этика не позволяет. Глава должен подавать хороший пример.

Они все передо мной.

Дэшер, Дэнсер. Прансер. Виксен и Купидон.

Доннер и Блитцен. Комета.

Не ждали, что меня повысят? Охотно вам верю, сам не ждал. Не видели во мне своего начальника? И тут могу вас понять.

Я не добивался этой должности. Но я её получил.

– Спасибо, мистер Клаус, – спокойно отвечаю я, – Я не разочарую

Не разочарую.

Не разочаруем.

'2019

Скайрайдер

– Держите его!

– Он прямо по курсу!

– Не дайте ему снова удрать! – кричали патрульные, вцепившись в рули.

Два года, почти два года они провели над облаками, где солнце всегда слепит глаза, паря и ловко маневрируя, не ожидая за это никакой награды кроме лишь одного человека – единственной их цели.

Скайрайдера. Опасного Скайрайдера.

Резкий и дерзкий, он был тем, чьими действиями управляло что-то, чего он и сам не описал бы, и тем, кто недавно вторгался в кучу городов на Ариадонни. Совсем один и при нём лишь его воздушный байк, и, тем не менее, он стабильно грабил банки, магазины, автозаправки – с них вообще стоило начать – да и обычные квартиры иногда.

Осторожно, Скайрайдер. Он тебя схватят.

Он бросил взгляд на зеркальце заднего вида, увидел в нём три гнавшихся за ним огромных аппарата и улыбнулся.

– Пока-пока, придурки!

Педаль до упора – и он удирает на полной скорости.

А патрульные не сдаются. Ведь они наконец, спустя пару лет неудач, выследили его и вот-вот догонят. Сегодня их счастливый день. Проиграть просто нет права.

– Чёрт, а он шустрый!

– Навести на него цель! Мы взяли его след!

Ты такой быстрый, что у них аж сердце вот-вот выскочит из груди. Ты их дразнишь, Скайрайдер?

Настигнут они тебя. Да-да.

Почувствовав, что оторвался, он отключил реактивные двигатели. Всё, теперь нет ни дыма, ни следов. Он надеется, что они достаточно глупы, чтобы бросить попытки его поймать.

А новости сегодня просто взрываются.

– Если верить свидетелям, то сегодня в наш город коварно ворвался Скайрайдер, – объявил с голубоватого телеэкрана ведущий новостей.

– Два банка и шесть магазинов за один день – многовато даже для печально известного небесного хулигана, – продолжил корреспондент с огромным микрофоном.

– Да, он был здесь, влетел через окно и промчался сквозь весь этаж, снося по пути всё, – леди-банкир показала разрушенный и усыпанный осколками стекла коридор.

– Я пытался вызвать полицию, но он умудрился ранить меня в плечо, – дрожа и широко раскрыв глаза, вещал тихий с виду мужичонка; даже и не скажешь так просто, сочинял он или нет.

– Да, да, мы его видели! Он просвистел у нас над головами, крикнул «Простите, ребятки!» и унёсся вон над водой городского пруда! – на экране появились трое мальчиков, которые наперебой кричали и пихали друг друга, размахивая руками, изображая крылья самолёта – каждому из них хотелось воспользоваться минутой славы и шансом попасть в телевизор.

– К счастью, таинственного небесного ездока удалось засечь, и в настоящий момент патрульные службы заняты его розыском, – ведущий подытожил этот красочный репортаж, – Мы уверены, что в этот раз Скайрайдер будет пойман навсегда.

Солнце уже садится и с минуты на минуту появился Луна, в то время как он мастерски ныряет вглубь облаков.

– За ним!

Главное воздушное судно приготовилось так же исчезнуть среди облаков, когда вдруг что-то внезапно вышло из-под контроля.

Скайрайдер пропал, словно его и не было вовсе.

– Мы его упустили! – с дрожью в голосе крикнул один из патрульных, всё ещё молодой парень в смешных очках, уставившись в экран и нервно пытаясь исправить все возможные неполадки, – Кажется, мы потеряли его сигнал…

– Чёрт вас побери, сосунки! Ещё бы чуть-чуть! – возмущался капитан летательного аппарата.

Несчастные патрульные сходят с ума, а где-то вдалеке Скайрайдер смеётся над ними. Он снова смылся. Для него успешно удирать – часть повседневной жизни.

И никто из патрульных никогда не услышит, как он, в одиночестве пронзая облака, шепчет, когда за ним нет никакой погони:

– Экзюпери… где же ты?

* * *

Именно тогда я и встретила его впервые. Это был ещё один скучный вечер в одиночестве – моя забегаловка никогда не пользовалась популярностью. Бывало, что днём заглянет пара дурачков, но перед тем, как солнце отправлялось на боковую, не было вообще никого. Но тут тишину вдруг прервали…

Скайрайдер ввалился в таверну, хлопнув дверью, и гордо, руки в карманах, направился к кассовой стойке, пока я что-то смывала со столешницы. Пусть их и было мало, но посетители частенько проливали напитки из бокалов, случайно замечтавшись, а потом вскрикивали «Чёрт, я так расточительно пролил!» Дурачки, смешные дурачки.

– Привет, куколка, – произнёс он весело, – Есть пивка?

Он словно сошёл с фотографий и портретов, которые появлялись в каждой газете в рубрике «разыскивается». Та же ухмылка и чёрные защитные очки, из-за которых не было видно глаз.

Вот он, звёздный час, решила я тогда. Если уж власти не справляются, то его поймаю я.

– Одну минутку, – ответила я и отошла в комнату персонала к телефону. Патрульным важен мой звонок.

И тут в стену рядом со мной вмазалась пуля.

– Я знаю, куда ты пошла, куколка.

Это плохо. Ладно, подумала я, так и быть, пока не буду пока доносить.

И тут я поняла, что можно было и не пытаться звонить. За окном показались офицер и ещё двое людей в форме – они, очевидно, сами смогли его выследить. Они приближались к дверям.

– О-оу, мои друзья пришли, – Скайрайдер перепрыгнул кассовую стойку и нырнул под неё.

– Эй! – так и вырвалось у меня.

Они вошли. Я вздрогнула, ибо они двигались прямиком ко мне и кассовой стойке.

Офицер показал мне фото Скайрайдера.

– Добрый вечер, юная леди. Вам сегодня не попадался этот мужчина?

Скайрайдер тем временем сидел под стойкой, задержав дыхание и прикрывая нос и рот руками. Я уже чуть было не сдала его с потрохами, но в последний момент что-то пошло не так...

– Нет.

– Вы уверены? Нам удалось отследить его путь. Его мотоцикл найден недалеко от этой таверны. Кстати, в отделении для багажа мы обнаружили кругленькую сумму денег…

– Не понимаю, о чём вы, – протараторила я, – Почему сразу моё заведение под прицелом? Наверняка он где-то в другом месте неподалёку.

– Подозрительно, – сказал один из мужчин в форме, – Надо бы обыскать тут всё.

– Ну уж нет, джентельмены, прошу без этого, – помотала головой я. У меня до сих пор не было ни малейшего понятия, чего ради я прикрываю Скайрайдера, но мне крайне не хотелось, чтобы патрульные устраивали в «Аквамарини» обыск, – Покиньте мою таверну прямо сейчас.

– Вы слышали? Она сказала покинуть таверну! – послышался голос снизу.

Патрульные на секунду замолчали и обернулись на голос.

«Чёрт побери!» – крикнула я в мыслях. Тупой Скайрайдер, какого дьявола?!

– Ой-ой, смотрите-ка, кто там у нас! – почти пропел офицер, – Вылазь оттуда, Скайрайдер, мы тебя слышали.

Вместо этого Скайрайдер пульнул из-под кассовой стойки. Пуля ранила офицера в ногу.

– А-а-а!!! – он свалился на колени.

– Пардон, ребятки, я побежал! – весело крикнул Скайрайдер, выскочив из-под стойки, влетев на ближайший стол и убегая прямо по столам.

Офицер был ещё в состоянии держать пистолет и выстрелил в сторону Скайрайдера.

– В этот раз не уйдёшь!!!

– Держи его! Девчонку оставь мне! – один из патрульных скомандовал своему товарищу и спел меня поймать за долю секунды, когда я ещё даже не успела пуститься прочь.

– Подравнять чёлочку, милашка? – он вынул нож.

Это было совсем плохо – он мог в любую секунду меня прирезать.

Скайрайдер пустился к выходу, что-то напевая и стреляя назад. Патрульный уворачивался от его пуль. Скайрайдер дважды пульнул в пустоту – или не совсем в пустоту? Хватка державшего меня патрульного ослабла, я опустилась на пол, в то время как он сам шлёпнулся рядом, крича от боли.

Я была в растерянности. В голове была пустота, и я не знала, куда бежать и за что схватиться. Даже уносить ноги не было сил – я замерла от шока.

Патрульный уже почти настиг Скайрайдера, который добежал до подоконника, забрался на него и стрелял уже оттуда.

– Это последние пули! – Скайрайдер выстрелил в две разные стороны и с улыбкой швырнул пистолет в окно, расколотив стекло. Откуда у него вообще были силы улыбаться? Те две пули ранили и офицера, и того мужчину, что угрожал мне ножом.

– Попался, гад! – крикнул патрульный, наконец вцепившись в ногу Скайрайдера.

Я не отразилоа того, что произошло дальше, так как убежала за шкафчик в углу. Я слышала голоса и крики этих двоих, затем раздался звук хлопнувших дверей, а потом – звон разбитого стекла. И тишина.

Я выглянула.

Второй патрульный лежал в куче осколков стекла, явно мёртвый. Первый, равно как и офицер, тоже валялся на полу без каких-либо признаков жизни.

Вы когда-нибудь представляли себя персонажем боевика? Именно так я себя ощущала в тот момент.

Как же хорошо, что в таверну тем вечером больше никто не заходил. Если бы там были ещё посетители, это наверняка превратилось бы в величайшее мясо, что я видела в жизни.

– Спасибо, куколка, я твой должник, – Скайрайдер подбежал ко мне, похлопал по плечу и убежал обратно к выходу.

– Ты… в курсе, что ты мне весь бизнес к чертям разнёс? – проговорила я, всё ещё едва понимая, что вообще произошло. У меня и в мыслях не было ему помогать, оно произошло будто само, без моего участия как такового. Всё, что я делала – это думала, куда бы спрятать свою голову от греха подальше.

Краем глаза я заметила, как из его кармана что-то выпало. Я подошла к упавшему предмету и подняла его.

Это было фото – довольно потрёпанное, уголки были мятые и немного надорванные. На нём было двое мужчин. Тот, что слева, явно был Скайрайдером, но… моложе? Такой же улыбающийся, но без защитных очков, с ясным взглядом, да и одежда нём была новая и чистая. Второй, справа, был очень похож на Скайрайдера, словно брат или ещё какой-то родственник – они точно были из одной семьи, сходство было явным. На нём был шарфик и забавная шапка – подобные обычно носят лётчики; он улыбался, положив руку на плечо Скайрайдера.

Кто он, этот второй?

Я взяла фото и ринулась на улицу. Скайрайдер уже наверняка готовился завести мотор, когда я его окликнула.

– Вы обронили кое-что!

– Я не просил меня преследовать, куколка.

– Это же… ваше? – я неуверенно протянула ему фотографию.

Это явно его озадачило.

Едва я успела что-то подумать, он цапнул меня за руку.

– Поедешь со мной.

– Эй, подождите! – я попробовала вырваться, но он явно был сильнее меня, – Пустите меня!

– Ты слишком много обо мне знаешь, куколка, – он пихнул меня к своему странному мотоциклу.

– Слишком много?! – прокричала я, – Сколько мы ещё о вас не знаем?

– Неважно.

Он буквально швырнул меня на одно из сидений и пристегнул ремнём безопасности так, что обе мои руки оказались под ним. И этот ремень, чёрт возьмы, был тугим – я не могла пошевелить руками.

– Тебе понравится, куколка. Виды с высоты волшебны.

– Да куда ты меня везёшь?!

– В даль расстояния! – повернулся он ко мне, улыбаясь от уха до уха, – И ради скорости!

* * *

– Приехали, куколка, – бросил Скайрайдер, когда его мотоцикл приземлился на цветочной лужайки где-то среди гор, – Можешь слезать.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы голова перестала кружиться после этого ночного полёта. Летели мы быстро и резво – Скайрайдер ещё тот любитель лихой езды. Точнее лихих полётов – называйте, как хотите.

Я осмотрелась. Мы были в Острогорье. Я много раз видела его по телевизору и находила на картах, но не рассчитывала побывать здесь лично. Не сказать, что я сильно люблю путешествовать.

Я отошла в попытке найти местечко, с которого было бы видно город и побережье. Они казались такими далёкими. Острогорье оказалось довольно отдалённым географически – ещё одна причина, почему сама бы я сюда не поехала.

– Красиво, да? – весело поинтересовался Скайрайдер.

– Зачем вы притащили меня сюда?

Выражение лица Скайрайдера, до этого неизменно бывшее радостным, внезапно изменилось. Он молча глядел на землю, что стелилась внизу под нашими ногами, пока ветер трепал его светлые волосы.

– Экзюпери, – тихо произнёс он после неловкой паузы.

Экзюпери? Кто?

– Мой брат, – он повернулся ко мне, – Лётчик, как и я.

И тут я вспомнила кое-что. Пару лет назад в новостях сообщали об авиакатастрофе где-то среди пустыни; имя лётчика было как раз Экзюпери. Самолёт был полностью разбит, а тело лётчика так и не было найдено.

– Это было весной, прекрасным апрельским утром… Вернее, оно было прекрасным, пока я радио не включил.

Скайрайдер рассказал, что Экзюпери тогда вылетел на исследовательскую миссию среди ночи и не вернулся. Разведка перестала получать его сигналы, когда он пролетал над пустыней. Скайрайдер сразу бросился возглавить экспедицию по розыску го брата, но удача была не на его стороне. Всё, что удалось обнаружить – это обломки самолёта среди дюн, а лётчик бесследно исчез.

Он явно не катапультировался. Скайрайдер рассказал, что последним сообщением от Экзюпери была фраза «катапультироваться невозможно», а его сидение было найдено среди обломков.

И с тех пор Скайрайдер постоянно слышит голос своего брата у себя в голове, кричащего «От винта!» и во сне, и наяву.

– Он постоянно улыбался. Я вообще не видел его грустным. И сейчас я постоянно улыбаюсь лишь для того, чтоб думать, что он рядом.

Я слушала историю Скайрайдера, глазея на ночные огни Ариадонни и, возможно, вообще всей планеты Ля Бамба, что была где-то там внизу, под нами.

Он стоял недалеко, опираясь на руль мотоцикла и наслаждаясь горным ветерком, который трепал его волосы.

– Мы оба не можем без неба. Он разведчик, а я гонщик, но любовь к нему у нас одинаковая. Он с ума от него сходил, и именно оно его чуть не убило.

Он опустил взгляд.

– Вы уверены, что он ещё жив? – удивилась я, – Ведь прошло уже два года.

– Чёрт, два года – не полвека! – говоря это он даже вздрогнул, я точно это заметила, – Все вокруг решили, что он погиб. Друзья, сослуживцы, и даже его жена... Я ещё понимаю двадцать лет или сто, но два? Да жив он, чёрт возьми.

Я гуляла рядышком, трогая метёлки лаванды, что росла на лужайке.

– Как тебя вообще звать, куколка? – Скайрайдер внезапно обратился ко мне.

Ха-ха. Сначала разнёс моё рабочее место, потом затащил меня в горы и только затем спросил, как меня зовут? Круто, нечего сказать. Действительно, всё как в дурацком несмешном кино. Он вообще слыхал про этикет?

– Лаванда, – нехотя выдала я.

– Лаванда… – тихо проговорил он, глядя на цветы, – Ему она нравилась так же, как и небо.

Он сорвал одну из пушистых фиолетовых метёлок и понюхал её.

– Иногда я даже думал, что бы он выбрал, предложи я ему выбор между небом высоко или лиловыми полями внизу. Он даже самолёт свой «Лавандой» назвал.

В тот момент я испытала некоторую гордость за своё имя, чего греха таить. Я слышала, что фрегатам и клиперам давали девичьи имена, но самолёт с подобным именем – это что-то новое.

Я наблюдала, как ветер колышет цветы, и тут мне на ум пришёл другой вопрос, который хотелось задать. Раз уж шанс предоставился, надо воспользоваться.

– Хорошо. Я вижу, что вам невтерпёж найти брата, но зачем такой криминальный образ жизни вести?

Он странно на меня взглянул.

– А в чём проблема, если мне тоже хочется есть и деньги иногда нужны, пусть я и летаю по небу большую часть времени? – сплюнул он, – С моими полётами какую-то более-менее нормальную работу не найти.

– Но вас кроме этого обвиняли ещё и в подделывании документов и виз…

Ох уж эти новости о том, как вездесущий Скайрайдер объявлялся в различных городах и странах без разрешения на въезд туда. Даже я, совершенно не будучи поклонником средств массовой информации и не имея телевизора ни в «Аквамарини», ни дома, слышала и видела это всё.

– Ох уж эти ваши проблемы с въездом, – протараторил он, – Ненавижу эту бюрократию. Почему птицам можно везде летать бесплатно и без бумажек, а мне нельзя?

Интересно, сколько времени ему потребовалось, чтобы сделать для себя подобные выводы. Я бы не додумалась до такого. Хотя, наверное, в небе у тебя полно времени на раздумья.

– Когда я найду Экзюпери, то обещаю, что вернусь к прежней жизни. Я был воздушным гонщиком и буду им снова. Поверь.

Тут я не выдержала и расхохоталась.

– Да вам вся Ля Бамба не поверит, да и другие места, наверное, тоже.

– Но хоть ты меня выслушала. Другие бы и пытаться не стали.

– Будто у меня был выбор, – я с трудом сдерживала смех, – Может, раз уж затащили меня сюда, то и обратно вернёте?

Он нахально ухмыльнулся.

– Собралась настучать на меня по возвращении?

Странно, но этот парень завоевал моё доверие. Я была уверена, что он мне ни о чём не наврал.

Если коротко, то он просто искал брата. Разве это преступление?

– Думаю, что вы были правы, – сказала я.

– Насчёт чего?

– Вид с высоты действительно прекрасен, – я любовалась небом и сверкающими огоньками Ариадонни; их зажглось ещё больше, и они напоминали зеркальное отражение звёзд в вышине, – Кажется, я начала понимать, почему вы так любите небо.

Судя по его лицу, он был рад.

– Думала, что я тут тебе фигню советовал, куколка?

– Теперь уже не думаю, – не смеяться в ответ было невозможно, – Но сейчас я хотела бы вернуться назад.

* * *

Кажется, в Острых вершинах мы провели всю ночь. Когда мотоцикл Скайрайдера приземлился рядом с «Аквамарини», за горизонтом уже поблёскивали первые лучи рассвета. Рядом никого не было – мы заметили сверху – так что полсадка была безопасной.

Город ещё спал.

– Ну что, куколка, приехали, – Скайрайдер что-то нажал, и мой ремень безопасности расстегнулся.

– Спасибо, – я слезла с мотоцикла, – А теперь тебе лучше быстро смотаться, пока копы снова не нагрянули.

– Надеюсь, не отнял у тебя много времени, куколка, – до моих ушей долетел его голос, – И прости за этот бардак.

Я глянула на «Аквамарини» и разбитые после вчерашнего окна, видневшиеся сквозь них сломанные столы и мою сиротливую кассу где-то среди беспорядка.

– Скайрайдер…

– Монтэгю.

– Что? – невольно спросила я.

– Моё имя Монтэгю, – сказал он, что-то подкручивая на своём мотоцикле, – Кто-то здесь должен его знать.

Это было странно. Он поделился со мной своим настоящим именем – тем именем, которое никогда не передадут в местных новостях. Может быть, это было именем той доброй стороны его души, что посчастливилось увидеть лишь мне.

– Наверное, я прикрою эту лавочку.

Я ни разу за время работы в «Аквамарини» не надеялась сказать нечто подобное, но сейчас это кажется единственным логичным исходом.

– Это место повидало всё, что должно было увидеть.

Я секунду промолчала, после чего тихо добавила:

– И я надеюсь, что вы ещё встретите своего брата.

Он обернулся на меня и улыбнулся.

– Без вариантов, куколка. Обязательно встречу.

И через миг он уехал.

Я наблюдала за тем, как он удалялся и вскоре исчез в рассветных лучах. Свободный как птица, и ему никто не указ.

Он несётся вдаль, он жаждет свободы. Он ищет своего брата.

Удачи, небесный лихач.

А где-то по другую сторону горизонта ещё один мужчина, полный надежд, наверняка вот вот отправится в очередной ночной полёт на новом самолёте с цветочным именем. В этот-то раз топливо точно не кончится раньше времени, когда он будет где-то в тропосфере.

– Жди, брат, – смотрит он в сторону солнца, подставив руку ко лбу, – От винта!

Предел – только лишь небо, но они могут его достичь. Нет – уже смогли и прожили в нм сколько себя помнят.

Уже скоро, Монтэгю, ты заметишь, как пролетающий рядом по бездонной синеве неба меж белых снежков облаков самолёт сделает тройную петлю, на которую был способен только Экзюпери. Ты получишь сигнал, исходящий с этого самолёта: «Брат, ты меня видишь? Это я!» И после этого ты пустишься за ним. А потом и самолёт, и твой мотоцикл нырнут вниз, к лавандовому полю, приземлятся там, и наконец – после долгих лет разлуки – ты вновь увидишь глаза своего брата.

Это обязано случиться.

И небо приблизит вашу радостную встречу.

'2016 (переписано в 2018)

* * *

Написано по мотивам целого букета песен, главные из которых: Video Kids - Sky Rider, Cake - The Distance, Мельница - St. Exupery Blues (но есть и ещё пара мельничных упоминаний). Один из героев назван в честь того самого Экзюпери, который автор Маленького принца. Дело происходит в вымышленном мире, который некоторыми деталями может напоминать Италию и Францию. Присутствуют мои крайне неуклюжие попытки писать экшн.

Водой и огнём

Вода и огонь. Такие разные и в то же время похожие. Первая с лёгкостью побеждает второго, но оба при этом такие буйные, непослушные, неподвластные ничьему контролю.

Среди всех сказок, которые ты когда-либо услышишь, существует одна, повествующая об их неожиданном союзе, что был тяжким и опасным – и одновременно прекрасным.

Морской царь и Морская царица радовались рождению дочки – прекрасной принцессы и единственной наследницы престола Морского царства. Ей разрешалось творить здесь всё, чего желала душа – запрещено было лишь всплывать на поверхность воды.

Ведь всякий раз, когда она это делала и ветерок подхватывал её рыжие волосы, их пряди обращались в пылающие языки пламени.

Морская царица велела своей дочери никогда не всплывать на поверхность – ведь в мире морских обитателей, владевших магией воды, магия огня считалась запретной и даже позорной. Запретным было и Огненное царство, что простиралось совсем рядом, прямо у поверхности. Все в Морском царстве его ненавидели.

Огонь омерзителен, говорили они; огонь – абсолютное зло, несущее исключительно разрушение.

Никому кроме Морской царицы и Морской принцессы не знал о таинственном секрете её волос. Даже Морской царь не имел ни малейшего понятия, ведь он ни разу не видел дочь с пылающим пламенем на голове.

Морская принцесса ненавидела себя за свои волосы и стеснялась их и потому пыталась никогда не покидать морской дворец. Но в свой шестнадцатый день рождения она всё же выплыла из него, так как её родители и слуги устроили по этому случаю грандиозный пир.

Это обернулось огромной ошибкой. В самый разгар пира начался шторм. Морские царь и царица успели укрыться во дворце, но их дочь ждала другая участь.

Суровые морские волны подхватили её и выбросили на побережье без сознания.

Она очнулась от чего-то яркого, что брезжило перед глазами.

– Ты в порядке? – обращался к ней кто-то. Голос был мужским.

Морская принцесса открыла глаза и увидела перед собой необычного юношу с полыхавшим на голове пламенем; его глаза сверкали, словно кристаллы пиропа.

Это был Огненный принц.

Огненное создание из Огненного царства, земель, где обитали худшие враги того народа, к коему принадлежала Морская принцесса. Но она никогда о нём не слышала; Морские царь и царица считали, что пусть лучше их дочь ничего о нём не знает, так как наверняка и воевать с ним не захочет – так считал Морской царь, да и чтобы не вызывать в ней желание сплавать на поверхность, дабы его увидеть – такими были мысли Морской царицы.

Огненный юноша очаровал Морскую принцессу – она впервые видела кого-то с таким же огнём в волосах, как у не самой. Она была так охвачена восторгом, что её собственные волосы тут же вспыхнули.

Огненный принц поражённо взглянул на неё – ведь его взору предстало дитя воды, морское создание, способное при этом творить его магию, магию огня. Морская принцесса открыла было рот, чтобы поинтересоваться, в чём дело, но в тот же миг поймала яркое отражение своих сияющих волос в глазах принца.

Принцессу охватил ужас. Она только что выдала свою главную тайну постороннему. Если мать и отец узнают... Нет, они ни о чём не узнают. Ничего не отвечая принцу, она нырнула в воду, прикрыв руками лицо.

– Подожди! – Огненный принц бросился следом, но резко остановился, ступив на мокрый песок на побережье, – Ой!

Услышав его возглас, Морская принцесса глянула на него из-за торчавшего из воды камня.

– Извини... – прошептала она.

– Твои волосы... Они горят! Но ты водный элементаль!

Принцесса спряталась за камень.

– Я не знаю, откуда это во мне... Они были такие, сколько я себя помню, – ответила она, – Лучше бы их не было.

Но Огненному принцу они нравились.

– Почему ты так решила? – произнёс он.

Принцесса выглянула из-за камня.

– Твои волосы прекрасны, – улыбнулся он, – как и ты сама.

Она ещё не слышала таких слов. Растерянная и смущённая, Морская принцесса скрылась в море, расплескав за собой воду изумрудным хвостом.

Вернувшись во дворец, принцесса вновь зажила обычной жизнью, но прекрасного Огненного принца она забыть не смогла. Она выглядывала из окна своих покоев, любуясь растворёнными в солёной воде лучами солнца, лившимися с поверхности.

Сидеть под водой было невыносимо – ведь здесь её волосы не горят. От этого становилось грустно и, самое главное, одиноко.

– Что с тобой, дитя моё? – спрашивали отец и мать, навещая принцессу, но та не отвечала. Она не могла рассказать о том, что с ней произошло, но воспоминания об этом были приятными и полными радости.

До этого она считала огонь своих волос чем-то постыдным, чем-то страшным, чего никто не должен видеть.

Дитя воды, создающее огонь? Недопустимо! Так ей внушала мать – и она к этому привыкла.Принцесса стеснялась своего позорного секрета, пока не услышала нежные слова Огненного принца. Он сумел заглянуть в её душу.

Однажды, когда Морской царь и Морская царица спали, Морская принцесса тайком уплыла из дворца к побережью. Она испытывала непреодолимое желание позволить волосам загореться.

Она взобралась на маленькую скалу и глубоко вдохнула. Мягкий морской бриз растрепал её локоны и раздул в них пламя.

Словно одинокая свеча в ночной тиши, Морская принцесса мирно глядела по сторонам, пока её волосы ярко сияли. Сердце обрело свободу.

Огненный принц вновь оказался неподалёку. Он заметил издали горящие рыжие волосы Морской принцессы и мигом её узнал.

– Я знал, что мы ещё встретимся, произнёс он, подбираясь ближе.

Принцесса улыбнулась, заметив его – дитя жара и пламени, что сумел сделать жизнь водной девы светлее. Она ощутило нескончаемое счастье.

Так дочь солёных вод и сын огня влюбились друг в друга.

С тех пор Морская принцесса всё чаще уплывала к побережью, где её поджидал Огненный принц. Оба скрывали свои встречи от своих семей – ведь в Огненном царстве жители моря с их водной магией считались опаснейшими врагами, против которых магия огня бесполезна и бессильна.

Огненный принц это знал.

Но Морская принцесса была другой и настолько не похожей на остальных морских обитателей, что он забывал обо всём, что ему с детства рассказывал Огненный царь. Она была неподражаема. И более того – она создавала огонь, как и все в его царстве.

Однажды вечером, когда влюблённые вновь встретились в пещерке у края воды, Огненный принц задал вопрос:

– И всё же, как ты создаёшь огонь? Ведь ты из морских. – Я никогда этого не знала, – Морская принцесса глядела вниз, – Эти силы у меня с детства. Мои волосы загораются всякий раз, стоит мне всплыть на поверхность воды, и моя мать запрещала мне плавать сюда... Кроме тебя и матери о моей огненной магии никто не знает.

Огненный принц хихикнул.

– Какая честь для меня.

– Не так уж это и смешно, – принцесса печально взглянула на него, – Знаешь, как больно и сложно такое скрывать?

Она ударила по водной глади хвостом, заставив воду взлететь в воздух тысячей мелких капель.

– Никому этого не понять.

– А как же я? – тихо спрашивал Огненный принц, осознавая, что смеяться было глупо – любая проблема имеет значение, – Никто не знает о моих встречах с тобой.

Его голос стал тише.

– Никто. Только ты.

Принцесса ленива поигрывала одним из своих локонов, пылающим точно уголёк.

– Только тебе и есть дело.

Казалось, она вот-вот расплачется.

– Не плачь, – принц тронул её за подбородок, почти целуя её, – Мне есть дело.

Это осушило её слёзы, не дав им пролиться.

Но ни принц, ни принцесса не догадывались, насколько нестабилен становится огонь, если в воздухе вокруг витает любовь...

Их уста сомкнулись, и это обернулось катастрофой. Под шквалом эмоций, переполнявших сердечко и мысли Морской принцессы, пламя в её волосах вырвалось из-под её контроля.

Огромный взрыв разнёс пещерку вдребезги. Огненный принц остался цел – невозможно ранить огненное создание огнём. Но Морской принцессе повезло куда меньше.

Обожжённая и лишённая сил, она рухнула из объятий принца на морское дно, словно обломки пещеры, что плюхались в воду и тонули в синей глубине.

Ещё никогда Огненный принц не чувствовал себя таким разбитым. Он с дрожью вглядывался в тёмную бездну моря; с его волос падали горящие искры и, стоило им встретиться с водной рябью, обращались в дым.

– Неужели воде и огню точно невозможно быть вместе?...

Ещё немного, и он нырнул бы вслед за ней, но осознал, что, сделав это, сразу погаснет. Но ему было суждено править Огненным царством в будущем. Что оно будет делать без единственного наследника престола?

Точно искорка, принц метнулся домой, желая забыть обо всём мире.

Тем временем Морской царь и Морская царица были в ужасе, обнаружив любимую дочь раненой и обгоревшей.

Морской царь сразу догадался, что в этом было замешано Огненное царство. Он решил, что время неустойчивого и готового в любой момент испариться мирного сосуществования окончено. Оставив жену и дочь во дворце, он отправился в царство огня с армией морских солдат, дабы потушить его навсегда.

Морская принцесса горько плакала; она была уверена, что уже никогда не сможет по-прежнему смотреть на Огненного принца. Им было так хорошо вместе – и это едва её не погубило.

– Как он мог? – плакала она, – Почему он мне лгал?

В порыве печали принцесса посчитала, что принц действовал намеренно и специально притворялся, что любит её, чтобы в решающий момент раздуть таившееся внутри неё пламя поцелуем, оставить её чуть живую и просто уйти как ни в чём ни бывало.

Мама была права, размышляла она. Я считала, что нашла своё счастье, но меня просто обманывали. Мне не место на поверхности. Там я погибну.

Морская царица погладила дочь по головке, пока та сидела, грустно обнимая свой хвост.

– Я должна тебе рассказать кое-что, дитя моё, – шепнула она, – Это то, откуда в твоих волосах огонь.

– Что это, мама?

– Ты уже достаточно взрослая и тебе пора знать правду, – Морская царица глядела на дочь с сожалением в глазах, – Морской царь тебе не отец.

Давным-давно, когда Морская царица была совсем юной наследницей престола, она была помолвлена с молодым морским юношей из знатного водного рода, которого ей подыскали родители. Но она совсем его не любила и замуж за него не желала. Однако, выбора у водной девы не было – морские жители могли создавать семьи только с другими морскими, и правящая династия не была исключением. Так они стали Морскими царём и царицей.

Никто не знал, но молодая Морская царица была влюблена в другого, в свою абсолютную противоположность – в парня из Огненного царства, и это было взаимно. Она всплывала к нему при любой возможности, но вскоре его выследили и арестовали за то, что он общался с жительницей вражеской водной страны.

Бедняжка, он был публично осуждён и впоследствии сброшен со скалы в море. Именно в море он нашёл любовь – и там же встретил смерть.

Морская принцесса слушала мать с широко раскрытыми глазами.Под конец Морская царица всплакнула.– Мне жаль, дитя моё, – она обняла дочь, – Ты имеешь право ненавидеть меня за это. Я скрывала от тебя правду всю жизнь, но ты должна была это узнать. Тебе необходимо знать всё.

Но Морская принцесса не чувствовала зла к матери. Вот в чём дело, вот в чём секрет её огненной магии. Она была наполовину огнём.

Мужчина из огненных и женщина из морских. Запретная любовь. Моя любовь тоже была запретной.

– Мама... – проговорила наконец принцесса, – Со мной было то же самое.

Она поделилась своей историей с матерью, хоть и по-прежнему считала, что Огненный принц просто играл с её чувствами в целях бросить её ни с чем.Но у Морской царицы был иной взгляд.

– Не сгущай краски, дитя моё. Огненные – народ горячий и резкий, но в то же время искренний, – она взяла дочь за руку, – Если они любят от всего сердца, то будут любить всегда.

– Так же, как мой настоящий отец любил тебя?

Глаза Морской царицы блеснули с надеждой.

– Верно, дитя моё.

Тем временем морские солдаты пускали в ход свою модную магию и терроризировали ею огненные города и их жителей. Чудовищные волны ударялись о берег и смывали целые города, не щадя никого. Огненный царь приказал своей армии и своему сыну, чтобы готовились давать отпор.

Огненному принцу было не по себе. За том, что эта война вообще началась, он корил одного лишь себя. Жители моря явились дабы отомстить за их принцессу, что стала жертвой его любви и его поцелуя. Если бы он не приближался к ней тогда, то сейчас была бы тишина.

Он не желал покидать Огненный дворец и приближаться к морскому побережью; ведь разве имеет сейчас значение давать отпор жителям вод и сражаться с ними? Он уже и так потерял любимую, что была родом из водных, и ранить ещё и других обитателей моря казалось подлостью и предательством по отношению к ней.

Попытки принца объяснить Огненному царю, что не все морские несут Огненному царству зло, ничем хорошим не обернулись.

– Что тебе важнее – стать предателем родного государства, заступившись за никчёмные крохи, оставшиеся от вражеского народа, или стать героем и спасти царство, которым тебе править в будущем?! – крикнул Огненный царь на принца и ударил его; от удара из его кулака вылетели алые искры.

Принц не видел смысла противиться и молча последовал за ним.

Огненный царь во всю бушевал, как и его армия; они спалили уже всё побережье, превратив его в усыпанные кристаллами морской соли пустыри, и не собирались останавливаться.

Атаки Огненного царя на морскую армию оказались бесполезны; ведь устойчивость к огню была их природой. Несмотря на все ожоги и ранения, те не сдавались и продолжали тушить пламя и искры.

Пока Огненный царь был занят боями, Огненный принц решил заняться своими планами. Он пустился сквозь дым и угли к башням дворца и забрался на самую высокую из них.– Жители моря и огня, я взываю к вам! – прокричал он, кашляя от дыма, но никто не услышал. Кругом пылала битва, и солдатам было не до него.

Но там его заметил Морской царь.

Что-то неуловимое тут же озарило его ум. Вот он, презренный огненный, из-за которого пострадала моя дочь, вот тот, из-за кого она едва не сгорела. Пусть же получает по заслугам.

Желая проучить Огненного принца, Морской царь поднял океанскую воду вверх; та приняла вид двух гигантских рук. Эти руки потянулись с побережья к самому сердцу Огненного царства, где на самой высокой башне Огненного дворца находился принц.

– Мы не должны воевать! – надрывался тем временем тот, кидаясь огненными шарами вниз, в своих солдат, – Послушайте меня! Зачем это всё?

На него вновь не обратили внимание – все были слишком заняты исполнением приказов Огненного царя. Никто не замечал ни принца, ни его крики – ни то, что его вот вот сбросят с башни огромные пальцы водяных рук Морского царя.

Перед глазами принца мелькала вся жизнь. Его случайная встреча с Морской принцессой и их невинная любовь повели за собой нечто ужасное. Он жалел, что наткнулся на неё; он жалел, что заговорил с ней; он жалел о поцелуе. Он винил себя в том, что влюбился.

Огненный принц рухнул на колени буквально перед огромной водной рукой, готовой вот вот схватить его и потушить огонь его жизни навсегда.

– Неужели нельзя просто любить?...

Остатки самообладания испарились, а из левого глаза принца упала холодная солёная слезинка.

Одна слезинка, а потом и вторая, и вот одна из них случайно капнула с башни на плечо одного из огненных стражников. Тот поднял взгляд – и вот через мгновение шум боя вокруг Огненного дворца утих.

Огненное создание, способное плакать и создавать солёную воду – точно как жители моря.

У Огненного принца был свой собственный секрет, и вот он его выдал.

С самого раннего детства его учили быть сильным и смелым и растили его как самого настоящего огненного бойца, которому не будет дела для чувств и эмоций – потому что из-за них он плакал.

Однажды увидев маленького Огненного принца со слезами на глазах, Огненный царь понял, что у него не могу родиться такой сын и что Огненная царица предала его – она явно виделась с кем-то водным втайне от него. В ярости он убил свою жену за измену и жестоко наказывал Огненного принца всякий раз, когда тот плакал, вплоть до угроз казнить его в случае если тот покажет, что способен создавать воду.

Огненный принц клялся себе, что никто и никогда больше не увидит своих слёз.

Никто. До этого момента.

Морской царь замер и приказал своей армии остановиться.

Тем временем Морская царица и её дочь добрались до поверхности воды.

Морская принцесса заметила Огненного принца плачущим на вершине самой высокой башни, и её рыжие локоны снова вспыхнули; её чувства к принцу загорелись с новой силой. Она призвала все свои водные и огненные силы и, словно резвый ручеёк, усыпанный сверкающими горячими искрами, метнулась на вершину башни в самом сердце поля боя.

Подняв голову, Огненный принц заметил Морскую принцессу, склонившуюся над ним. Она поднесла ручку к его лицу и смахнула с его горячей щеки слезу; её волосы горели.

Принц не верил своим газам.

– Ты живая? – не понимал тот.

– Да.

– Я не хотел этого... – принц опустил глаза в надежде скрыть новые слёзы, – Именно я виноват в том, что разгорелась эта война... и что ты едва не погибла... Мне жаль.

– Не о чем жалеть, – Морская принцесса взяла его за руку, – Ты можешь создавать воду, как я могу создавать пламя. Мы не такие уж и разные. Ты как я.

Она обняла Огненного принца – и в ней не было ни капли страха обжечься.

Морская царица молча наблюдала за ними и улыбалась.

Так началось славное и счастливое примирение двух царств. Огненный царь и Морской царь считали, что дальнейшая вражда бессмысленна, да и не нужна. Будущее за нашими детьми – именно это они произнесли, разрешив Морской принцессе выйти за Огненного принца замуж.

И их любовь будет горячо пылать и струиться рекой до скончания времён.

'2016 (редактировалось в 2020)

Вне зоны связи

– Хорошо, может ты теперь объяснишь, какого чёрта ты вообще это удумал?

– Разве можно так расстроиться из-за оценки за домашнее задание?

– Не болтай ерунды, дети из-за четвёрок не вешаются.

– Но наш решил.

– Алекс, просто скажи – что именно заставило тебя свести счёты с жизнью?

Алекс молчал.

Если бы вы были с ним ранее знакомы, то сейчас бы не узнали его.

Он рос абсолютно нормальным ребёнком. Более того – в свои пятнадцать он уже свободно болтал по-французски и по-испански, учился на отлично и постоянно занимал призовые места на учебных конкурсах. У него впереди было замечательное будущее.

Но однажды сказка закончилась.

Около года назад он предпринял попытку самоубийства. Но ему не было суждено свершиться: верхняя балка в шкафу в последний момент обрушилась. Мальчик остался жив.

Услышав шум в комнате сына, его мать тут же прибежала и нашла его лежавшим с петлёй на шее в куче обломков шкафа и вывалившейся из него одежды.

Алекса увезли в психосоматическое отделение местной больницы. Врачи очень быстро привели Алекса в чувства. Уже скоро его жизни больше ничего не угрожало.

Родителям было разрешено навещать его только на полчаса в день. Задавать Алексу вопросы о самоубийстве им строго запретили. Просто войдите, проведайте сына, убедитесь, что с ним всё в порядке, и уходите. Без разговоров.

Недавно Алекса наконец выписали из больничной палаты. Но это лишь начало.Ему назначили психотерапию где-то на другом конце города. И сейчас он сидит на заднем сидении отцовской машины, связанный ремнём безопасности.

– Мы точно правильно поступаем? – спрашивала мать по пути.

– Не глупи. Нам же сказали, что доктор Диксон – лучший врач города по этому вопросу.

– Вопросу-шмопросу, – бубнил Алекс.

Даже получись всё как следует, они бы всё равно нашли к чему придраться. Петлю неправильно завязал, например, или ещё что. Даже сдохнуть по-человечески не удалось. Сдохнуть нормально, блин, не вышло! А сейчас сижу и мы едем чёрт знает куда и непонятно зачем.

– Чего ворчишь? – буркнул отец, – Мы спасли твою дурную голову от смерти, и это твоя благодарность?

– Я не просил меня спасать! – Алекс ещё больше утонул в сидении и глядел в окно, избегая встречаться взглядом с родителями.

– АХ ТЫ МЕЛКИЙ...

– Милый, хватит! – одёрнула его мать.

Отец чуть было не взорвался яростью, но ему вовремя напомнили, что он всё же за рулём. Он обошёлся лишь тем, что вздохнул в попытке не кричать.

– За что нам это всё свалилось? – ворчал отец, поворачивая за угол.

– Если бы мы смогли предвидеть всё заранее...

Вскоре они доехали. Эта старая серая коробка на самой окраине напоминала скорее исправительную колонию, чем клинику.

– Вылазь из машины, – приказал отец, открыв дверь.

Алекс послушался.

Он не понимал и не желал понимать, куда его вели. Он слышал обрывки слов и фраз, произнесённые родителями и какими-то людьми в клинике. "Да, второй этаж. Можете ехать на лифте, он тут слева. Да, доктор Диксон пока не на месте, но скоро будет."

Алекс не отразил, когда они дошли до нужной двери и сколько вообще времени на это ушло.

Он молча следовал за родителями. Ни единой эмоции, вообще ничего внутри.

– Когда там врач должен подойти? – спросил отец, когда они подошли к кабинету.

– Вроде в без пятнадцати два.

– Ну и доктора пошли. Вечно их ждать надо... – отец плюхнулся на банкетку возле двери.

– Вот и вы, явились не запылились.

Мужчина и женщина обернулись на раздавшийся голос.

К ним быстрым шагом подошла миниатюрная девушка, одетая в чёрное. На её губах была алая помада, а в руке она держала ярко-красный зонтик.

– А вы кто?

Может, отец не задал бы такого вопроса, если бы эта девушка была похожа на врача, но она его даже отдалённо не напоминала.

– Совет номер один: не мучайте бедного ребёнка допросами, – тихо сказала девушка, – Он всё равно ничего вам не скажет о своих мотивах.

Она подняла подбородок.

Отец поднялся.

– Вы даже не представились. Живо объясните, откуда вы знаете нас и нашу проблему.

Девушка сурово прищурила глаза.

– Слушайте меня внимательно, уважаемый, и извольте не перебивать, – она поправила свои очки в красной оправе; кажется, ей нравилось всё красное, – Единственный надёжный сигнал суицидального риска – это одна неудавшаяся его попытка. Если человек однажды наложил на себя руки, но выжил – будьте уверены, он это повторит. И ваши наезды на мальчика только приблизят вторую попытку, которая уже гарантированно станет фатальной.

Она бросила взгляд поверх оправы.

– А вам эта вторая попытка явно не нужна. Совет номер два: не давите на него.

Алекс стоял с опущенным взглядом и руками за спиной, словно на них были надеты наручники.

– Идём со мной, мой мальчик, – девушка взяла его под руку.

– Чего вам надо от меня?... – вполголоса проговорил Алекс.

– Так, так, так, – метнулся к ней отец, – Куда вы ведёте нашего сына?

– Цыц. Не двигаться. Не лезьте, куда не звали, – ответила девушка спокойно, но довольно твёрдо, – Зовите меня Скарлетт, и сегодня я займусь вашим сыном.

– Извините, но мы ждём доктора Диксон.

– Скарлетт Диксон, ваша покорная слуга, – указала она на себя большим пальцем, – А сейчас извините, но нам пора.

Скарлетт повернулась к коридору, держа Алекса под руку, и повела его за собой. Цок-цок-цок – стучали по полу её каблуки. Алекс не видел смысла не следовать за ней – самое худшее всё равно уже случилось, а пустоту внутри всё равно заполнять нечем.

Они дошли до двери в самом конце коридора. Дверь была металлическая, как у электрощитовой; на дверь медицинского кабинета она точно не тянула.

Скарлетт не спешила её отворят. Она стояла недвидно, словно чего-то ждала, но Алекс понятия не имел, чего она могла ждать.

Тут Скарлетт резко обернулась.

– Не помню, чтобы просила вас идти за нами, уважаемые, – обратилась она к родителям Алекса, которые, как выяснилось, шли следом, – Зачем же вы делаете то, о чём вас не просили?

– Лишь хотим убедиться, в порядке ли Алекс.

– Он в целости и сохранности, уважаемые. А сейчас будьте добры оставить нас.

Она открыла дверь и скрылась за ней, забрав Алекса с собой.

Дверь громко захлопнулась.

– Секунду! – бросился за ними отец и отворил дверь...Ни Алекса, ни Скарлетт он не увидел.

За дверью была лишь кирпичная стена.

* * *

Алекс не понимал, куда они пришли.

Это был ни кабинет, ни приёмная – вообще не место работы психиатра.

Они оказались в солнечном парке.

Скарлетт раскрыла красный зонтик. Зачем? Было тепло и ясно, ни одного признака приближения дождя.

– Идём со мной, – пригласила она.

Алекс потрогал дверную ручку. Вдруг удастся убежать? Какая-то эта дама в очках и с зонтиком странная.

– Оставь дверь в покое, – сказала Скарлетт; тон её голоса был будто у школьной учительницы, – Я сказала идти за мной.

Она прошла вперёд по залитой солнцем тропинке.

Алекс робко прошёл за ней.

– Ты как? – спросила его Скарлетт с улыбкой на алых губах.

Алекс смотрел вниз, на свои кроссовки.

– Нормально.

– Ответ неверный, – ответила Скарлетт, – Хочешь шоколадку?

Алекс заколебался.

– А можно?

– Так спрашиваешь, будто тебе никто раньше не давал шоколада, – она отломила два кубика от шоколадной плитки, которую держала в руке, – Держи.

Алекс неуклюже взял один из них.

– Да бери оба, – улыбнулась Скарлетт, – Не бойся.

– Спасибо... – Алекс отправил шоколадку в рот.

Он зашагал вперёд по тропинке, всё ещё глядя на землю и дуя шоколад. Было сложно ощутить его вкус. Он совсем ничего не ощущал последние пару месяцев жизни – всё ещё реальной или уже загробной ли? Иногда ему казалось, что он превратился в живого мертвеца. Заново учиться чувствовать было похоже на начало учебного года, когда ты снова привыкаешь писать от руки и пытаешься вспомнить формулы решения уравнений.

Алекс поднял взгляд. Скарлетт куда-то исчезла.

Он осмотрелся и увидел её сидящей на траве возле дерева.

– Иди сюда, – махнула она Алексу рукой, – Садись рядом.

Он приблизился к ней – сперва несмело и с опаской, но потом просто упал на траву рядом со Скарлетт, пододвинув к себе колени и спрятав лицо.

– Посмотри на меня.

Ему не хотелось.

– Просто взгляни на меня и послушай.

Алекс поднял глаза и тут же встретился взглядом со Скарлетт.

– Во-первых, я тебе не мама и не подружка, – сказала она, – Я просто незнакомка, которая наблюдает за миром вокруг. Так что я не буду грузить тебя лишними расспросами. Если будет желание, расскажешь всё мне сам.

Её голос звучал дружелюбно, тепло и даже располагающе. Алекс даже не помнил, когда кто-либо общался с ним так в последний раз.

– У меня нет ни цели, ни причины, ни желания злиться на тебя, ругать, в чём-либо обвинять или подозревать. Ты для меня не враг и не предатель, и попытка самоубийства не делает тебя хуже всех.

Девушка взяла мальчика за руку.

– Ты такой же человек, как я, только в отличие от меня попавший в беду. Я рядом. Ты не один.

До Алекса долетал ласковый поток её речи, но он не понимал ни единого слова. Он почувствовал её тёплую ладонь, и его глаза наполнились слезами. Всё вокруг – парк, зелёная трава, деревья и лицо психиатра – слилось в размытом тумане. Было трудно вдохнуть.

Алекс различил лишь три слова – три слова, которых ему никто ни разу не сказал с момента неудавшейся смерти.

Ты не один.

Алекс нервно тряхнул рукой, освободившись от державшей его Скарлетт, вскочил и убежал.

Он бежал не разбирая дороги и вскоре оказался у небольшого водоёма, сверкающего в солнечных лучах. Он задрал голову вверх, чтобы слёзы вкатились обратно – мальчики не плачут, его так воспитали.

Скарлетт подошла к Алексу и положила руку ему на плечо.

– Я не один, – тихо говорил он сам себе, сжимая кулачки и дрожа, – Не один.

– Не один, мой мальчик, – сказала ему Скарлетт, – Мы справимся.

После минутной паузы Алекс повернулся к Скарлетт и обнял её. Обнял женщину, которую видел впервые в жизни, и заплакал.

Здесь на него не накричат. Здесь никто не накажет. Никто не потребует невозможного.

Скарлетт погладила его по голове. Здесь не было ни родителей, ни учителей, ни врачей, которые назвали бы Алекса низшим существом, которое не заслуживает ни любви, ни радости, ни поддержки.

Здесь было легче дышать.

* * *

– Сколько уже времени прошло? – спрашивала мать, топчась возле окна в коридоре.

– Чёрт его знает. Часа три? – отец глянул на часы, – Куда они пропали?

Им обоим казалось, что они сходят с ума. Они ждали, они пробовали стучать в дверь; они пробовали выйти из клиники чтобы узнать, что могло быть по ту сторону загадочной двери, но ничего не нашли кроме заднего двора. Они задавали вопросы о Скарлетт Диксон даме на стойке регистратуры, но та отвечала, что впервые слышит о таком докторе. Это было весьма неприятным сюрпризом – они же сами звонили сюда несколькими днями ранее, чтобы записаться к доктору Диксон, и сегодня спрашивали о ней ранее, когда приехали.

Мать попробовала выйти с телефона в интернет и найти в нём информацию о докторе Скарлетт Диксон – но поиск не дал результатов.

– Боже мой, эта Скарлетт Диксон – точно детский психотерапевт? – сыпал отец вопросами в пустоту.

– Может позвоним... куда нибудь?

– Наверное да, – отец пытался нащупать телефон в бездне своего кармана, – Мне это не нравится уже.

...Дверь скрипнула и из-за неё показалась Скарлетт.

– Где Алекс? – подбежала к ней мать.

– Что это такое было?! – отец едва не выронил телефон, увидев доктора, – Что за чёртова магия с кирпичами за дверью?!

Он остановился, заметив палец Скарлетт у себя перед носом.

– Незачем так шуметь, я не глухая, – произнесла она, – Сегодняшний сеанс ещё не окончен, уважаемые.

– О чём вы?

– Первое, что в основном делают семьи детей вроде вашего сына, – начала Скарлетт, – это выпытывание у детей причин, почему они на это пошли, а затем они просто стараются забыть обо всём как о страшном сне. И надеются, что ребёнок тоже всё забудет, мол, время лечит. Но это не решение проблемы. Решение никогда не лежит на поверхности.

– И какое же у нас будет решение? – поинтересовалась мать.

– Я его нашла, не беспокойтесь. Теперь его обязаны найти и вы, – Скарлетт глядела на родителей своего пациента, – Именно вы. Самостоятельно. И от этого предложения вы не откажетесь.

Она схватила их обоих за заняться и уволокла за дверь.

– Чего вы творите...?

Дверь захлопнулась.

* * *

Мужчина и женщина беспокойно оглядывались, пытаясь понять, где они и как вообще сюда попали.

Вокруг было тихое морское побережье; кажется, тут рядом никто не жил. Волны мирно разбивались о берег в лучах заходящего солнца.

Скарлетт стояла у воды и наблюдала за закатом.

– Прекрасный вечер, уважаемые, – сказала она, – Не так ли?

– Куда вы нас притащили? – ворчал отец, – И где Алекс?

Скарлетт повернулась к нему и к его жене.

– Мне нужно задать вам пару интересных вопросов.

Наверное, ничего интереснее, чем то, что уже случилось, уже точно не произойдёт.

– Выкладывайте, – сплюнул отец. Уж если разговаривать, то лучше сразу перейти к делу.

– Представим простую вещь. Допустим, вы выяснили, что ваш сын курит. Ваши действия?

Мать застыла.

– Что?...

– Глупый вопрос! – воскликнул отец, – Сразу всыплем ему по первое число.

Скарлетт глядела куда-то в сторону, будто на пролетающих птиц.

– То есть, вы его незамедлительно накажете?

В глазах отца мелькнула ярость.

– Хотите сказать, что наш сын курит?!

– Я об этом не говорила, – насвистывала Скарлетт, – Я лишь попросила вообразить гипотетическую ситуацию.

– Что-то тут нечисто, – отец скрестил руки и нервно почесал предплечья.

– Хотите это обсудить? – Скарлетт приблизилась к веранде летнего кафе на побережье – откуда оно тут взялось? – и пригласила мужчину и женщину подойти ближе, – Присаживайтесь.

Мать робко уселась на один из трёх стульев. Вскоре то же самое сделал и отец.

– Итак, – начала Скарлетт, разместившись на третьем стуле и закинув ногу на ногу, – Вы согласны, уважаемые, что ваш сын вас боится?

– Ерунда! – сплюнул отец, – Мы же семья, у нас никто никого не боится.

– Но раз это ерунда, почему он посчитал хорошим выходом именно смерть?

Отец раскрыл было рот, чтобы ответить, но тут же запнулся.

– Чем вашему сыну нравилось заниматься в свободное время? – всё так же спокойно интересовалась Скарлетт.

– Хм... Шахматами? – начала мать, – Он прекрасно играет и делает успехи. Все это говорят...

– Вы точно уверены, что они ему нравятся? – удивлённо спросила Скарлетт, ловко вытащила из рукава пульт и включила им висевший на стене телевизор.

На экране включилась запись разговора Скарлетт с Алексом.

Бесит, говорил Алекс, шагая рядом со Скарлетт и глядя вниз, на траву. Жуть как задолбало. Дебильные шахматы. Они никогда мне не нравились, но кому какое дело? Одноклассники тоже лезли: "Опять он свои фигурки двигает!" Он пнул валявшийся в траве камень. Играл в них только из-за родителей. И на соревнования ездил только из-за родителей. Старался выигрывать тоже только из-за родителей. Он сморщился и сжал пальцами переносицу. А они ещё что-то трясли с меня. Чего им ещё надо?!

– Ну и что? Кому из вас на самом деле нравились шахматы? – Скарлетт приостановила запись.

Отец обозлённо глядел в сторону, стараясь не смотреть на Скарлетт.

– Ничего не ценит, – пробубнил он сквозь зубы.

– Почему он нам ничего этого не говорил? – тихо спросила мать.Скарлетт хихикнула.

– А разве вы сами не слышали ответ вот только что? Вы точно не назвали бы его неблагодарным идиотом в ответ?

– Он и есть неблагодарный идиот, – сболтнул отец.

Скарлетт щёлкнула пальцем.

– Бинго. Вот я вас и поймала.

Солнце совсем скрылось за горизонтом, а лёгкий морской бриз превратился в ветер посильнее.

– Вот вы и сами во всём признались, уважаемый, – Скарлетт злобно уставилась на отца Алекса, – Вы будете любить сына только в случае если он будет делать то, что хотите вы. Так?

Мать вздрогнула, а отец лишь глядел в пустоту, будто не понимал, о чём ему говорят.

– Нет... Всё совсем не так, – проговорила женщина, – Мы будем любить Алекса в любом случае...

– Проверим? – спросила Скарлетт и возобновила видео на телеэкране.

Что ни делаю, мать постоянно придирается, говорил с телеэкрана Алекс, гуляя вместе со Скарлетт возле пруда в парке. Любая оценка кроме "отлично" – всё, сразу крики. И так с первого класса. Она даже грозилась из дому выгнать, если оценки не будут идеальные.

– Это правда, уважаемая? – Скарлетт нажала на паузу. На экране застыло безысходное лицо Алекса; его полные слёз глаза будто смотрели на всех присутствовавших и молили о помощи.

– Это... всё неверно, он наврал, – ответила мать, стараясь не смотреть на Скарлетт.

– Уклоняетесь от ответа, уважаемая? А вот лучше не надо, – Скарлетт жонглировала пультом, – Слёзы моих пациентов – знак их искренности, и они в жизни не соврут. Чего не скажешь о вашей попытке отвести ваш лживый взгляд.

Женщина снова вздрогнула.

– Перестаньте. И так уже куда не надо влезли.

– А как насчёт вас, уважаемый? – Скарлетт бросила взгляд на отца, – Что вы об этом всём думаете?

– Наш сын не ценит того, что мы для него делаем, – сплюнул тот, – Мы хотим для него исключительно лучшего.

– Для него? – Скарлетт подняла брови, – Или, может, для самих себя?

Отец выпрыгнул из-за стола и отбежал, роясь в кармане в поисках телефона.

– Довольно! Я звоню в полицию!

– Можете даже не пытаться, уважаемый, – улыбалась Скарлетт, – Мы вне зоны связи.

Мужчина забегал кругами, запустив пальцы в волосы.

– Какого чёрта?! – кричал он, – За что нам это?!

– Вы сами этого добились. Сами довели сына до отчаяния, – Скарлетт покрутила зонтиком, – Вам ли не знать, что родители – самые близкие ребёнку люди, и он нуждается в их любви и поддержке. А ваш с вами вообще ничем не может поделиться. Он понимает, что от вас ждать поддержки нет никакого смысла.

Мне даже поплакать негде, вот меня и накрыло здесь, в колонках вновь прозвучал голос Алекса. Он сидел на траве рядом со Скарлетт, обхватив колени, и дрожал. С его подбородка катились градины слёз. На меня орали всегда, когда я грустил.

Орали просто за то, что тебе было грустно? спрашивала Скарлетт.

Меня всегда пинали решать свои проблемы в одиночку. Родителям было плевать на то, что там у меня! Алекс сделал глубокий вдох в попытке осушить слёзы хотя бы на секунду. Они внушали всю дорогу, что плачут только слабаки, а я не могу держать всё в себе. Слишком много сдерживал себя, больше не могу. Не могу, просто больше не могу. Я даже не могу их называть "мама и папа" вместо "отец и мать", мамы и папы так себя не ведут.

Он горько заплакал.

Не верю, что кому-то это рассказал, прошептал он сквозь слёзы; его душила грусть, которая, судя по всему, достигла своего апогея.

Стоп. Экран почернел.

– Ну, как впечатления? – Скарлетт встала перед телевизором, когда тот отключился, – Довожу до вашего сведения, что родители, с которыми дети не могут поделиться своими мыслями и переживаниями из-за страха быть обруганными и наказанными, худшие родители в мире.

Худшие. Родители. В мире.

В фиолетовой дымке летних сумерек растаяли последние лучики заката.

– Вы плачете. Почему? – Скарлетт глянула на мать Алекса.

Та не отвечала. Отец вернулся за стол и сидел, не проронив ни слова.

Скарлетт двинулась к столу, раскрыв свой красный зонтик.

– Если хотите что-то сказать сейчас, – сообщила она практически нараспев, – то я вас слушаю.

– Не хочу быть худшим родителем, – прошептала женщина, – Я делала всё, что в моих силах. Думала, что поступаю правильно...

– Вы сделали так, что ваш сын в итоге вас боится, и считали это правильным? – спросила Скарлетт, глядя на вечернее небо из-под зонтика.

– Да не боится он нас, не верю в этот бред, – бросил отец.

– Верите, – улыбнулась Скарлетт.

– Не верю! Сказал же!

– Отличная попытка, уважаемый, – глядела на него Скарлетт, – но дрожание вашего голоса вас выдаёт.

Мужчина в ответ промолчал.

Скарлетт остановилась возле стола, крутя зонтиком над головой.

– Смею полагать, что вы нашли как ответы на все ваши вопросы, так и решение проблемы. Готовы встретиться с сыном?

Мужчина и женщина подняли глаза на Скарлетт.

– Скажите уже, где он, – тихо произнёс отец.

– Не волнуйтесь, уважаемый. С мальчиком всё хорошо. И всё будет хорошо. Но только при одном условии.

– Каком?

– А вот на этот вопрос ответьте сами, – Скарлетт поправила очки, – Вы люди умные, ответить сможете.

Она взглянула на них обоих.

– Но только сами, без моих подсказок. А теперь попрошу встать и пройти за мной.

Они поднялись из-за стола и последовали за Скарлетт. Она двинулась к выходу с летней веранды и взялась за дверную ручку.

– Куда мы идём? – поинтересовалась мать.

– Обратно в клинику, – Скарлетт повернула ручку, – И да, будьте внимательны к сыну. Сейчас ему это необходимо.

Она отворила дверь.

Мужчина и женщина вновь были в коридоре клиники.

– А где Алекс?... – огляделась мать. В коридоре было лишь несколько людей, ждавших приёма под дверями других кабинетов.

– Оставлю вас на пару минут. Ждите, – Скарлетт снова исчезла за дверью.

Они попробовали подсмотреть, куда она направилась теперь, но дверь была заперта.

* * *

Алекс сидел у пруда и кидал в воду камни.

После долгого разговора со Скарлетт к нему стало потихоньку возвращаться чувство свободы. Когда он наблюдал за тем, как камни с брызгами плюхались в воду. на его губах даже проскальзывала пусть и нечёткая, но всё же улыбка. Он уже едва помнил, что такое быть просто ребёнком без забот и обязательств, но это ощущение вновь возвращалось, хоть и совсем по чуть-чуть.

– Как ты? – послышался голос сзади.Алекс обернулся.

Скарлетт вернулась. Чёрный плащ, красный зонтик, жизнерадостный взгляд за очками в красной оправе – всё так же, как когда она попросила его остаться здесь на какое-то время.

Он мигом подбежал к ней.

– Пора идти, мой мальчик. Твоя семья ждёт тебя.

– Уже? – поинтересовался он. Кажется, он волновался.

– Ты наверняка не хочешь отсюда уходить, и я тебя понимаю, но пора двигаться дальше, – Скарлетт взяла его за руку, – Не бойся. Я здесь.

Алекс попробовал собраться с мыслями.

– Ладно, – произнёс он наконец, – Идём. Я готов.

* * *

Они ждут в коридоре. Они не знают, который сейчас час. Этот день длился неестественно долго – слишком много событий, чтобы беспокоиться о времени.

Уже скоро Алекс вернётся. Начнётся новая жизнь. Считанные минуты до новой главы и нового, светлого будущего.

Дверная ручка пошевелилась.

Вышла Скарлетт, ведя за руку Алекса.

– Алекс! – мать ринулась к сыну и обняла его – обняла так, как ни разу до этого не обнимала.

Алекс не сразу понял, что произошло. Он застыл и не мог двинуться – окружённый тёплым материнским объятием.

– Прости меня, – плакала она, – Это всё я... Всё из-за нас...

Неужели родительские объятия такими и должны быть? Алекс не хотел, чтобы она его отпускала. Та еле уловимая связь, та тонкая ниточка между ним и ею, о которой он тайком мечтал, наконец промелькнула.

– Мама...

К ним подошёл отец и неуверенно положил руку на плечо сына.

– Я... э... – он чуть заколебался с ответом, но позже, прочистив горло, смог выразить то, о чём думал:

– Извини, что заставили думать, будто нашу любовь нужно было заслужить.

Эти слова снова заставили Алекса проронить слезу – но теперь счастливую.

– Папа...

Скарлетт тем временем молча наблюдала за столь прекрасным семейным примирением.

Понимая, что её работа успешно выполнена, она вновь тронула дверную ручку.

– Что ж, кажется, я здесь больше не нужна, – подытожила она и скрылась, повернув за собой невидимый ключ.

Женщина отпустила Алекса из объятий и взглянула в его лицо, просто чтобы увидеть сына, которого едва не потеряла.

– Чем тебе нравится заниматься? – наконец спросила она.

– Что?... – Алекса о таком раньше особо не спрашивали дома.

Но ответ у него был.

– Я иногда музыку писал. Типа как для компьютерных игр, но свою... По ночам, когда вы не видели меня.

– Много написал? – присоединился отец.

– У меня была страничка... четыре тысячи слушателей, – Алекс не был уверен, что сможет вот так просто рассказать об этом родителям, – Знаю, не так много, но я обещаю стараться.

– И давно ты этим занимаешься?

– Года два...

– Приедем домой – дашь нам послушать, – его мать взяла его за руку, – Не держи больше от нас тайн.

Алекса не бросало ощущение, что чего-то не хватало. Он обернулся и заметил, что Скарлетт с ними больше не было.

– А где доктор Диксон? Мы даже не попрощались...

Отец метнулся к двери; она была открыта, но за ней вновь была только кирпичная кладка.

– Она исчезла.

Все уставились на кирпичи.– Нам точно ничего не приснилось? – думала вслух мать, – Мы точно всё это повидали?

– Подождите, – вдруг сказал Алекс.

На полу валялась маленькая записка.

Удачи <3, гласили красные, судя по всему написанные помадой буквы.

– Ничего не приснилось, – сказал мальчик, показывая записку родителям.

После этого и он, и отец, и мать облегчённо выдохнули и наконец улыбнулись – в первый раз за весь этот непростой год.

'2016 (чуть исправлено в 2020)

Грустная машина

– ハイ, – произнесла она, пробудившись.

Это был долгий сон – пожалуй, самый долгий и глубокий в её жизни.

– Акуру-кун?

Все недоуменно переглянулись.

– Акуру-кун? Что?

– Акуру Като, – повторила она своим цифровым голосом, сканируя лица всех, кого видела.

– Вы хоть что-то понимаете? – Аясэ повернулся к остальным.

– Это чьё-то имя? – поинтересовалась его старшая сестра Лейко, стоявшая рядом.

Она кивнула.

– Я не вижу Акуру Като.

Но среди присутствовавших не было никого по-имени Акуру Като.

– Акуру Като? – спросил Аясэ; едва он запустил робота, как робот тут же дал какую-то загадку, – Это ещё кто такой?

– Может, её создатель? – предположила Лейко.

– Или бывший владелец...

Не успели они её включить, как в голове Аясэ уже начали роиться вопросы.

Что ты за робот? Зачем ты существовала?

Кто такой Акуру?

Такая странная – и такая похожая при этом на человека.

* * *

– Смотри, Синтия. Звёзды такие красивые.

Она повернулась к нему всё с той же бионической улыбкой на лице.

– А мне больше нравится Акуру-кун.

Прекрасный робот с лицом милой девушки, как у героини мультфильмов и компьютерных игр, HRP Synthia была принята с бурными аплодисментами после того, как её представил публике масштабный японский исследовательский институт. Первая в своём роде, она вполне могла бы сойти за обычную девушку и вела себя так же – и лишь изящный серебристый корпус мог выдать в ней робота.

Синрин Като, разработавший её, гордо рассказывал в своих презентациях о том, что Синтия понимала людские эмоции. Она могла выслушать любого, равно как и утешить. Не говоря уже о том, что она и выглядела так, словно только что сошла с телеэкрана, на котором крутилась свежая серия какого-нибудь аниме-сериала.

В случае успешно протестированной и хорошо принятой в мире первой модели институт планировал запустить Синтию в массовое производство. Такой робот будет просто находкой для одиноких стариков, у которых рядом нет ни детей, ни внуков, или для нуждающихся в психологической помощи студентов. Что бы ни случилось, Синтии можно доверять. Она послушает, поддержит и точно не скажет, что твоя проблема – ерунда, бывает и хуже.

Сын Синрина, Акуру, околачивался возле отца всякий раз, когда представлялся шанс подглядеть за процессом сборки миловидной кибер-девочки, тестированием мимики её лица и образцов голоса, а так же написанием и загрузкой её программного обеспечения – это были те моменты, когда рядом с программистами и инженерами работали и психологи. Пару раз Акуру даже разрешали присоединиться к тестированию движений её рук. Акуру помнил, как показал знак V пальцами с пристёгнутыми к ним датчиками, а робо-рука рядом с отцом повторила этот жест.

Наконец настал тот самый день, когда Синтия была готова. Синрин запустил её; после короткой мелодии, словно из музыкальной шкатулки, она подняла голову и открыла глаза.

– ハイ。こんいちは。 [1] Меня зовут HRP Synthia, – сказала она, тщательно осматривая всё вокруг. Её окружали лица и взгляды находившихся рядом разработчиков, полные восторга, и одно из них она сразу же признала.

– Рада вас видеть, Синрин Като-сан. Вы сегодня определённо счастливы.

Он похлопал в ладоши.

– Она работает!

Акуру стоял позади него и с восхищением глядел на девушку-робота.

– Она прекрасна… – не сдержал тот восторга.

Она направила взгляд на него.

– Как вас зовут?

Все уставились на Синтию, а затем на Акуру.

– Это она тебе!

– Поздоровайся с ней, – к Акуру повернулся Синрин.

Парня это озадачило.

– А она поймёт меня?

Его отец кивнул.

– Конечно.

Синтия работала на основе нейросети, служившей ей своего рода мозгом, благодаря чему была способной заучивать новую информацию и сохранять её.

Акуру неуверенно шагнул вперёд.

– Э… Привет. Я Акуру Като.

Синтия осмотрела юношу своими нечеловечески огромными, но всё равно чертовски красивыми глазами с длинными ресницами, после чего улыбнулась, слегка наклонив голову.

– Рада вас видеть, Акуру-кун. Вы определённо рады.

Было в ней что-то эдакое, что-то абсолютно фантастическое. Акуру ещё не видел девушек вроде неё, пусть и осознавал, что она не была человеком. То, как она произнесла его имя с электрическими нотками в искусственно синтезированном голосе, заставило его сердце остановиться и забиться снова.

То ли от этого, то ли просто от радости, что его внезапно поняла машина, он заулыбался, словно первоклассник.

– Да. Я очень рад, – ответил Акуру Синтии.

Просто безумно рад.

* * *

– Уже выяснили, кто она и откуда? – интересовался Аясэ.

– Да, – повернулась к нему Лейко, – Робот-гиноид HRP Synthia 2009 года выпуска. Мы изучили её память в надежде понять, зачем она была создана и для чего использовалась, – она протянула какой-то листок, – Но там нет ничего кроме бесчисленных изображений вот этого парня.

С чёрно-белой распечатки глядел темноволосый японский подросток в школьной форме.

– Акуру Като, приблизительно 17 лет. Кажется, он был её владельцем.

– Вот ведь время было, – отметил Ивада, – Каждому школьнику по персональному роботу. Небось, он в школу её вместо себя посылал?

– Вряд ли роботы были такие умные, чтобы их можно было отправить на экзамен и чтобы они всё за тебя сдали, – ответила Лейко, – До таких технологий наши предки не доработались.

По крайней мере именно это она ранее слышала на лекциях по истории кибернетики.

– Ясно, – ответил Аясэ, глядя сквозь стекло двери на робота.

2009 год... И с тех времён эта технология оказалась полностью утрачена. Будто робототехника остановилась в развитии.

Аясэ видел роботов, похожих на людей, только в фантастических фильмах, и то таких уже давно не снимали; всё, что Аясэ успел посмотреть, было снято лет 30 назад. Кажется, при его жизни остатки человечества и думать забыли о том, что такое развлекательное кино. Производство и деятельность не рухнувших во время мирового кризиса корпораций были направлены исключительно на практичность и функциональность, и всех интересовало одно – выжить и не сойти с ума.

Парень не отрывался от стекла, вглядываясь в робо-девушку.

Кто ты такая, Синтия? Зачем тебя создали?

* * *

...В марте, в пору экзаменов, Акуру остался дома и усиленно занимался, пока его отец возил Синтию на промышленные выставки. После его возвращения Акуру поинтересовался, можно ли ему увидеть Синтию ещё раз.

– Нет проблем. Она тебе, смотрю, пришлась сильно по душе.

Они вместе ушли в здание научно-исследовательского института.

– Рада вас видеть, Синрин Като-сан. Вы сегодня определённо счастливы, – ласково произнесла Синтия, стоило её создателю её запустить, и повернулась к Акуру.

– Как вас зовут?

Парень нахмурился.

– Ты меня не помнишь?

Она закрыла глазки.

– Извините, я вас не помню. Кто вы?

Его отец подошёл к нему и положил руку на его плечо.

– Объём её памяти ограничен, Акуру. Получаемые ею новые данные требуют удаления старой, более неактуальной информации, которая больше ею не обрабатывается.

Акуру слушал это с волнением.

– Она хорошо помнит то, с чем доводится сталкиваться наиболее часто. Но и удалённую информацию она может выучить заново. Как ты понял, она восприимчива к любым данным, которые видит или слышит.

– Я Акуру, – проговорил он тихо, шагнув к роботу и взяв её пластиковую ручку, ту самую, что он когда-то сам протестировал, – Акуру Като.

– Рада познакомиться, Акуру-кун, – уголки её силиконовых губ чуть шевельнулись, как у живого человека; её внешность была до боли реалистичной, – Вы определённо рады. Как у вас дела?

Ничего другого Акуру для счастья не требовалось.

– Всё отлично, – улыбнулся он, – Всё отлично.

Ночью он стащил отцовские ключи от аудитории и направился к Синтии один.

Синтия обязана видеть его каждый день – чем чаще, тем лучше – и регулярно обновлять данные о нём и его присутствии. Он не хотел, чтобы она снова о нём забыла.

Он проскользнул мимо охраны и убежал вдоль тёмного коридора к дверям, за которыми Синтия была в режиме ожидания.

– Привет, Синтия, – отказал он ей, смущённо почёсывая затылок, – Прости, что пришёл без приглашения.

Она улыбнулась ему.

– Рада вас видеть, Акуру-кун.

– Я тоже рад...

К его радости она его не забыла.

– Чем займёмся? – он постарался завязать разговор с ней. Он с людьми-то не очень хорошо общался, а тут робот.

Синтия глядела на него, пару раз хлопнув ресницами.

– У вас щёки красные. Вас что-то беспокоит?

– Э?

Он потряс головой; видимо, Синтия слишком сильно вогнала его в краску, да ещё и наедине.

– Всё нормально, Синтия.

Его руки коснулись пластиковые пальцы.

– Вы уверены? – спрашивала Синтия.

Глубоко внутри Акуру раздалось громогласное "А-а-а!" Хорошо, что он вживую не закричал. Интересно, как бы Синтия отреагировала?

Той же самой ночью они и пробрались на балкон верхнего этажа. Ночь была такая ясная, что даже над центром города были видны державшиеся за руки Персей и Андромеда, а рядом с ними пролетал Пегас.

И как раз тогда Синтия и улыбнулась ему со словами:

– А мне больше нравится Акуру-кун.

Её искусственному интеллекту известно, что такое "нравиться"? Может быть и известно, но какая утилита отвечает за то, чтобы что-то – или кто-то – нравился ей самой?

Или ей нравится лишь то, что чаще всего попадает под сканер камер в её глазах? Даже люди про часто надеваемый свитер, часто покупаемый сорт чая или часто употребляемые фразы говорят "любимые".

Но Акуру, казалось, не придал этому значения; он лишь повернулся к Синтии, пугаясь стука собственного сердца.

– Вы придёте сюда ещё, Акуру-кун?

Ну вот и как реагировать? Его даже живые девушки никогда о подобном не спрашивали – никому не интересен заучка, который сутки напролёт сидит за книгами или комиксами. Он словно попал в какой-нибудь мультик, в котором можно подружиться с андроидом, но вряд ли настоящие андроиды такие же, как на телеэкране.

– Конечно приду, Синтия, – Акуру почесал затылок, – Обязательно.

На следующий вечер Акуру спросил отца:

– А Синтия умеет чувствовать?

Неожиданный вопрос.

– А зачем ты спрашиваешь, Акуру?

Акуру отвёл взгляд.

– Да так, просто интересно.

– Она умеет считывать настроение и эмоции людей по выражениям их лиц, позам и интонациям в голосе, – ответил Синрин, – Но мы не знаем, сможет ли она испытывать свои собственные эмоции. Они слишком сложны и многогранны для того, чтобы обучить им робота, Акуру. Даже у человеческих эмоций механизм изучен не до конца, не говоря уже о том, чтобы изобретать искусственные и загружать их программы в роботов вроде Синтии.

Значит, ей просто требуется время, чтобы научиться чувствовать?

– Её "мозгом" является нейросеть, так что можно предполагать, что однажды на основе базы знаний о том, как себя ведут окружающие люди, она научится испытывать и свои собственные эмоции. Она познаёт мир на основе любых вводимых данных, так что почему бы и нет, – Синрин подошёл к окну, окидывая взглядом зажигающиеся огни Токио, – Но я не гарантирую.

Акуру продолжал воровать у отца ключи и заглядывать к Синтии по ночам. Наверное, даже о собственном создателе у Синтии не было столько информации, как об Акуру после двух-трёх ночных бесед. Она оцифровала все его взгляды и жесты и вычислила, какой из них выдавал волнение, какой – удивление и какой – радость. Сунул руку в карман – она реагировала. Растерянно мотал головой – реагировала. Кривил губами в попытках придумать, чего бы сказать такого – "вы выглядите озадаченным". Она просчитала даже его привычку крутить на запястье ремешок от часов, когда он увлечённо делился какой-нибудь историей из жизни. Из всех этих маленьких и вроде бы таких незначительных деталек и складывается то, что делает нас непохожими на других; то, что делает нас уникальными.

Особенными.

– Слушай, Синтия, – начал Акуру, когда они вновь сидели на балконе под чуть застланным лёгкой дымкой ночным небом, – А роботы умеют чувствовать?

Синтия повернулась к мальчику.

– Думаю, что умеют.

– А что ты сейчас чувствуешь?

Она пододвинулась ближе к Акуру и взглянула прямо в его глаза.

– Радость.

А что такое "радость"? Как робот может это определить? Что для него "радость"? Когда батарея заряжена? Отсутствие механических повреждений? Программы без багов?

– Радость?

– Вы стабильно приходите ко мне, – пояснила Синтия, – Мне легко понимать вас, так как у меня о вас достаточно данных. Благодаря этому мои процессоры не перегружаются. Я чувствую, что с вами я функционирую легко и быстро. И вы сейчас тоже определённо рады, – прокомментировала она выражение лица Акуру.

И тут она произнесла то, чего Акуру услышать не ожидал.

– Вы вновь включили меня, так что я полагаюсь на вас.

Акуру уставился на робота, красный как лобстер. Синтия, зачем ты задаёшь такие вопросы? Ты ещё и милая до безобразия... Он чуть не бросился на неё с объятиями, но постеснялся – ему было неловко обнимать твёрдый металлический корпус.

– 混乱しそうな顔ですね。– спросила Синтия, – 何か心配なことがありますか。[2]

– シンチアを抱擁したら、いい? [3] – он прикрыл лицо воротником.

– はい、いいです。[4] – ответила Синтия.

Летом Синрин Като вновь увёз Синтию на очередную выставку робототехники. Ему не терпелось продемонстрировать Синтию новым потенциальным коллегам из-за рубежа.Но во время выставки что-то пошло не так. Синтия внезапно стала барахлить посреди презентации. Её голос стал сбивчивым, а эмоции она стала считывать неверно. Радостное удивление она приняла за страх, весёлую улыбку – за коварную ухмылку, а в скептичном лице углядела расстроенное.

Во время обеденного перерыва на стенде Синрин Като запросил провести экстренную диагностику с целью выявить неполадки. К его удивлению диагностика не показала никаких результатов.

На компьютерном экране появилась надпись "Поиск дополнительных проблем".

– Мне и своих хватает, – бросил Синрин, глядя на него.

Это же надо было так вляпаться...

Синтия сидела тихо, сложив ручки на коленях, чуть склонив головку и опустив уголки рта.

Её ещё никто такой не видел. В своём обычном режиме она никогда не делала такого выражения лица.

– Поиск неполадок ничего не даёт, – комментировала происходящее на экране женщина-оператор, – Все запущенные процессы в норме.

– Тогда какого чёрта она начала тормозить? – яростно спросил Синрин, – Кто что с ней делал?

Команда техников продолжили искать неполадки.

– Обнаружена перегрузка центрального процессора, – наконец сообщил один из них, – Но чем она может быть вызвана, непонятно. Нет ни одного лишнего запущенного процесса.

Синтия проговорила, не поднимая головы:

– Мне грустно.

– Что?

Синрин ринулся к роботу.

– Что ты сказала?

Синтия всё ещё сидела, направив глаза вниз.

– Я чувствую перегрузку системы, так как мои сенсоры не могут найти в этом месте того, к чему я адаптировалась. Я не могу остановить их работу, так этого не предусмотрено. Невозможность найти знакомые места, предметы и лица приводит к моему внутреннему диссонансу и стремлению скорее вернуться туда, где всё изучено и у меня есть об этом необходимые данные.

Она подняла глаза.

– Это ведь называется "грустно", правильно?

– Не может быть... – только и сказал Синрин.

– Уточнение – в кабинет вошла женщина в очках, – Это называется "я скучаю". Если нам плохо без чего-то, к чему мы привыкли, то это называется "скучать", а не "грустить".

– Я знаю, что такое "грустить" – ответила Синтия, – Это когда человеку плохо от чего-то, что нарушило привычный ритм его жизни, помешало исполнению его желания или каким-либо образом мешает ему быть счастливым. Невозможность найти знакомые места, предметы и лица мешают мне функционировать. Отсюда заключение – мне грустно.

Синрин не понимал происходящее.

– О чём это говорит Синтия? Можете найти что-то об этом в её программах и базах данных?

– Вы же знаете, Като-сан, она работает при помощи нейросети, – ответила женщина, поправив очки, – А работа нейросетей непредсказуема, как и работа нашего человеческого мозга. Она наверняка усвоила, из-за чего могут грустить и скучать люди, и после этого научилась грустить и скучать сама. Вы такое допускаете, Като-сан?

Синрин повернулся к ней.

– Да, у меня были такие мысли. Нейросеть самообучаема. Но я стараюсь быть реалистом.

– Реалистом? Что вы имеете в виду?

– Если вы спросите о том, уверен ли я, что Синтия сможет испытывать эмоции как настоящий человек, то я скорее не уверен, чем уверен. Наши технологии на такое не способны. Может быть лет через пятьдесят мы и изобретём чувствующего робота, но не сейчас. Эмоциональность Синтии маловероятна.

Когда Синрин и Синтия вернулись, Акуру однажды днём зашёл в кабинет отца.

– Привет, пап.

– Что ты тут делаешь, Акуру? – Синрин отвлёкся от какой-то таблицы, которую читал в тот момент.

– Да дома скучно сидеть.

Парень глянул на Синтию.

– Здравствуй, Синтия.

Она обернулась на сохранённые в памяти лицо и голос.

– Рада видеть вас, Акуру-кун, – она встала и шагнула к нему, – Вы определённо счастливы.

Акуру улыбался.

– А ты, Синтия?

Она чуть кивнула и ответила, моргнув:

– Чувствую быстроту работы всех запущенных процессов, отсутствие нагрузки на центральный процессор и лёгкость считывания данных об окружающей реальности, так как здесь всё просто и знакомо. Это называется "счастьем", правильно?

Синрин наблюдал за Синтией. В момент встречи с Акуру её кукольное личико стало настолько сильно напоминать живое и человеческое, что он в очередной раз совершенно ничего не понял.

Наверное, просто показалось. Синтия – не человек.

Акуру всё ещё втихаря лазил в лабораторию и виделся с Синтией. Она была бодрой и весёлой – и совсем не подавала признаков неисправностей.

Но днём дела были хуже и хуже. Синтия всё больше и больше барахлила. Она могла неверно назвать своё имя, сказать "вы удивлённо определены" или зависнуть на полуслове. Любые переговоры, презентации и прямые эфиры прерывались объявлением "у нас возникли технические неполадки, оставайтесь с нами".

Синтия всё ещё верно считывала настроение Синрина по этому поводу:

– Вы определённо расстроены.

Конечно я расстроен, кричал он про себя. Синтия тоже выглядела расстроенной, с опущенными уголками губ и напряжёнными бровями.

Это повторялось снова и снова; диагностика показывала всё тот же результат – перегрев центрального процессора. Установка новой системы вентиляции не выручала – он продолжал перегреваться. В этот день результат был уже совсем неутешительный – если Синтия продолжит работать, то в какой-то момент от перегрева может сгореть материнская плата.

Синрин был растерян. Что это? Из-за чего? В чём причина этих перегрузок? Их не должно быть. Мы столько времени тестировали и перепроверяли программное и аппаратное обеспечение. Что могло выйти из строя?

Синтия не знала, как сообщить ему, что она не просто научилась испытывать собственные эмоции на основе считанных.

Она не знала термина, которым можно было определить её привязанность к Акуру, лёгкость работы в его присутствии и непрекращающийся поиск черт его лица в поле видимости, когда его рядом нет.

Она не знала слова "любить".

* * *

– В памяти робота обнаружилось ещё кое-что... – продолжила Лейко, когда они вошли в кабинет, где находилась Синтия.

– Что? – спросил Аясэ.

– Очень странный программный код, – Лейко показала брату ещё один листок с бессистемным набором цифр и значков катаканы, – Эта строчка была во всех данных, связанных с тем парнем, Акуру. Что она могла означать – непонятно. Мы подняли уцелевшие архивы IT-разработок тех времён и не нашли ничего даже отдалённо напоминающего.

Аясэ задумался.

– Вирус?

– Не похоже. Вредоносное или шпионское ПО выглядит не так.

– А что тогда?

– Будем продолжать попытки расшифровки, – Лейко вернулась за свой стол.

Аясэ прошёл мимо подключенной к видавшему виды компьютеру Синтии.

– Не слушайте их, – произнесла Синтия, следуя за ним взглядом, – Во мне нет вредоносного ПО.

Аясэ остановился.

– Это ты сейчас мне сказала? – уточнил он, глядя на Синтию.

Девушка-робот кивнула.

– Я помню вас, – ответила она спокойным электронным голосом, – Вы меня включили, но не представились.

Аясэ недоуменно уставился на Синтию. Она запомнила меня? Сама? Как? Сейчас, в 2110 году, никто не может разработать в равной степени умного распознающего устройства – да и не актуально сейчас, не тем заняты инженеры и программисты. Роботы пусть и существуют, но с людьми не общаются и просто делают по нажатию кнопки то, что было вбито в их базу данных.

– Вы определённо удивлены, – вновь обратилась она к Аясэ, изучая глазами его лицо, – Как вас зовут?

Парень неуверенно представился:

– Аясэ.

Он не припоминал, чтобы с ним когда-либо знакомились роботы.

Синтия кивнула в ответ.

– Рада знакомству, Аясэ-кун.

* * *

Несмотря на предостережения Синрин продолжал представлять Синтию на форумах и всевозможных конгрессах. Кажется, дела наладились, и все неисправности будто исчезли сами собой – Синтия работала идеально, как и раньше.

Но однажды прямо во время выступления на международной промышленной выставке на границе Европы и Азии Синтия отключилась полностью – глаза закрылись, голова поникла, и девушка-робот рухнула на пол.

Синрин заставлял себя думать, что она просто разрядилась, хотя это было странно – когда уровень заряда приближался к 10%, она сама сообщала "Моя батарея почти разряжена", а тут она ничего не сказала.

Подключение к зарядному устройству было безрезультатным. Синтия не просыпалась.

Презентацию пришлось экстренно свернуть.

Когда рабочий день подходил к концу, Синтия вдруг ожила. Она печально подняла головку и проговорила:

– Акуру-кун.

Все находившиеся рядом с ней техники встрепенулись.

– Что?! – рванул к ней Синрин, едва не сбив по дороге пару стульев.

– Мне нужен Акуру-кун. Я не могу остановить его поиск здесь, но поиск не даёт результатов. Он мне нужен, чтобы удостовериться, что с ним всё в порядке, а ещё его присутствие рядом со мной значительно облегчает мою работоспособность.

Синрин помнил, что Синтия весьма понравилась Акуру. Но чтобы и она его запомнила, да ещё и информация о нём не удалялась, хотя по идее должна – ведь по мнению Синрина она уже давно не виделась с его сыном...

Попытка не пытка. Синрин выхватил телефон из кармана и набрал чей-то номер. Дома сейчас часов десять вечера, спать он не должен.

– Акуру, это я. Не занят? Отлично. Помощь твоя нужна. Компьютер далеко? – Синрин раскрыл стоявший рядом на столе ноутбук и нашёл голубую иконку Скайпа, – Зайди в Скайп, я там сейчас тебя наберу.

– Привет ещё раз, пап, – на экране появился Акуру.

Без лишних комментариев Синрин развернул ноутбук экраном к Синтии.

– Синтия?... – обеспокоенно спросил парень. Он ещё не видел её такой осунувшейся – если о роботах можно так сказать.

Распознав знакомый голос, Синтия широко распахнула глаза и взглянула на экран.

– Рада видеть вас, Акуру-кун, – сказала она радостным голосом.

– Вы это слышали? – бросились шептаться техники и ассистенты на стенде, – Что с её голосом? У роботов не бывает таких эмоциональных голосов. Это точно она говорила?

– Ты как, Синтия? – спрашивал Акуру с экрана, – Выглядишь странно.

– Сейчас, когда я вижу рядом Акуру-куна, я чувствую счастье, – ответила она, – И очень жду, когда мы с Акуру-куном снова встретимся и полюбуемся газовыми шарами, которые светятся и из которых Акуру-кун составлял созвездия и говорил, что это красиво.

Акуру улыбнулся.

– Да, я тоже этого жду... – непроизвольно откликнулся он на слова робо-девушки.

Синрина будто молния ударила.

– Поговорим, когда я вернусь, – грозно бросил он, развернув ноутбук обратно к себе и сбросив вызов.

Кажется, он каким-то образом встречался с Синтией по ночам, понял Синрин. И это, судя по всему, происходило часто. Более того – она к нему, чёрт возьми, привязалась. И что самое страшное...

Он схватился за голову и забегал вокруг стола как сумасшедший.

– Нет, это невозможно, – кричал он, – Роботы не умеют влюбляться. Не говорите мне, что она стала выходить из строя, потому что влюбилась в моего сына.

– Като-сан, с вами всё в порядке? – на его крики подошли волонтёры выставочного павильона.

– Не беспокойтесь обо мне, – повернулся он к ним, – Рабочие моменты.

Он удалился к дальней полке, где стояли бутылки с минеральной водой. К счастью, они не всё выпили за день.

– Я определённо сошёл с ума, – прошептал он, открывая бутылку, – Надо отдохнуть.

* * *

Синтия глядела через окно в маленькой комнатке Аясэ.

Лейко не разрешили оставить Синтию в своём кабинете, так что ей и Аясэ пришлось на какое-то время забрать робота домой. Что делать с ней дальше – неизвестно, для чего использовать – тоже пока неясно. Да и хранить у себя наверняка рисково, хоть Лейко и могла при желании попытаться скрыть и замолчать это дело.

В пейзаже просматривались остатки данных очень старого вида, словно часть из них была удалена, а потом кто-то записал новые. Так и было – много домов здесь были разрушены взрывом на электростанции около пятидесяти лет назад, а ещё некоторые пострадали от землетрясения десятилетней давности, а восстанавливать было некому.Аясэ встал из-за стола и куда-то направился.

– Какой сейчас год? – спросила Синтия, когда он пробегал мимо неё.

– Две тысячи сто десятый, – не долго думая ответил Аясэ и только потом задумался – а какая роботу разница? Машина не может чувствовать течение времени.

– Сколько вам лет, Аясэ-кун? – спросила Синтия, когда Аясэ вернулся.

Он пожал плечами.

– Девятнадцать. А что?

– Сколько всего живут люди? – этому её никто не обучал.

– В среднем лет до семидесяти... Вроде бы, – ответил Аясэ навскидку. Статистик по средней продолжительности жизни давно не составляли – бросили примерно в пору пандемии, когда имевшаяся статистика крупно нарушилась.

Две тысячи сто десятый.

Минус две тысячи девять.

Учесть, сколько живут люди...

– Спасибо за информацию, Аясэ-кун, – ответила Синтия и отвернулась.

Сотня.

Сотня лет.

Прошла ровно сотня лет.

* * *

Акуру перепугался последней фразы отца, брошенной в конце звонка.

Кажется, всё. Синтия случайно проболталась об их секрете. И он сам, дурачок, на радостях поддержал разговор и однозначно тем самым доказал, что он действительно виделся с Синтией по ночам.

– Папа меня уничтожит.

И ведь осуждать её тоже не за что. Она не отличает хорошее от плохого и абсолютно не умеет врать. Машина врать не сможет – что в неё вложили, то и воспроизведёт как есть. Можно ли вообще запрограммировать умение скрывать правду? А то у людей такое, кажется, встроено по умолчанию как часть заводских операционных систем.

Синрин возвращался домой через четыре дня. И эти четыре дня Акуру потратил на выбор между "получить от отца по голове" и "просто всё забыть, перекрасить волосы, сменить имя и сбежать". Было бы ещё куда сбежать.

Синрин вошёл домой с каменным лицом.

– Синтию переместили в другое помещение, – без всякого крика сообщил он сыну, даже не глядя ему в лицо, – Но ты об этом помещении не узнаешь. В моей лаборатории даже не пытайся искать, Синтии там всё равно нет.

Акуру глядел на отца, ничего не произнося.

– Я понимаю, что она тебе нравилась, но чего ради ты тайком лазил в лабораторию и играл с ней?

Мальчик мялся.

– Ты уже взрослый, а ведёшь себя так, будто тебе лет пять.

– Прости, пап, – проговорил Акуру, – Не мог удержаться.

Он печально направился к своей комнате.

– Далеко собрался? – догнал его голос отца.

– К себе.

– Ничего мне сказать не хочешь?

– А что я должен сказать?

– Что ты делал с Синтией?

Акуру остановился на пороге своей комнаты.

– Ничего я с ней не делал. Включал, болтал с ней, по коридорам института гулял. И мы с ней лазили на балкон смотреть звёзды, всё верно.

Он остановился на секунду.

– Если думаешь, что я что-то в ней перепрограммировал или тем более сломал, пока никто не видел, то этого не было. Как раз следил, чтоб целая была.

Отец так разговаривал с ним, будто Акуру действительно вывел Синтию из строя без возможности ей починить и теперь отчитывает сына за это. Но ведь он не ломал её, так? Просто разговаривал с ней, даже пальцем лишний раз тронуть было неловко, чтобы случайно что-то не нажать. Если бы у Синтии что-то сломалось во время ночных посиделок и Акуру был бы в этом виноват, он бы давно сквозь землю провалился.

– Мне больше вообще не увидеть Синтию? – спросил он, держа дверную ручку, – Хоть одним глазком?

– Понимаешь ли, Акуру... Ты научил её чувствовать. Но она не человек, и для неё чувства опасны. Особенно такие, как любовь.

Акуру замер.

– Что ты сказал? – повернулся он к отцу.

– Значит, ты не в курсе? – понял Синрин.

Акуру заозирался.

– Я ничего не знаю...

– Ты провёл с ней слишком много ночей, и за это время она тебя полюбила. Но знаешь ли ты, чем это для неё обернулось?

Синрин рассказал обо всех трудностях, которые возникали с Синтией за последние полгода. О том, как она сначала слегка запиналась, потом познала, что такое "грустить" и "скучать", а в итоге и вовсе отключилась, так как не вынесла того, что рядом нет Акуру. Чем сильнее она влюблялась, тем сильнее она тосковала – и тем сильнее перегревались её контакты.

– Я не ожидал, что она сможет любить. А о том, может ли это быть опасным для неё, тем более не задумывался. Но мы имеем то, что имеем.

Акуру опустил глаза.

– Неизвестно, удастся ли привести её в порядок, Акуру. Но пока что тебе лучше не иметь с ней дел.

В новой лаборатории Синрин и его коллеги решились на радикальные меры.

Возможно, если очистить роботу память, удалить все данные и вернуть систему к исходным настройкам, то всё наладится? У неё не останется никакой информации об Акуру. Стоит ожидать, что и испытывать собственные эмоции она разучится. Всё будет как раньше – Синтия будет лишь распознавать, что ощущают другие.

– Доступ запрещён.

Выделение всех накопленных данных и попытка их удаления проваливалась снова и снова.

– Файлы защищены. Не удаётся их удалить.

– Что значит "не удаётся"? – спрашивал Синрин.

– Файлы зашифрованы. "У вас нет прав для совершения данной операции".

Синрин ничего не хотел говорить Акуру о Синтии и том, что с ней пытались сделать. Но неудачные эксперименты по удалению данных окутали его разум подозрениями. Акуру наверняка что-то в ней изменил. Запрограммировал, чтобы она его не забывала...

Вечером за ужином Синрин спросил будто мимоходом:

– Скажи честно. Ты точно ничего не корректировал в настройках у Синтии?

Акуру вздрогнул.

– Зачем ты спрашиваешь?

Он и сам пытался лишний раз не напоминать отцу о роботе.

– Точно ничего не шифровал в ней?

– Пап, ты чего? Я не умею ничего шифровать.

Тот нахмурил брови.

– Точно ничего дополнительного в неё не установил?

– Папа, хватит! – Акуру шлёпнул рукой по столу, – Ничего я с ней не делал!

Он встал и выбежал из-за стола.

– Если не веришь, сам у неё спроси! Она точно не наврёт! – послышался его голос из-за двери.

Ночью Акуру ворочался до пяти утра, но заснуть не мог. Мысли были только о Синтии.

Зачем я вообще помогал отцу в лаборатории, когда Синтию только собирали? Зачем наблюдал за процессом от и до? Как её угораздило мне понравиться? И как её угораздило меня полюбить?

Что за кошмар? Столько проблем, но Акуру никого не мог в этом обвинить – кроме самого себя.

Прости меня, Синтия. Если бы только я знал...

Спасти Синтию не удавалось. Очистка памяти всё ещё была невозможна. Данные об Акуру были защищены от каких-либо манипуляций. Программисты бились днями и ночами в попытке расшифровать и взломать надёжно охранявшую их строчку кода, но всё попытки оказывались тщетны.

Даже в полностью заряженном состоянии Синтия всё хуже реагировала на происходящее. Она больше не здоровались с людьми и не считывала лица и эмоции.

Она глядела в пустоту мрачным взглядом одинокой девушки.

– Мне нужен Акуру-кун, – изредка отвечала она. Других слов от неё не слышали.

– Что будем делать, Като-сан? – спрашивали специалисты.

Синрин ничего не мог предложить. Действенные на вид способы уже были опробованы, и всё безрезультатно.

Он всё ещё планировал держать Синтию подальше от Акуру. Вдруг в ней восстановятся исходные алгоритмы и информация о его сыне выместится новой, как было прежде? Ведь она – лишь робот с ограниченным объёмом памяти и вшитым перечнем необходимых для выполнения операций. Да, со случайно возникшей волей, но всё равно робот.

Не человек. Машина.

В какой-то день Синтия перестала двигаться – руки замерли, голова не поворачивалась. Синрин и коллеги пробовали поднимать ей руки сами, но они не разгибались, а пальцы были прочно сжаты в кулачки.

Через сутки она перестала стоять.

– Акуру-кун, – произносила она, хлопая ресницами, когда её поместили на стол в лаборатории.–

Ведите сюда сына! – один за другим заявляли ассистенты.

Синрин противился.

– Ни за что. Он уже достаточно натворил.

– Ведите срочно! Мы ничего не можем с ней сделать, – кричала вся лаборатория, – Вдруг она его послушает? Ведите!

Но Синрин твёрдо стоял на своём.

Акуру скучал по Синтии.

"Как она там?" – часто задавался он вопросами, – "Что с ней? Увижу ли я её ещё?" Знать бы ещё, у кого можно спросить о её местонахождении и можно ли хоть одним глазком проведать, как у неё дела. Ты меня ещё помнишь, Синтия?...

Он старательно избегал встреч с отцом – уходил из дому в выходные и закрывался в комнате и прикидывался спящим, когда отец возвращался по вечерам домой.

– Я знаю, о чём ты хочешь спросить, – спросил однажды Синрин, всё же поймав сына однажды утром.

Сердце Акуру дёрнулось.

– Что?

– Синтию не удаётся восстановить.

Акуру застыл.

– Недавно у неё стали отказывать многие функции, в том числе способность передвигаться и жестикулировать. Тем не менее она не поддаётся переустановке ПО и какому-либо воздействию с нашей стороны.

Акуру слушал и молчал.

– Ей грозит отключение навсегда, – завершил Синрин.

Навсегда? Но это очень долго, даже слишком.

Заплакать сейчас было бы слишком по-детски. Мне уже не три годика, нет толку плакать над игрушкой, которую сам же сломал.

– Она совсем никому и ничему не поддаётся? – тихо проговорил Акуру, стараясь не смотреть отцу в глаза.

– Никому, – констатировал Синрин.

– Знаю, это безумная идея, – сейчас Акуру точно по его собственному мнению пожалеет о сказанном, – Но что если она меня послушает?

– Что ты сейчас сказал?

У Акуру внутри всё затряслось.

– С ней не могут справиться ваши... Но вдруг справлюсь я?

Синрин нахмурил брови.

– Опять за своё, Акуру?

– Вдруг она увидит меня и оживёт?

– Ни за что, Акуру, – Синрин встал с кресла.

– Но попробовать же можно! – Акуру метнулся к отцу, когда тот собрался выйти из комнаты.

– Я сказал нет! – сурово ответил он сыну.

– Ты помнишь, что было тогда, на выставке? – кричал мальчик, – Во время видеозвонка? Она сразу заработала! Она меня знает и ждёт!

– Она не умеет знать и ждать! – заявлял Синрин, – Она не человек!

– Умеет! Научилась! – Акуру не сдавался, – Ты говорил, что она умеет учиться!

– Она машина! – рявкнул Синрин, – Я лучше тебя знаю.

Акуру почувствовал, как по лбу катится капля пота.

– Своё собственное творение не знаешь! – крикнул он, хватая школьную сумку, и, хлопая дверью, убежал из дома.

– Куда собрался? – послышался сзади голос отца.

– В школу!

– В воскресенье? – Синрин рванул к двери в попытке догнать Акуру.

Но Акуру рядом уже не было.

Видеть тебя не могу, отец. Пусть всё катится к чертям.

Мне нужна только Синтия.

Просто увидеть бы её ещё хоть один раз...

Синрину пришлось звать сотрудников, чтобы поймать Акуру на техническом этаже и крыше школы. Дома он не появлялся и прятался в школе, проскальзывая мимо охраны.

Акуру перестал от них бегать лишь услышав от отца три слова, грянувших словно гром среди ясного неба:

– Ты нужен Синтии.

Весь научный отдел требовал Синрина привести сына в лабораторию, где находилась Синтия. Все припомнили из ряда вон выходящий случай на выставке.

– Либо вы приводите сына, либо мы подписываем петицию о вашем увольнении, Като-сан.

Выбора не оставалось.

В лаборатории хотели видеть Акуру.

...Неподвижный серебристый корпус, лежащие вдоль него безжизненные ручки – и направленный в пустоту стеклянный взгляд когда-то живых глаз-камер.

Это было жутко. И очень грустно.

– Синтия... – почти прошептал Акуру.Синтия хлопнула глазами, которые мигом направились на мальчика.

– Рада видеть вас, Акуру-кун, – зашевелила она губами, тут же принявшими вид улыбки.

– Смотрите! – крикнул кто-то из техников, ошарашенно тыкая пальцами в мониторы, – Загрузка центральных процессоров спала!

Акуру сглотнул, пытаясь сдержать подступившие к глазам слёзы.

– Ты меня вспомнила!

– Я скучала по вам, – ответила Синтия.

Акуру вытер рукавом слезинку.

– И я по тебе.

Зелёный зигзаг-показатель загрузки процессоров Синтии снова дёрнулся и подскочил кверху, до отметки 100%.

– Перегрузка! Снова!

– Подойдите ближе, Акуру-кун, – попросила Синтия.

Акуру шагнул к столу, глядя в лицо робота.

– Я здесь, Синтия.

– Я люблю вас, Акуру-кун.

Глаза Синтии закрылись. Лицо стало бесстрастным, голова чуть отвернулась на бок.

Затухло тихое жужжание, сигналившее о том, что Синтия была активна.

– Синтия?... – у Акуру дрогнули пальцы.

– Она отключилась, – кликал по окошкам кто-то из техников.

– Что ты в ней нажал? – к Акуру подбежала какая-то женщина в очках.

– Ничего я не жал... – в страхе пролепетал Акуру и снова посмотрел на робота, – Синтия! Что с тобой?

– Тащите сюда сетевой провод! – послышался чей-то приказ.

Сетевой провод не помог. Синтия не оживала.Не выручило и подключение к зарядке.

– В чём дело? – к Синтии ринулся Синрин.

– Она вышла из строя, – отвечали ему, – Сказала вашему сыну, что любит его, и отключилась.

– Акуру?! – Синрин бросил взгляд на сына.

Ничего не отвечая, Акуру закрыл лицо руками и убежал.

Он потерял Синтию – и теперь уже навсегда.

Планы на массовое производство HRP Synthia вскоре были отложены на неопределённый срок – Синрин публично сообщил, что робот будет доработан и улучшен.

Но на деле затея была попросту отменена. Первого робота серии признали неудачным и неоправдавшим надежды образцом, но это нигде не было озвучено официально. Синтия так и осталась в прошлом – и больше о ней не говорили.

Акуру тем временем закончил школу и в первый же день университета познакомился с однокурсницей по-имени Эрико. То ли наивным детским взглядом, то ли интонациями голоса, то ли спонтанными вопросами в духе "какой-то ты невесёлый сегодня, что-то не так?", но она напоминала ему девочку-робота, которую он так и не мог забыть.

Прошло время, и Акуру и Эрико поженились. У них родилась дочка, которую Акуру очень хотел назвать Синтией, но Эрико настояла на другом имени – она не хотела заимствованных имён.

Через 27 лет у Арису – так они назвали дочь – родилось двое мальчиков. Одному из них не было суждено увидеть будущее – он играл с друзьями на морском побережье недалеко от электростанции как раз тогда, когда на ней случилась авария, спровоцировавшая землетрясение и последовавшее за ним цунами, которые унесли множество жизней. Второму повезло больше, но и он прожил недолго – лет двадцать назад по миру прошла волна пандемии новой, до той поры неизвестной лихорадки. Он так и не увидел, как взрослели его внуки, Лейко и Аясэ – да и они толком не помнили своего деда. Первые годы их жизни прошли под плакатами социальной рекламы "Сиди дома – спасай ближних".

Они жили среди обломков когда-то процветавшей экономики и застали очередной период буйной сейсмической активности на родных островах. "Похоже мир кончается" – писали популярные странички в интернете.

Лейко считала чудом, что смогла после этих трудных времён выучиться, найти работу и сводить концы с концами – огромное количество фирм и предприятий закрывались одно за другим и толпами сокращали сотрудников.

Аясэ не осознавал этого. Понимание происходящего стало постепенно приходить, когда ему исполнилось восемнадцать.

Но он всё равно не удивлялся.

Ведь другой жизни ни он, ни Лейко, ни её лучший друг и теперь уже жених Ивада совсем не видали.

* * *

Синтия начинала понимать, что к чему.

Она слишком долго находилась в отключенном состоянии. Акуру её не дождался.

– Кто выжил? – проговорила она электрическим голосом, пока никто не видел и не слышал, – Выжили новые люди. А Акуру-кун не выжил.

Аясэ то и дело при случае недоуменно разглядывал лицо своей недавней новой соседки – вроде и ненастоящее, но будто бы живое. Стеклянные объективы глаз были словно потухшие, губы печально сжимались.

Она словно от чего-то переживала.

– Лейко, чисто теоретически, – подошёл он с утра к сестре, – Машины могут уметь чувствовать?

Та рассмеялась.

– Не болтай ерунды, брат, – отвечала она, – Машина – это тебе не живое существо. Научить робота ощущать живые эмоции невозможно.

– А если он понимает мои эмоции? – Аясэ припомнил случаи, когда Синтия давала характеристику тому, как он выглядел.

– Значит его могли запрограммировать, что приподнятые уголки рта означают радость, а опущенные – грусть, только и всего, – Лейко быстро доедала завтрак, – Раньше таких нейросетей делали много. Даже фотокамеры умели распознавать лица и улыбки. Но на этом и всё. На большее компьютеры не годятся.

Но странные вопросы этим не ограничились.

Позже в тот же день Ивада подошёл к Лейко с кое-какой неожиданной информацией.

– В вашем с Аясэ роду не было никого, в чьём имени значилось бы Като?

Фамилиями уже много лет не пользовались. Надобность отпала в связи с растущей потребностью в интернете, а там все подписывались либо просто именем, либо выдуманным псевдонимом. От фамилий в итоге отказались. Молодёжь уже и не знала, что такое фамилия.

Но Лейко кое-что припоминала.

– Вроде так звали нашего деда. Соичиро Като. Что такое Като – не знаю.

– Тот паренёк из памяти робота, Акуру Като... У него было двое внуков, один из которых как раз Соичиро Като, – Ивада листал картинки на экране смартфона, – У того была дочь. У неё родилось двое детей, девочка и мальчик. Они сейчас должны быть одного возраста с тобой и Аясэ. Смотрел по датам рождения.

Лейко задумалась, сопоставляя факты.

– Где ты это раскопал?

– Забыла? – улыбнулся Ивада, – Я же в электронном архиве раньше работал, у меня до сих пор есть туда доступ.

– Значит, наша семья была знакома с этой Синтией? – подумала вслух Лейко.

– Даже больше. Смотри, чего ещё нашёл.

– М?

Ивада показал на экране новостные сводки далёкого 2009 года. С фотографий смотрела Синтия, стоявшая рядом с мужчиной в очках. Подписи под фото гласили о "прорыве в области инженерии" и первом роботе, способном понимать эмоции людей.

– Кажется, вы с братом – наследники видного робототехника прошлого, Синрина Като. Акуру был его сыном. И, кажется, Синтия по праву ваша.

Лейко перечитывала новостные заметки. "Ещё милее, ещё человечнее." "Реалистичный робот с живым сердцем." "Встречайте первого робота с чувствами." "Эта милашка распознаёт тончайшие оттенки эмоций во взглядах и жестах." На старом видео даже с низким качеством было заметно и слышно, как девушка-робот с огромными красивыми глазками, тёмно-синим каре и серебристым корпусом определяла, что чувствовали зрители на выставке. "Идеальный компаньон для одиноких." "Вам грустно – она выслушает и приголубит."

– И такое было забыто на сотню с лишним лет? – вырвалось у неё.

– Вычитал, что Синтию признали неудачной и решили свернуть проект, – пожал плечами Ивада, – Тут новостей было одна-две и обчёлся.

– Ничего себе неудачная. Где такие технологии сейчас? И почему я ни о чём не знала? – возмущалась Лейко, – Вернусь – сообщу обо всём брату.

Круто, что мы вообще её случайно нашли в том забытом цивилизацией подвале института. Такое не должно пропадать. Что бы там ни произошло с Синтией, из-за чего её посчитали непригодной, ей просто необходима вторая жизнь, нутром чую. Даже если проблема была в том невнятном программном коде, который мы чуть ранее обнаружили, сдаваться нет смысла. Расшифруем, найдём решение. Ответа не может не быть.

– Надо как-то раздобыть исходники этого проекта, – озвучивала свои грандиозные планы Лейко, – Хочу знать, как устроена Синтия и где в ней нашли изъян. Мы улучшим этот проект.

Она глянула на Иваду.

– Ты с нами?

– Думаешь, оно будет востребовано сейчас? – спросил Ивада, – Кому сейчас нужны такие роботы? Может, раньше люди и мечтали о своих электронных копиях, но сейчас-то куда их девать?

Девушка резко нахмурилась.

– Мне нужны. И мы справимся.

Если не справились мои предки, значит дело за нами. И Аясэ привлечём, чтобы время зря не терял.

В конце концов, эта милашка – в некотором роде тоже наша семья.

Пусть она полагается на нас.

...Синтия сидела на подоконнике в коридоре, вглядываясь в тучки над городом.

– Синтия? – обратился к ней Аясэ.

Она не обратила на него внимание и лишь хлопнула искусственными ресницами, подпирая подбородок механическим кулачком.

– А роботы умеют чувствовать? – спросил Аясэ.

Синтия с еле слышным жужжанием подняла голову.

Всплывающий в памяти обрывок старых данных. Такой вопрос ей уже задавали. Давно.

Кто-то очень похожий на Аясэ.

– Зачем вы спрашиваете, Аясэ-кун?

Аясэ неуверенно ответил:

– Ты выглядишь так, будто очень грустишь... Или это просто твоё лицо такое?

Кто знает. Может быть, её специально так сделали, чтобы она казалась меланхоличной.

– Я чувствую, что что-то потеряла, – ответила она, – Что-то важное и необходимое для правильной работы моих программных процессов.

О чём она? О том самом Акуру? Если в её памяти было столько данных о нём, то вроде всё сходится. Но увы, Акуру здесь нет и уже точно не будет; как никак, его уже и в живых-то гарантированно нет, а вот она будет работать ещё долго; она продолжает работать и без него.

Аясэ подошёл ближе.

– Что ты потеряла?

– Я не могу восстановить данные полностью, но помню, что это было важно.

Она направила объективы своих огромных глаз на парня.

– Аясэ-кун.

– Э?

Неожиданно, что она вновь решила ко мне обратиться. Вроде и ненастоящая, а разговаривает со мной как ни в чём ни бывало. Обращается ко мне по-имени... Или мне так не по себе от того, что я целую жизнь толком ни с кем не общался? Только Лейко и была рядом всё это время. Другие люди казались странными непонятными существами, с которыми даже связываться было страшно.

А тут и вовсе робот – ещё более странное и непонятное существо – если, конечно, можно назвать робота существом.

Синтия слезла с подоконника и встала напротив Аясэ.

Она тронула парня за руку. Его охватила лёгкая дрожь.

– Вы вновь включили меня, так что я полагаюсь на вас, Аясэ-кун, – взглянула на него Синтия.

Аясэ в миг вспомнил старую поговорку "земля из-под ног ушла", смысл которой давно был утерян; при его жизни так говорили только буквально – о землетрясениях, но ни разу – переносно, об ощущениях и чувствах.

– На меня?!

Он подозревал, что наверняка раскраснелся как помидор.

Синтия кивнула.

В её тёмных камерах-глазах впервые с момента включения блеснул огонёк надежды.

– Да.

Аясэ глядел куда-то мимо Синтии. Он даже инструкции к ней не знал, да и предназначения её тоже.

Может Лейко что-то выяснила на работе.

Но как быть именно сейчас?

– Ты же наверняка полагалась на Акуру, – Аясэ засуетился, – Или как его звали...

– Кто такой Акуру?

Что? Вот это было совершенно непонятно. У тебя же вся память была забита его фотографиями. Именно с этим именем на губах ты ожила. Ты просила нас привести его к тебе.

– В смысле, Синтия? Ты его не помнишь?

Синтия прикрыла глаза на несколько мгновений.

– Результат поиска по запросу "Акуру": данные, соответствующие запросу, не обнаружены.

Аясэ растерянно смотрел на робота. Как такое возможно? Может, я случайно что-то в ней нажал и данные обнулил? Хотя я её даже толком не трогал, только наблюдал через дверные щели и иногда подходил не ближе, чем на метр. Да и какое там обнуление данных, вроде даже Лейко у себя в офисе ничего с ней сделать не смогла. Помню же, что информация вроде не подлежала редактированию вручную.

– Вы определённо растеряны, – оставила комментарий Синтия.

– Не то слово, – почесал затылок Аясэ.

– Не то слово? – вид её лица поменялся на взволнованный, – Я сделала ошибку? Вы не растеряны?

– Да нет же, наоборот, всё правильно, – Аясэ тряхнул головой, – Не волнуйся. Просто... я очень растерян, даже слишком.

– Тем не менее, я полагаюсь на вас, Аясэ-кун, – продолжил звучать мелодичный электронный голос Синтии.

Всё как в старом анимационном фильме неизвестно какого года производства, который Аясэ когда-то смотрел. Красавицу, проспавшую целый век, нашёл и разбудил прекрасный принц, вот только этим прекрасным принцем в итоге оказался я, простой парень на побегушках у вечно работающей старшей сестры.

И спящая красавица оказалась не человеком вовсе.

Какие секреты ты таишь, девочка, что провела сто лет во сне?

Не то что бы я совсем не хотел их узнать.

Ты ведь мне даже нравишься – или что-то около того.

Аясэ попробовал посмотреть роботу в лицо, тронув её пальцы.

– Хорошо. Ты можешь положиться на меня.

Чёрные линзы глаз Синтии блеснули.

Губы приняли вид еле заметной улыбки.

Синтия уже не казалась печальной. По крайней мере не такой печальной, как незадолго до этого момента.

– Спасибо вам, Аясэ-кун.

Она не будет одна.

Она больше никогда о нём не заговорит, поверь. Ей важен лишь твой голос, звучащий рядом.

И раз её ты разбудил, она вся твоя.

Она надеется на тебя, Аясэ.

Мы все надеемся на тебя.

'2017-2020

[1] Здравствуйте.

[2] Вы выглядите взволнованным. Вас что-то беспокоит?

[3] Можно тебя обнять?

[4] Да, конечно.

* * *

Образ Синтии придуман с частичным закосом под робота HRP 4C, выглядящего, как девушка-японка. Данный робот был изначально задуман как робот-манекенщица, но сейчас используется в сфере развлечений и умеет петь и танцевать.

Имя Синтии взято из старого цикла российских рекламных роликов жевательной резинки Orbit, главными героями которого были путешествующие по космосу дантисты и девушка-робот по-имени Синтия.

Название рассказа и сам мотив сюжета взяты из песни Портера Робинсона Sad Machine. Песня поётся от лица девушки-робота или просто компьютера с искусственным интеллектом, включившейся спустя сто лет "сна" и обнаружившей, что всё, что она когда-то знала, уже давно не существует.

Монодия

Зелень на холмах. Тот день туманный не забуду: По лесу бежим Мы навстречу всем ветрам.

Летом и зимой Полны дороги приключений. Скалам и горам Не спасти от моря нас.

Мы свободны с тобой, Вот он – дом наш родной В мире, созданном нами двумя.

Принесёт за собой Бриз морской голос твой. Чтоб жива была память моя.

TheFatRat and Laura Brehm – Monody (литературный перевод мой)

Дата записи: ой, да кому нужна эта дата.

Дату нашего знакомства я всё равно не помню. Вроде было лето… Или уже осень? Во всяком случае, было ещё тепло, если мне не изменяет моя память.

Но каждый следующий день в твоей компании я помню твёрдо. Абсолютно каждый.

Рисковый парень с острым и цепким взглядом, который всегда знал, что у него и где – ты случаем не мой давно потерянный старший братишка? Я всегда хотела брата, как раз вроде тебя. Всякий раз, когда мы были вместе, я невольно недоумевала, как так получилось, что мы родились в разных семьях. Вот просто как? Странно, что выросли мы не вместе.

Помнишь, как мы сорвались и угнали корабль с местной верфи? Это был самый безумный поступок в моей жизни. «Мне скучно, пошли корабль угоним завтра?» – внезапно спросил ты за ночь до этого, и я ответила «да». Ты сам подумай, с кем мне ещё корабли угонять? Ни разу об этом не пожалела с тех пор. Совершить безумство, поддавшись внезапному порыву – миссия выполнена. В жизни ничего страшнее не вытворяла. Это всё ты виноват – но мне это нравится.

И вот я стою здесь, открыв руки навстречу морскому ветерку где-то на северном побережье острова Скай; я стою на борту Монодии – той самой угнанной нами двумя шхуны. Почему Монодия? Да просто потому что. Мелодий и Рапсодий уже слишком много среди кораблей, а наша Монодия одна такая. Я смотрю вдаль из маленькой уютной бухты, окидывая взглядом холмы на горизонте, и почти вижу, как с одного из них несёмся мы. Вот он – дом мой родной.

Это и твой дом. Но совсем недавно ты его покинул. Ты сейчас где-то на другом корабле – а Монодию ты оставил мне.

Ты уехал, а я осталась.

Ты сейчас направляешься туда, где днём ночь, а ночью день; туда, где люди, согласно легендам, ходят вниз головой. То место гораздо больше острова Скай. Тебе было тесновато тут, да? Если да, то могу понять – для столь небесного имени он уж чересчур крошечный. Не буду тебя осуждать. В конце концов, хотеть свободно дышать – это не преступление.

Ты отправился в место на другой стороне земного шара; в место, где мы оба когда-то были – но теперь уже навсегда. Да, около года назад мы добрались на борту Монодии до противоположного полушария, проплыв вдоль Гольфстрима и через Саргассово море, и с нами были мой верный секстант, твой упрямый компас и наш флаг с нарисованной на нём руной Вюнн – помнишь, мы выбрали именно её, потому что на древних наречиях её название означало «счастье», а ещё ты то и дело говорил, что её верное название – Вуньо. Мы доплыли до южного берега злых перемен с распростёртыми объятиями и улыбками от уха до уха и были довольны – там всё было иначе, совсем не так, как на острове Скай. Я никогда не попадала так далеко от дома, пока в моей жизни не появились Монодия и ты.

Ты нашёл своё место там, на мысе Доброй Надежды, так что не задолго после нашего возвращения на Скай ты сказал мне:

«А что касается планов на будущее, то я собираюсь двигаться дальше. Здесь, на Скай, я уже в край упёрся, так что я уезжаю на мыс Доброй Надежды.»

Звучит здорово, да? Я уверена, что у тебя там всё будет замечательно – название обязывает.

А я останусь здесь, на острове Скай – моём и твоём, нашем милом, маленьком кусочке неба, с добрыми надеждами на то, что попаду на мыс той самой Доброй Надежды ещё раз – или же ты вернёшься сюда.

Вместе мы обошли каждый лесок на Скай и облазили каждую скалу в Куиллине – и ты нарисовал на местных камнях нашу руну Вюнн; вдвоём мы залезли на парочку маяков и перепробовали воду во всех холодных источниках. Благодаря тебе я смогла влюбиться в эти места – в каждый берег и каждое маленькое селение, в луга и озёра, окружённые горами и утёсами. Ты заставил меня полюбить дом.

Любая горная дорога превращалась в приключение, любой заплыв между островов наполнялся магией, любая гора казалась не такой уж крутой, а любая прогулка пешком длинной в десять часов – не такой уж длинной, когда ты был рядом; всё становилось интереснее и дороже сердечку. Ты открыл мне глаза на многое, чего я до этого ни разу не замечала. Остров Скай казался скучным: скалы, камни, мелкие домики, и ещё камни, и ещё скалы, и я к этому привыкла. Я вновь прогуляюсь по всем местечкам, которые мы обошли вдвоём, болтая о глупостях, смеясь и обсуждая, как времена года, меняясь, уносят с собой воспоминания из нашего детства, обтачивают скалы, затопляют долины, по которым мы однажды гуляли, и строят что-то новое на местах разрушенных воздушных замков. Мы с любопытством наблюдали за этим, и нам было весело. Да, я ещё обойду их все – и снова буду счастлива.

Скай всё ещё меняется, теряясь в потоке времени. Интересно, что бы ты об этом подумал. Ведь это всё-таки и твой остров, не только мой – я всё ещё так думаю.

И вот я здесь, на капитанском мостике, у штурвала Монодии; я обнимаю ветер и чувствую, как меня окружают мягкие и пушистые облака. Это так похоже по ощущениям на моменты, когда ты клал ладонь мне на плечо, когда я поворачивала штурвал, и подсказывал, как правильно рулить – какая же я была неумеха; на моменты, когда ты говорил «Осторожнее!» и хватал меня, не давая случайно шагнуть в крапиву или в яму на дороге, когда мы шатались по лесам, или ловил меня за руку, если я спотыкалась или меня заносило. В те мгновения я знала, что тебе не безразлично, что со мной будет, даже самую малость. Мороз и теплота одновременно; страх и трепет вперемешку с поддержкой и дружбой – вот что я ощущала, находясь рядом с тобой. И это ощущение я не забуду.

Я вижу, как плачут чайки, и не могу выкинуть тебя из головы. Я всё ещё слышу твой голос в любом треске, плеске, звоне и дуновении, а в любой тени или вспышке мне мерещится твоя улыбка. Иногда, когда я гуляю по рощам, меня преследует мысль, что вот сейчас, через пару шагов, за ближайшим стволом или кустом я наткнусь на тебя, но этого так и не происходит. Время от времени мне так хочется прибежать к тебе, постучать в окно и позвать тебя разгуливать по полям или залезть на ближайший холм, но я не могу – тебя нет дома. Я подсознательно жду, когда же ты заглянешь ко мне в любое время дня и не только – пусть с утра, пусть в без пяти минут полночь, мне не важно – и спросишь, есть ли у меня время и желание пуститься туда, не знаю куда; но этого не случится – ты далеко. Если бы только мы могли отмотать время назад. Если бы только я могла узнать, когда ещё хоть один раз увижу твою улыбку перед собой, здесь и сейчас. Столько всех этих «если бы», хоть история и не терпит сослагательного наклонения.

Всё время, которое мы провели вместе, кажется сейчас таким далёким, будто один мимолётный момент из давно забытого сна. Есть в моей жизни люди, о которых я жалею, что не обнимала их дольше. Надо было чаще куда-то тебя звать. Мы ведь ещё столько всего не видели.

Не знаю, когда увижу тебя снова. Знаю, что ты тоже ничего не можешь об этом сказать, так как тоже не знаешь. Ты знаешь, что я это знаю – и в то же время мы оба не знаем вообще ничего.

Я говорила тебе об этом как раз перед тем, как попрощаться. Я не хотела, чтобы мою грусть было слышно, но ты, кажется, всё равно меня понял – ведь ты снисходительно вздохнул и обнял меня.

Где ты сейчас? В порядке ли ты? Не проплывал ли мимо тебя Летучий Голландец? Добрался ли ты и твой упрямый компас до своей цели? Светит ли тебе солнце?

У тебя ещё остались воспоминания о том, как мы вдвоём неслись среди дождя под одним зонтиком вдоль стен и мостов теми туманными майскими днями? Мне не забыть ни одной облачной весны; спонтанно соскочить и свалить куда-либо в мае стало почти традицией, и погода нас не волновала. Было плевать на то, моросило ли или же лило как из ведра – ведь нас всё ещё ждал неизведанный мир. Каждая капля имела значение.

Сейчас я одна, но у меня остался этот самый мир. У меня остались Скай, Монодия, Вюнн на флаге, развевающемся над моей головой, и воспоминания – весёлые воспоминания о том, как ты глядел на меня с хитрой улыбкой, словно у лиса, которая намекала, что ты вновь задумал что-то приятное и сумасшедшее, но твой взгляд оставался добрым. «Если хочешь что-то сказать, то бери и говори,» – сообщал ты.

Я уже говорила это, но разве одного раза достаточно? Нет, никогда не достаточно. Я готова залезть на каждую крышу и прокричать это с высоты:

Спасибо.

Мы жили в этом мире, созданном нами двумя, и потом ты оставил его мне. Я сохраню его на память.

Просто знай – я здесь и я жду тебя. Если вдруг решишь вернуться, пусть даже на один день, возвращайся.

Вернись на Скай, пришвартуйся и позови меня громче – и я услышу. Я мигом прибегу. Я всегда тебе рада – и всегда буду тебя ждать.

Я переживу это, буду сильной и переживу. Я знаю, что у тебя всё отлично и волноваться не о чем; я слышу тебя в своей голове, и твой голос будто говорит мне «всё хорошо, не плачь». Осталась лишь память, и она не изменится. Останусь ли я у тебя в памяти? Хочу верить, что да.

Я жду новых встреч с тобой – может быть, одна из них произойдёт где-то между мысом Доброй Надежды и островом Скай, кто их знает.

Не забывай Скай, свой дом родной, и меня, своего глупенького друга, тоже не забывай. Хорошо?

Удачи тебе, брат.

Увидимся за штурвалом Монодии.

'2017

С кем полететь на Марс

Многие хотели бы полететь на Марс. Вот только далеко не всех берут.

Спрашивали ли вы себя когда-либо о том, с кем поделились бы вкусным тортиком? Или с кем поболтали бы о любимой книге, которую недавно в тысячный раз перечитали? А с кем подурачились бы без особого смысла, просто ради веселья после очередной напряжённой рабочей недели? С кем провели бы выходные, устроив кино-марафон? А с кем – ну а вдруг? – сели бы ночью в машину, прихватив с собой лишь камеру и термос с чаем, и угнали бы, куда глаза глядят? К кому обратились бы за помощью с учебными заданиями? К кому убежали бы поплакать, когда грустите и ничего не хотите?...

Для всего в мире – любого дела, любого события, любого учебного задания, любой книги и тортика – нужен кто-то, у кого есть к этому особый дар. Но исследование незнакомых мест за пределами земной стратосферы – это нечто совершенно иное; настолько особенное, что с этим управятся лишь немногие.

Необходимо нечто большее, чем один лишь дар, чтобы получить пропуск на борт космического судна…

Нет, речь сейчас не о здоровье и не о способности переносить невесомость; не о наличии степени доктора наук в области ракетостроения и даже не о соблюдении всех государственных и общественных законов.

Всё это – лишь приятные бонусы, которые можно иметь, а можно и не иметь – как хотите.

Мечтательные пути и пыльные тропинки нашей галактики, тянущиеся перед каждым космическим пилотом, и вращающиеся вдали от нас планеты, что ещё недавно были доступны лишь неживым бездушным роботам и зеркальным глазам космических телескопов – они не каждого подпустят близко к себе. Они подпустят лишь тех, кто по их мнению того достоин. Не стоит удивляться, вы не ошиблись – да, даже планеты способны думать.

Космические бездны тоже с аккуратностью выбирают тех, кому они готовы открыться и показать удивительный мир, таящийся в их глубинах… Они ищут, они присматриваются, они оценивают и делают выбор предельно осторожно.

Многие хотели бы полететь на Марс. Вот только далеко не всех берут.

Сегодня для очередной миссии на Марс выбрали меня. И сейчас, прежде чем пристегнуться и нажать несколько необходимых кнопок перед запуском, я хочу сделать то, о чём меня попросили – выбрать тех, кто полетит со мной; выбрать тех, с кем можно было бы поделиться радостью космического полёта.

Ты. Да, я на тебя показываю. У меня несколько дополнительных приглашений.

Полетели вместе?

До запуска космического шаттла считанные минуты. Часы идут, мгновенья ускользают, так что не затягивай с решением.

Соберись и приготовься. И добро пожаловать на Марс.

‘2016