Сказ о том, как великан в Сухом Логу кофе заваривал

Глава 1

За Каменным Поясом, где Урал-батюшка хребет свой выгнул, город стоит. Сухой Лог название. Лог — он ложбинка. Выемка. Ёмкость. Мать-земля ладошки сложила, пальцы сомкнула — вот и миска вышла. Не плошка какая глиняная, а целая земляная чашка. В такой и воду носить, и тесто месить, и — главное дело — кофе заваривать. Сухим Логом город прозвали не от сухости. А по фамилии человека Сухого: первым здесь поселился. А вдоль города да деревень местных текла река Пышма, тихая да спокойная. И выходит то всё складно: «Сухой» — это порошок, а «Лог» — это посуда. Будто сама земля под кофе заказалась.

И в тот город великан заглянул. Не заморский гость — свой, коренной. Имя ему — Уральский Гор. Плечи — утёсы, голова в облаках, борода из лиственниц, а голос как камнепад. Идёт — руда под ногами звенит. Встал на краю Лога, упёр руки в бока, огляделся.

— Хороша посудина, — говорит. — Не глубокая, да устойчивая. Тысячу лет простоит — не треснет. Заварю-ка я в ней уральский кофе. Чтобы каждый сухоложец пил и свой край чувствовал.

Сказал — и пошёл вдоль реки Пышмы. А Пышма течёт не спеша, берега обнимает, секреты показывает. Слышит Гор — грохот стоит, пыль серая столбом. Подошёл. А это цементный завод. Мелят известняк, обжигают, клинкер катают.

— Вот он, — обрадовался Гор, — кофейный порошок по-уральски! Не молотый — цементный. Крепкий, горьковатый, с характером.

Зачерпнул лапищей полную горсть. Насыпал в ложбину Сухого Лога. Легла серая кучка — полгорода заняла.

— Теперь пенки бы, — мычит Гор. — Белой, воздушной.

Идёт дальше. А Пышма сворачивает — и выводит Гора к другому заводу. Там асбест делают. Редкое дело, справедливое: тут каждый работник — хозяин. Носом повёл Гор:

— Чую, пыльца белая летит. Лёгкая, как иней. Вот она, пенка для кофе.

Зачерпнул асбестовой муки. Насыпал поверх цемента. Размешал. Теперь в ложбине смесь готова: снизу серая, как кофейная гуща; сверху белая, как молочная шапка.

— Хорош будет кофе, — крякнул Гор. — Только в сухомятку пить не хочется. К нему бы чего-нибудь сдобного… Круассан!

Пошёл дальше вдоль Пышмы. Видит Гор: река Кунарка в Пышму впадает. А у слияния — деревня. Мельничная называется. Стоит на самом бойком месте. Мельница старая, зубастая, жернова каменные.

— Это что за угодье? — спрашивает Гор ребятишек у колодца.

— Мельница, батюшка, — отвечают. — Семнадцатый век. Монахи ставили. Мукой всю округу кормили. А теперь стоит — не крутится.

— А ну, — говорит Гор, — крутану-ка я для дела великанского.

Подхватил Кунарку лапищей. Раз — вода забурлила. Другой — колёса скрипнули. Третий — запела мельница, как гармошка на гулянке. Жернова заскрежетали. И из-под них посыпалась мука. Белая, звонкая, мягкая. Пахнет хлебом и утренней росой. Зачерпнул Гор муки — да в ложбину, рядом с кучей цемента и асбеста.

— Это будет тесто, — сказал. — Теперь ему жир нужен.

Пошёл дальше. И река течёт дальше. Берега шире становятся, травы — по пояс. Смотрит — село Новопышминское. Гор глядит — а там коровы пасутся. Пятнистые, сытые, с тёплыми глазами.

— Ваше место, — говорит Гор, — жирное молоко даёт.

Подставил ладонь ковшом. Легонько надоил. Полилось молоко — парное, густое, ложка стоит. Прямо в ладони. Взболтал молоко, взбил — масло получилось. Жёлтое, мягкое, душистое. Пахнет лугом и детством. Положил поверх муки. Размешал Гор муку с маслом. Получилось тесто слоёное, масляное, блестит на солнце.

— А чего не хватает? — Гор бороду пожевал. — Ягоды! Круассан без начинки — не круассан.

Пошёл дальше. А Пышма принимает левый приток — речку Сергуловку. Тихую, неширокую, всего десять вёрст от истока до устья . А на той речке деревенька прилепилась. Сергуловкой зовут. Спустился Гор с берега. Глядит — а на склоне земляника краснеет. Крупная, сладкая, так и просится в рот.

— Чья же тут земля такая ягодная? — спрашивает.

Старушка у калитки отвечает:

— Исконное место. Ещё татарин Камай прошёл. Увидел речку, лес, солнце на пригорках — и сказал: «Здесь жить». Поставил дом. А за ним и другие потянулись. Вот так деревня и встала. И земляника тут с той поры самая сладкая. На весь Урал славится .

Поклонился Гор старушке.

— Не возьму ли, — говорит, — три горсти для круассана? Одну — в начинку, вторую — для запаха, третью — на счастье.

— Бери, коли с добром. Коли для добра — не жалко.

Наклонился Гор, провёл ладонью по склону — ягоды сами в ладонь попрыгали. Алые, крупные, одна к одной. И ни одной не раздавил: великан, а руки нежные. Потянуло земляникой по всей округе.

— Теперь начинка есть, — сказал Гор довольно. — Можно и печь, и кофе заваривать.

Пошёл дальше. А Пышма течёт, петляет. И вывела Гора к селу Курьи. Место чудесное. Скалы по берегам стоят — Три Сестры. Высокие, стройные, будто девки в белых платках из известняка. А у подножия скал — родники бьют. Вода железная, рыжая, с искрой. Пьёшь её — и сила в ноги вливается, и хворь уходит, и на душе светло становится . Остановился Гор. Наклонился к роднику. Зачерпнул ладонью. Попробовал.

— Эх, хороша водица! — сказал. — Лечебная. Не то что моя Пышма студёная.

И тут услышал он голос. Тонкий, звонкий, как ручеёк по камешкам.

— А ты кто такой будешь? — спросила самая высокая из Трёх Сестёр. Склонила каменную голову, смотрит на великана.

— Я Уральский Гор, — ответил великан. — Кофе завариваю в Сухом Логу. А вы кто?

— Мы Курьинские скалы, — ответила Сестра. — Сёстры. Стоим здесь, родники стережём, больных лечим. А кофе твой с водой нашей попробовать можно?

— А чего ж нельзя, — усмехнулся Гор. — Только у меня кофе ещё не готов. Сухая смесь в ложбине лежит. Воды вскипятить надо.

— Так возьми воды из нашего родника, — говорит Сестра. — Железной. Она и вкус даст, и пользу. Будет твой кофе не просто бодрящий, а целебный. На весь Урал слава пойдёт.

Задумался Гор.

— Дело говоришь, — сказал он. — Только вода у тебя холодная. Её греть надо. А грелку я уже нашёл — вон мост через Пышму высокий, поезда искры бросают. Поездную искру в реку бухнуть — вода и вскипит.

— А нашу воду ты своей искрой не тронь, — строго сказала вторая Сестра. — Железная вода огня не любит. Она живая. Её пьют сырой. Ты лучше так... Допей свой кофе обычной водой, а потом приходи к нам больных лечить. А мы для тебя отдельный родник сохраним. Холодненький, свеженький. Чтобы великан после трудов мог припасть да сил набраться.

Улыбнулся Гор.

— Договорились, — сказал. — Поклон вам, сестрицы. Бывайте.

И пошёл дальше. А печь где, чтобы круассан испечь? Вернулся на цементный завод. Там печи — тысяча градусов. Сунул Гор тесто с земляникой в цементную печь. Три минуты подождал — бороду из лиственниц поглаживал. Вытащил — а там круассан! С хрустящей корочкой, слоёный, в полгорода размером. Пар идёт, маслом пахнет, земляникой — и чуточку цементом. Из краёв начинка алеет, подтекает на солнце.

— Хорош, — крякнул Гор. — Богат. Теперь кофе заваривать!

Подошёл к мосту. Встал под ним, ждёт. Слышит — гудит, лязгает. Поезд ползёт — тяжёлый, гружёный. Искры из-под колёс — во как брызжут! Гор как прыгнет! Ухватил искру самую крупную, размером с баню, и бух её в Пышму. Река ахнула, вскипела, забурлила. Пузыри размером с воздушные шары. Пар поднялся до облаков. Довёл Гор кипящую Пышму до белого ключа. Подхватил Гор реку за изгиб. Приподнял. Вода в ладонях собралась, как в ковше. И опрокинул прямо в ложбину — на цемент да на асбест. Всё разом зашипело, заворчало. Вспухло тесто цементное серой горой, поднялось выше крыш, выше труб заводских. А сверху асбестовая пыль белыми хлопьями осела — пена молочная, не тающая, как туман над прудом. Встал посреди Сухого Лога кофе. Капучино, одним словом.

— Ну, — сказал Гор, — была не была. Сейчас попробую.

Протянул Гор руку, зачерпнул ладонью готовый кофе — серый с белым, пенный, горячий. Поднёс к губам. Хлебнул. Помолчал. Хлебнул ещё раз.

— Хоро-о-ош, — протянул он. — Цемент даёт горечь правильную. Асбестовая пенка взбита знатно. Круассан с земляникой — загляденье. А чего-то не хватает. Пустоват кофе.

Нахмурился великан. Огляделся по сторонам. А вокруг Сухого Лога — поля от леса до горизонта. И на тех полях — тюки с сеном. Большие, круглые, в белой упаковке. Лежат ровными рядами, блестят. Пригляделся Гор. Принюхался.

— Да это ж маршмеллоу! — гаркнул он. — Огромное, полевое маршмеллоу!

Схватил один тюк, второй, третий. Под нёс к носу, вдохнул. А там солома прессованная, душистая, с запахом луговым и чуточку морозным утром. Положил маршмеллоу поверх кофе. Помешал рукой, как ложкой великанской. Поднёс снова к губам. Хлебнул. И глаза у него засветились — как озёра в лесу.

— Вкуснотища! — рявкнул Гор так, что в Екатеринбурге люстры качнулись. Теперь полный порядок. И сладость есть, и горечь, и пена, и хруст. И земляника в круассане играет.

Шагнул прочь, в сторону Уральских гор. Шагнул раз — и скрылся за горизонтом. Только гул от шагов ещё три дня по земле шёл.

Наутро проснулись сухоложцы. Глядят — а из ложбины запах пошёл. Не заводской, не серный, а такой — бодрящий, терпкий, с земляникой.

— Папеньки, маменьки, кофе уральский! — зашумели люди.

И пахло от того кофе цементом, асбестом, полевым маршмеллоу, маслом, земляникой и чуточку железом — как от Курьинских родников. Смотрит народ в ложбину — а там река Пышма течёт, как текла. Только вода в ней ещё три дня тёплая держалась. Пили её сухоложцы вместо кофе. Черпали кружками да похваливали. Кто с земляникой, кто с соломенным сиропом, а кто просто так — по-уральски, без ничего.

А скалы Три Сестры в Курьях до сих пор стоят. И родники из них бьют железные, целебные. Говорят, если после той истории из Курьинского родника испить да глаза закрыть — до сих пор можно почувствовать: кофе великан где-то рядом заваривают. И земляникой от него тянет. И цементом. И счастьем.

Вот и сказке конец. А кто слушал — тот уральский кофе навсегда полюбит.