Скамеечки

Глава 1

- Почему вы плачете?

«Господи, - подумала она, - ты ещё кто такой? Откуда взялся и чего тебе вообще надо? – но косым взглядом окинула».

Он пришёл с юго-запада. По-командному чеканя, шагал по мощёной дорожке бульвара. Шагал бы и дальше ещё восемьсот метров до вокзала, но на первой на пути скамеечке увидел её.

Просто пройти мимо не смог.

«А он ничего, симпатичный, - утирая слёзы, думала она. – Не стиляга, но над выбором одежды явно задумывается. Вот побрился бы ещё…».

Он действительно мог побриться, но не хотел. За долгие годы щетина стала неотъемлемой частью образа, некогда привитой первой женщиной. А нетерпимость к девчачьим слезам появилась задолго до того. Но Бог не обидел её внешностью, и природную красоту, естественную, сдержанную, не напыщенно-крашено-показушную, не могли испортить ни набухшие от слёз веки, ни покрасневшие глаза, ни перекошенные гримасой горя губы.

- Уже не плачу, - ответила она, продолжая размазывать тушь.

Достав из заднего кармана джинс платок, протянул его ей.

- Он чистый.

Чуть замешкавшись в нерешительности, она попыталась улыбнуться. Получилось плохо. Но платок взяла.

- Это хорошо, что я здесь появился. Правда?

Она ничего не ответила, не желая обманывать ни его, ни себя, ведь он появился неожиданно, а это плохо. Неожиданностей она не любила, они её пугали. А вообще, конечно, хорошо. Сухощавое лицо, суровый взгляд, чуть грубоватый голос – всё как у отца. Всё это вселяло уверенность, создавая ауру непробиваемой защиты. Хотелось верить этому незнакомцу и довериться.

- Правда, - чуть подумав, решилась ответить она. – Но не тратьте на меня время, вы же куда-то шли. Вас, наверное, где-то ждут…

Он вздохнул. Усмехнулся. Не хотелось наполнять атмосферу негативом, а больше было нечем. Не было ничего хорошего в его нынешней жизни. Он ответил кратко:

- Никто и нигде меня уже не ждёт...

Сила низкого с хрипотцой голоса заставила её почувствовать себя неловко: никогда прежде она не слышала ещё столько боли и горечи в нескольких простых словах. Но фактически она заставила его произнести их.

«Ну и дура же я, - подумала она. – У меня родители и братишка младший, и они меня ждут, а я сижу тут, рыдаю из-за какого-то мудака. Ещё и постороннего человека втянула…».

А «посторонний человек», не показывая зубов, уже улыбался. Он был рад, что оказался кому-то нужен, полезен. Он знал насколько легче жить, когда рядом есть кто-то, кому гораздо хуже. Он воплощал свою давнюю мечту – он творил добро. Творил здесь и сейчас.

Он видел много добра, ещё больше размышлял о нём, и многое мог рассказать, но, много лет сея разрушение и смерть во имя чужих идеалов, не хотел.

Мимо по аллее, то и дело обнюхивая старые дубы, плелась дворняга. Протянув в её сторону руку, он поцокал языком. Прижав уши и завиляв хвостом, собака засеменила к нему.

- А кошки не подходят, - поглаживая псину по загривку, задумчиво проговорил он. – Странно…

Всё сильнее проникаясь к нему доверием, переполняемая приливающим теплом, она не желала поддерживать философскую беседу, и прямо спросила о том, о чём думала:

- У вас такой мужественный влекущий голос. Девчонки, наверное, тают, когда вы говорите «я люблю тебя»?

- Увы, не знаю. Никогда не признавался в чувствах.

- А любили?

- Любил.

- Тогда почему не сказали ей об этом?

- Боялся обмануть…

Повисло молчание. Она смотрела на него, он – на собаку, вжавшуюся головой в его колени. Она думала о ней – о той, которую когда-то полюбил «такой». Он думал про неё – про ту, на чьих щеках высыхали грязные слёзы…

Это было пятнадцать минут назад, а теперь он сидел на потёртой тысячами ещё советских задниц скамейке, деревянной, длинной и широкой, больше похожей на… на… он не мог понять на что именно и мысленно прозвал её топчаном.

Впервые задумавшись об участившихся в последнее время приступах кашля, он сидел в зале ожидания, чтобы не топтаться на перроне тринадцать минут в ожидании поезда и не выкурить за это время пару лишних сигарет.

Он не знал зачем, но, как обычно в подобных случаях, пришёл раньше, с запасом. И теперь был вынужден ждать, а ждать он не любил – уж слишком много дней жизни потратил на это бессмысленное занятие.

А теперь сидел и ждал, жадно вдыхая дурманящий неповторимым своим ароматом воздух. «И откуда он берётся только, - думал он. – Ресторан давно закрыт, здание вокзала дровами не отапливается ещё давнее, и паровозы под парами не стоят…». А запах тяготил, нагоняя тоску и ностальгию, и одновременно с этим пробуждал счастье детства, когда на этом вот самом вокзале бабушка, забиравшая из детского сада, с рук на руки передавала его прибывавшей с работы маме. Сколько радости было в те минуты, дни и годы детства…

Он сидел, глотал пропитанный воспоминаниями воздух, и смотрел на часы, - большие, круглые, с двумя фигурными стрелками, - которые, казалось, так и замерли в те далёкие счастливые времена. А у входа стоял полицейский, - щуплый сержантишка лет девятнадцати, - и несытым взглядом ощупывал сидельцев-ожидающих.

Как-то несвоевременно он вдруг вспомнил прошлую осень, когда бродил по Александровскому парку в поисках чудесных моментов прошлого и, совершив небольшой круг по влажным гравийным дорожкам, подошёл к фигурной чугунной скамеечке, на которой горделиво и тоскливо сидела одинокая девушка. Он спросил её:

- Разрешите?

Она посмотрела на него недоумённо и даже несколько брезгливо: и справа и слева были скамьи совершенно свободные.

- Вы не волнуйтесь, приставать со знакомством не буду. Не стану даже курить, хотя очень хочется. Просто мне очень памятна именно эта скамеечка.

Она с безразличием пожала плечами, кивнула, и почему-то отодвинулась влево. Он уселся прямо посередине, вытянув ноги и сложив на животе сомкнутые кисти рук. Именно в такой вольготной позе он сидел здесь и в тот памятный вечер – лучший свой вечер и лучшее первое свидание. Как и тогда, девушка, хоть теперь и другая, сидела слева, а он всё так же смотрел вдаль, на тёмную воду канала и «Парнас», и лишь изредка, мельком, поглядывал на неё. А она, как и та, другая, не сводя глаз глядела на него.

- Вы чем-то опечалены, молодой человек? – спросила вдруг она.

«Молодой… - подумал он, и тут же поёжился, осознав, что голос показался ему знакомым и доносящимся издалека».

- Опечален, да…

- Это место связано с чем-то для вас важным?

- С кем-то…

Казалось, что она всё поняла и, заинтригованная, пододвинулась чуть ближе.

- Наверное, ваше «воспоминание» сидела вот так? – положив руку на спинку скамейки, сидя вполоборота и закинув ногу на ногу, спросила она.

- Не старайтесь, девушка, у вас так не получится.

Видимо, незнакомка обиделась, вернувшись в свой «угол» и приняв прежнее положение.

Он не хотел её обидеть, но и диалога тоже страстно не желал. Да и куда уж ей было до его возлюбленной, воспоминаниями о которой он жил уже целый год, до её холодного и надменного выражения лица, модельной походки, светских манер и царственной важности? Разве могла эта симпатичная простушка сравниться с той, которую он когда-то безосновательно нарёк «той самой» и которая его предала?

Так и просидели они минут пятнадцать, изредка одаривая друг друга косыми взглядами. А потом он резко встал и, ничего не сказав, ушёл. Он всегда так поступал. Таков был принцип…

Пятнадцать минут назад, на бульваре, он этим принципом не поступился.

Он снова взглянул на свои часы. До поезда, если тот прибудет строго по расписанию, оставалось одиннадцать минут.

В зал ожидания вошли двое: толстая тётка с кошёлками, потным лбом и одышкой, и немолодая, лет сорока, высокая стройная блондинка, весьма красивая, элегантно одетая. Как это обычно и происходит, вопреки всем ожиданиям, побросав свои котомки на грязный пол, толстуха плюхнулась рядом с ним. Шумно выдохнув, сопя и ёрзая, она принялась утирать пот. Брезгливое отвращение овладело им. Ничего необычного, собственно, не происходило, всё это было уже не единожды видано и прочувствовано, но неспроста в определённых кругах его знали и звали позывным «Эстет».

Эстетствовал он буквально во всём, и только по-настоящему близкие ему люди знали, что это не дешёвые понты, а тип личности, характер и судьба. Это было не наживное, не напускное, с этим угораздило родиться. Так бывает. И в этот день, когда небо определённо улыбалось, определённо именно ему, он не был огорчён своей брезгливостью, потому что блондинка села строго напротив.

Её сладковато-пудровый аромат, перебивая терпкий вокзальный дух, наполнил всё окружающее пространство. Вульгарно, по-современному, она была надушена мужским «Dior Homme» - тем самым парфюмом, который он знал и ни с чем бы не спутал. Когда-то его подарила ему «та самая» и они пользовались им вместе, а теперь, вновь одинокий, он вернулся к старому доброму «Fahrenheit». «Никакого унисекса, только Олд скул!» – так он решил для себя.

Длинные выпрямленные блондинистые волосы, уложенные в ассиметричную причёску, закрывали левую сторону умеренно накрашенного лица. Он был уверен, что женщина таким образом скрывает какой-то дефект внешности, потому что видел уже подобное в каком-то мыльном буржуйском сериале девяностых, когда месяц пролежал в гипсе, смотря подряд всю чушь, которую гнали тогда по ящику. Только в фильме всё сложилось хорошо, - той блондинке со шрамом достались любовь и богатый жених, - а этой только серые глаза, большие и печальные, да отсутствие обручального кольца, что, впрочем, ни о чём ещё не говорит.

Демонстративно-недовольно взглянув на толстуху-соседку, он снова перевёл взгляд на блондинку. С вызовом посмотрел ей в глаза, прямо и настойчиво. Поединок начался, и он, навязывая правила хорошо знакомой обоим игры, чуть кивнул ей, тонко ухмыльнувшись и на мгновение прищурившись. Она эти правила приняла, кивнув и улыбнувшись в ответ.

Он на мгновение отвлёкся, снова взглянув на часы – осталось десять минут! – и снова встретившись с ней глазами понял, что проиграет. Знакомыми показались ему эти глаза, насмешливые и горделивые, знакомыми и незабываемыми – точная копия бездонных очей «той самой», в которые он смотрел столько раз и пропускал мимо ушей то, что она говорила. Случалось даже, забывал и о том, о чём говорил сам.

Поспешность и самонадеянность в подобных играх подводили в очередной раз.

Спасла ситуацию лишь возня, нежданно возникшая у газетного лотка…