СИНЮШНИЦА (сборник рассказов)

Варежка (рассказ моей попутчицы)

Это случилось во время зимних каникул моего сына Вадика, ученика пятого класса. Погостив в деревне у своей родни, мы собрались с ним обратно в поселок. А, несмотря на ударивший к утру мороз, за прошедшую ненастную ночь выпало столько снега, что рейсовый автобус так и не пришёл. Наверное, водитель испугался завязнуть по дороге. Хорошо, сосед одолжил мне сани с кобылой… А тут ко мне подошёл дед Матвей и попросил отвезти своего внука Илью в наш поселок к его тётке. Сказал, что они с ней неделю назад договорились, она ждать будет; его же самого так радикулит скрутил, что он вряд ли осилит путь туда и обратно… Я согласилась, потому что всегда жалела Илью, этого психически неполноценного, больного детским церебральным параличом десятилетнего мальчишку (от которого, слышала, еще в роддоме отказались родители). Тяжело было видеть, как по утрам на скрюченных в разные стороны ножках, со страдальческой гримасой на лице (видимо, каждый шаг причинял ему боль) Илья добирался до нашей церквушки и, встав у её дверей, протягивал дедову потрёпанную шапку для подаяния… Усадив его рядом с Вадиком, я дёрнула вожжи… В начале нашего пути погода была прекрасная… Однако вскоре откуда ни возьмись налетел такой сильный ветер (и это при минусе тридцати градусов!), что невозможно стало взглянуть на дорогу: слезились глаза… Я принялась стегать лошадь кнутом, и та понеслась во всю прыть… И вдруг на крутом повороте сани повалились набок… Пока я их подымала, выбилась из сил… Осмотрела ребят: кажется, не ушиблись… Вижу, у Вадика левая рука голая. Стала искать его варежку – да разве в таком глубоком снегу её найдешь?.. Минут через десять плюнула: надо было торопиться, поскольку дорогу (вернее, её чуть заметный след) почти замело, и мы запросто могли сбиться с пути и замёрзнуть в поле… Я велела Вадику засунуть ладонь в рукав шубы, и мы поехали дальше… Но через некоторое время услышала хныканье сына: оказалось, из-за тряски и качки саней ему приходилось постоянно хвататься за их края, поэтому его голая рука почти всегда находилась на ледяном ветру… Что было делать? Я в любой момент была готова отдать Вадику свою перчатку, однако не смогла бы на таком морозе обнажённой рукой держать вожжи… Остановив лошадь, подсела к ребятам. Илья смотрел на меня наивным до глупости взглядом; сын плакал, спрятав левую кисть в рукав шубы. Порывистый ветер пробирал меня уже до костей, каково же было сидевшему неподвижно Вадику! Поэтому медлить было нельзя! Почувствовав, как гулко забилось сердце, я стянула с левой руки Ильи его варежку (тот даже не сопротивлялся) и быстро надела её на ладонь сына. Затем, запихав обнажённую кисть Ильи в рукав его дырявого пальтишки, села на своё место и ударила кобылу кнутом… ''Пускай я дрянь, - думала в пути, - но я никогда не допущу, чтобы мой сын страдал. И, уверена, на моём месте точно так же поступила бы каждая нормальная женщина… В конце концов, как бы жалко ни было Илюшку, ему уже не стать полноценным человеком, а значит, пользы от него будет людям – как от козла молока!.. По большому счёту, эти убогие для общества – обуза! Не зря сейчас иные предлагают таких ''усыплять'' еще в материнской утробе. А мой Вадик умница, ''хорошист''. И хотя я частенько заставляю сына делать уроки силой, кричу на него, - делаю это для его же пользы. Слава Богу, в последнее время он начал понимать, что, вместо того, чтобы ''тусоваться'' во дворе с мальчишками, нужно стремиться получить образование и хорошую профессию…'' … Примерно через час остановив лошадь у посёлка, я сняла с руки Вадима Илюшкину варежку и, закинув её далеко от дороги в снег, строго-настрого приказала сыну молчать о случившемся. Затем повернула еле плетущуюся от усталости кобылу в сторону больницы: Вадик всё-таки обморозил себе переносицу, да и руку Ильи надо было показать врачам: сама я боялась на неё даже взглянуть… В стационаре обоих мальчиков поместили в одну двухместную палату… В тот же день я сообщила тётке Ильи, Нине Анатольевне, что её племянник ''умудрился'' потерять по пути варежку и теперь доктор говорит, что два пальца на его руке напрочь отморожены и их придётся ампутировать… Та немедленно стала одеваться… Войдя с ней в палату, мы увидели на столе несколько пирожных, пустую коробку из-под конфет и недопитую бутыль ''пепси-колы''. Вадик лежал лицом к стене и посапывал, а Илья смотрел на нас своим обычным младенческим взглядом. На его губах был шоколадный крем. - Где деньги? – сразу подскочила к нему Нина Анатольевна. – Дед обещал с тобой прислать. А в пальто и штанах ничего нет! И она принялась шарить по карманам его пижамы. Отыскав в них мелочь и несколько смятых десятирублёвых купюр, взвизгнула: - Остальные прожрал?! И дала своему племяннику такую оплеуху, что тот чуть не свалился с кровати. Я схватила Нину Анатольевну за руку. Трясясь от негодования, та направилась к выходу, но в дверях обернулась к Илье: - Чтоб в моём доме твоего духа не было! Мне тебя кормить не на что! А когда она вышла, Вадик тут же достал из своей тумбочки недоеденный эклер и стал уминать его с нескрываемым удовольствием. - Откуда это? – в недоумении спросила я. - Представляешь, ма, у него, - кивнул сын в сторону Ильи, - в той варежке ''пятисотка'' была… Тётка Нина всё равно бы эти деньги пропила, ты же её знаешь. Я и решил устроить нам с Илюшкой праздник живота. Только он, бестолочь, ничего не ест, даже котлеты за ужином не стал. Всё в какой-то пакетик складывает и под подушкой его прячет, как Плюшкин… А губы я ему пирожным намазал, когда тебя с его тёткой из окна увидел. Чтоб она ничего не заподозрила… Неплохо сообразил? У меня перехватило дыхание, и я поспешила выйти на свежий воздух. - Ты во дворе осторожней, - бросил мне вдогонку сын. – Там одноухий пёс бродит. Говорят, этот урод вчера сторожа за ляжку схватил… Всю ночь я пролежала, глядя в потолок… А утром во дворе больницы увидела Илью.

Со стоном опустившись на колени, он примял возле себя снег и стал вытряхивать на него из целлофанового пакета кусочки пирожных и котлеты. И дрожащая от холода облезлая дворняга (на месте правого уха которой виднелась спекшаяся кровь), приблизившись к мальчишке, с жадностью принялась за угощение… А когда Илья погладил её по макушке, она несколько раз лизнула его в щёку...

Колыбельная

Однажды осенним ненастным днем я увидел, как молодая женщина, выбежав из остановившегося троллейбуса и заторопившись в сторону железнодорожного вокзала, стала на ходу доставать зонт из пакета и оттуда что-то выпало. Другие пассажиры, видимо, тоже опаздывая на уже поданную к платформе электричку, не заметили случившегося. Я подошел и подобрал, как оказалось, кошелек, туго набитый долларами. Машинально положив находку в карман, вошел в троллейбус… А когда он тронулся, облегченно вздохнул. - Конечно, - сказал дома супруге, - простую деваху я бы тут же догнал. Но ты бы видела ее модный причесон и шикарный костюм, да и баксы в таком количестве у работяг не водятся. Наверное, жена или любовница одного из ''прихватизаторов'', кои вдоль кольцевой дороги трехэтажные особняки себе понастроили, - в то время как мне, квалифицированному инженеру, даже гроши не выплачивают месяцами. А у нас, между прочим, и холодильник накрылся, и сыну зимой не в чем будет на улицу выйти; к тому же твоему отцу хороших лекарств купить не можем… Дело в том, что в последнее время из-за преклонного возраста тестя у нас появилось с ним много хлопот: то, забыв выключить в ванной воду, он затопил соседей; то спалил на плите чайник, едва не устроив пожар… Словом, пришлось показать старика психиатру, и тот счел нужным на какое-то время поместить его в стационар, куда мы с супругой поочередно наведывались в выходные дни. Как-то в начале декабря после одного такого посещения я собрался поговорить о здоровье тестя с его лечащим врачом. Но, подойдя к ординаторской, дверь которой была приоткрыта, увидел у него двух посетительниц – молодую в больничном халате и престарелую в стареньком пальтишке. Решив подождать окончания их разговора, я прислонился к стене и услышал голос пожилой женщины, поведавшей врачу примерно следующее: - ''… отца с матерью у нее рак скосил, почти одного за другим, когда ей и десяти лет не было. Из родни только я осталась, взяла над ней опекунство. До совершеннолетия у меня жила, потом в свой дом воротилась, и все одна-одинешенька. А тут Славка подвернулся. Охмурил ее; а как узнал, что она от него рожать собралась, тут же и утек, - сказывали, куда-то на Енисей… Танюшка горевала-горевала, да и говорит мне как-то: - Я, тетя Варя, буду для моего ребеночка жить, и никого мне больше не надо. В роддоме кесарево сечение делали, осложнение было. После доктор сказал, что больше она детей иметь не сможет; это, мол, ее первый и последний ребенок и потому его надо беречь… Ох, и заботилась Таня о сынке! Каждую копеечку берегла, от себя отрывала. На вторую работу устроилась – туалеты за начальством мыть; вставала рано – не высыпалась… Павлик был чудненький, словно ангелочек. Помню, когда принесла его крестить, он на иконы и свечки так глазки вылупил, будто диву давался… А когда подрос, все упрашивал мать водить его в церковь. Да оно и к лучшему: ребята, какие храмы посещают, не в пример своим ровесникам растут тихими и послушными. Вот и Паша – в войну с мальчишками не играл; а когда дружки его собирались у соседей яблоки воровать, уходил домой или к Мурзику – котеночек у них беспризорный во дворе объявился – рыжий, озорной. Таня с Павликом ему возле куста акации еду оставляли. Он мордочку высунет, усиками пошевелит и давай наворачивать… А с Павлушей в догоняшки любил играть – спасу нет! Этот за ним, Мурзик на рябину, на самый верх, заберется; а как сообразит, что высоко, - от страха давай орать на весь двор! Паша лезет на дерево его спасать, мать ругается: мол, упадешь! Летом, в Танин отпуск, приезжали ко мне. Вот где Павлику раздолье было – целыми днями по пойме бегал; нарвет, бывало, букет васильков и лютиков и матери принесет… А вечером мы втроем сидели на лавочке, лущили семечки да любовались закатом. Павлуша все интересовался: почему солнышко греет, кто на Луне живет?.. - Чай, вырастишь, ученым станешь, - говорю однажды ему. - Нет, - отвечает, - учителем. Хочу научить ребят не ругаться матом… Танечка прислонит его головку к своей груди и гладит… До конца своих дней не перестану себя казнить, что позволила Степке на своем ''Урале'' их в город везти: автобус тогда не вышел, сломался, а ей утром на работу, - вот и удумали на грех… Уж не знаю, кто там виноват был, только на повороте их мотоцикл в грузовик встречный и въехал… У Степана и Тани – ссадины, а Павлика с ее колен из люльки выбросило, да головой об асфальт… Привезли на ''скорой''; врачи его заштопали, но предупредили, что на головном мозге необходима более серьезная операция, какие делают только в столице и за большие деньги. А где их взять лаборантке да по совместительству уборщице? Стала она мебель из дома таскать, с себя одежду поснимала, - получила гроши. Помчалась по подругам и знакомым – а у всех тоже дети, их кормить надо. Начальнику своему в ноги бросилась; уж не знаю, чего у них там было, только пришла она от него бледная, пачку мятых купюр на стол кинула… Да ведь и этого мало! Решилась я тогда и продала дом свой прогнивший. За полцены, лишь бы побыстрее. А сама переехала к Тане. В общем, с грехом пополам скопили нужную сумму, собралась она ехать – договариваться об операции; а чтобы понравиться докторам, сделала прическу красивую и на оставшиеся деньги приоделась… Да беда и впрямь не приходит одна – по дороге кошелек и потеряла! Сразу, как электричка тронулась, и обнаружила… Обыскала весь вагон. Сошла на следующей остановке, ''зайцем'' доехала назад и бросилась на платформу, где садилась; пытала кассирш, дежурную по вокзалу – все бестолку. Да разве кто отдаст, если и найдет!.. Воротилась – руки трясутся, сама что-то бормочет… Сразу – к Павлику, целует его, гладит: - Потерпи, сыночка, - говорит, - я все для тебя сделаю. Ты выздоровеешь, пойдешь в школу… Тот, чуя неладное, плачет: - Мама, не убивайся… А Таня ему вдруг: - Я тебя материнскими слезами вылечу, они целебные. С тех пор от сына ни на шаг, на работу уже не ходила… Недели через две я насчет мальчика сама к докторам пошла, но те лишь головами качают: нет, мол, у нас в городе аппаратуры для такой сложной нейрохирургической операции; ведь было сказано – в Москву надо, и поскорей… Вернулась, а Паша хрипит. - Что, - кричу с порога, - плохо?! - Тсс, - шепчет, - он спать хочет. И колыбельную запела… Я ее уложила на диван, на лоб – мокрое полотенце, - и тут же к мальчику. - Баба Варя, - пролепетал он, - не бросай маму и.., - облизнул сухие губы, - покорми Мурзика… Я киваю, а сама реву… Ночью он стал задыхаться, а к утру помер… Мать подошла, наклонилась к нему: - Слава Богу, - говорит, - уснул. Теперь поправится. Завтра в садик пойдем. Я так и села… Попросила соседей сперва помочь с похоронами, а потом и Танюшку сюда свезти. Опять в долги залезла. К тому же, чую, и у самой здоровья не осталось. А ведь без меня что с племяшкой станется?..'' Раздались всхлипывания, слова утешения врача… А после короткой беседы о состоянии здоровья больной посетители вышли из кабинета. Я стоял не шелохнувшись. Надежда на случайное совпадение растаяла в ту минуту, когда я собственными глазами увидел ''растеряху'', обронившую тогда на троллейбусной остановке кошелек. Только теперь волосы ее были растрепаны, а лицо искажено неподдельным ужасом.

Внезапно посмотрев на меня, она почти скороговоркой выпалила: - Таньке, стерве, аборт будут делать. Ей нельзя рожать, она – детоубийца! Санитар и медсестра, взяв несчастную под руки, повели ее по коридору. - Простите нас, убогих, - сказала мне пожилая женщина с заплаканными глазами и, тяжело дыша, поплелась к выходу. Нечаянно задев рукавом пальто торчавшую из моей сумки увесистую палку не переводившегося у нас дома в последний месяц сервелата…

Горбун (по мотивам истории середины 90-х)

В дырявых штанах и грязной засаленной куртке, он вошел в вагон электрички на третьей остановке и, взявшись за гармонь, подвешенную к груди с помощью двух кожаных ремней, затянул заунывную песню, время от времени встряхивая головой, будто прогоняя комаров. При этом пряди его длинных волос спадали на морщинистое, в царапинах и ссадинах лицо, почти соединяясь с густой бородой. ''Чем не леший?'' – подумала Валентина Алексеевна. Она почти никогда никому не подавала: считала, что практически все нищие – лентяи и пьяницы, а о действительно нетрудоспособных должно заботиться государство, которому граждане исправно платят налоги – в том числе и для подобных нужд. К тому же в последнее время Валентине Алексеевне вообще не хотелось думать ни о чем постороннем: ей уже перевалило за семьдесят; здоровье ее было, как она любила говорить, ''никудышное''; и потому, чувствуя свой близкий уход в иной мир, она как бы сосредоточилась на подведении итога своей жизни. А он ей утешительным отнюдь не казался. Муж оставил ее с двумя детьми-близнецами, Светой и Юрой, когда те только научились ходить. Как написал затем в письме, он желал видеть в любимом человеке прежде всего ''женщину, а не наставника''. Действительно, Валентина Алексеевна еще со школьной скамьи имея склонность к организаторской деятельности, была замечена комсомольским, а затем партийным руководством города и перешла на работу в административные органы. Руководителем она была строгим и требовательным, что, очевидно, и отразилось на ее семейной жизни. Причем не только на отношении к своему, как она говорила, непутевому, мужу (который выше ''обычного слесаришки'' так и не поднялся), но и к детям, с коих она требовала четкого выполнения всех школьных и домашних обязанностей. Ее сын нелепо погиб еще в раннем детском возрасте, и потому все ее внимание было уделено дочери: та окончила школу с золотой медалью и поступила в институт. Но когда Светлана стала инструктором горкома ВЛКСМ (разумеется, не без ходатайства своей матери), произошло то, что повергло Валентину Алексеевну в шок: неожиданно для всех дочь прислала ей из Испании, где была в командировке, письмо, в котором сообщила о своем решении остаться за границей; что она якобы полюбила там молодого бизнесмена, за которого вскоре собирается выйти замуж. С огромным трудом Валентина Алексеевна нашла в себе мужество публично осудить поступок дочери, тем самым сохранив свою должность и влияние в чиновничьей среде. Написала Светлане, что до ее возвращения и раскаяния она, как патриот, прерывает с ней всякие отношения… Однако вскоре, уже при горбачевской ''демократизации'', все же возобновила с ней переписку. Из которой сделала вывод, что так называемый будущий муж Светланы просто ей ''натешился'' и затем бросил ее на произвол судьбы, и что та связалась в Испании с подозрительными типами – очевидно, из-за отсутствия средств к существованию. И материнское сердце заболело. Это вылилось как в строгие наставления дочери в письмах и во время редких международных переговоров. И в посылаемых по просьбе Светланы посылках с дорогими и дефицитными продуктами питания и предметами первой необходимости (кои Валентина Алексеевна, как и все госслужащие высшего ранга, получала со спецскладов). А когда скопленные на ее сберкнижке тридцать две тысячи советских рублей во время гиперинфляции начала девяностых превратились в копейки, она обратилась к вере и стала молиться о вразумлении и спасении дочери; да иногда посещала в соседнем поселке храм, откуда сейчас и возвращалась… Так, размышляя о своем, под монотонный стук колес электрички Валентина Алексеевна задремала… На одной из остановок в вагон ввалилась шумная компания подростков, общение которых меж собой состояло из сплошного сквернословия. И, не терпевшая подобного, Валентина Алексеевна решила пересесть в соседний вагон. А когда вышла в тамбур, увидела лежащего там горбатого мужика, что около часа назад просил в их вагоне милостыню. Тот сладко посапывал; а возле него, в углу, стояла почти опорожненная бутылка ''Портвейна''. ''Рыба гниет с головы'', - подумала Валентина Алексеевна, вспомнив одно из выступлений подвыпившего Ельцина на Съезде Народных Депутатов. Брезгливо сморщившись, она носком сапога откинула мешавшую ей пройти руку бородача и шагнула дальше. Однако в следующий миг застыла на месте и, резко обернувшись, посмотрела на показавшуюся у того из рукава куртки правую ладонь. Сердце Валентины Алексеевны забилось чаще, на лбу выступила испарина. Не веря своим глазам, она наклонилась: точно, вместо двух крайних пальцев – две культяпки, без костей и ногтей! Валентина Алексеевна тряхнула головой, словно избавляясь от наваждения… затем с ужасом всмотрелась в лицо бомжа… наконец, внезапно, будто что-то вспомнив, отогнула ему левое ухо и, увидев за ним дугообразную папиллому, вскрикнула, попятилась и, с грохотом ударившись спиной о противоположную дверь, закрыла руками лицо: - Мамочка!.. Мамочка!.. - Че… че надо? – разбуженный шумом горбун заерзал у стены. Она вперила в него свои широко раскрытые глаза… Попыталась что-то сказать, но не смогла… Наконец пересилила себя: - Это… - кивнула на его правую ладонь, - это… откуда?.. -Ты кто, тетка? – Он с трудом оперся о левый кулак и, присев в углу, в свою очередь вгляделся в незнакомку. - Что у Вас… с пальцами? – задыхаясь от волнения, Валентина Алексеевна достала из сумочки флакон валокордина, с которым в последнее время не расставалась ни на минуту, откупорила его и отхлебнула несколько глотков. Бородач долго и сосредоточенно смотрел женщине в лицо… затем опустил голову и, насупившись, пробурчал себе под нос: - С рождения. Продолжая лихорадочно дышать, она схватилась за сердце, всеми силами стараясь успокоиться. Еще раз отхлебнула лекарства… - Тебе… Вам… сколько лет? Мужик продолжал смотреть в пол: - Почти полвека… - А… звать Вас…как? Тишина… - Пожалуйста, ответьте… - умоляюще пролепетала она, - Вы не…Юрий? Бородач вздрогнул и, немного помолчав – видимо, тоже делая над собой усилие, - тихо промолвил: - Я уже забыл это имя… - Нет, нет, нет! Этого не может быть! – Валентина Алексеевна закричала так, что, если бы не грохот колес встречного поезда, из вагона прибежали бы испуганные люди. Бомж отвернулся к стене и принялся кусать губы. - Или ты смеешься, или…Посмотри на меня… - Валентину Алексеевну затрясло, словно в лихорадке. – Ты меня… не помнишь?.. - А чего мне смотреть… Человек хоть и стареет, но глаза у него всегда те же… Только раньше …Вы… носили голубую косынку с вышитой на ней желтой ромашкой… - Господи!.. Господи!.. – она согнулась, словно от резкой боли; из ее глаз потекли слезы. – Это ты!.. Ты привидение?.. Или я сплю?… Горбун всхлипнул, из его полуоткрытого рта потекла слюна… Он быстро вытер ее рукавом куртки: - Я всегда боялся этого района: помнил, что Вы живете где-то здесь… Электричка остановилась, и в вагон стали входить пассажиры, стряхивая с пальто и шапок снег… А когда колеса снова заскрипели, Валентина Алексеевна уткнулась лбом в металлические прутья у окна. Несколько минут прошло в неловком молчании. Она боялась даже взглянуть на того, кто сидел рядом с ней. - Ты… что же… все помнишь?.. Скажи, не мучай меня: это правда, ты?.. Ты не утонул?.. Бородач отыскал глазами бутылку, допил остатки и, откашлявшись, стал медленно говорить хриплым басом: - Меня нашел на берегу цыганский табор, я был весь изломан и исковеркан… Полгода поили какой-то отравой; потом сказали, что вытащили буквально с того света… Наверное в шутку, нарекли меня, девятилетнего мальчишку, Гавриком и взяли с собой кочевать… А когда у меня на месте травмы позвоночника вырос горб, они сшили мне зеленый балахон с погремушками и выучили плясать. Вот я и кривлялся в деревнях и на базарах, отрабатывая свой хлеб… Дочка Равиля меня грамоте обучила, вечерами давала читать книжки и газеты… А через несколько лет я от них дал стрекоча: надоело рабом быть… Жил при монастырях, стройки по ночам сторожил…А когда коммунистов скинули и стало совсем тяжко, прибился к таким же бедолагам… Зарабатываю неплохо, иногда даже баксы подают… Нутро, правда, гнилое: болит все. Ну да никто из нас не вечен… Не смея поднять глаз, Валентина Алексеевна спросила: - Как же ты не мог этим цыганам… ничего о себе сказать?.. И почему они не сообщили властям? - Цыгане боятся с ними связываться… А меня парализовало, я очень долго не мог ни говорить, ни двигаться… Сначала вообще был в шоке: не понимал, что произошло… Когда же вырос горб, уже юнцом, подумал: а нужен ли буду Вам такой урод, если даже без двух пальцев не очень-то был любим? - Ты что? Ты что? - Я ведь не забыл тот день, - губы его задрожали, - он мне иногда даже снится: я держусь онемевшими ладонями о выступ камня, меня тянет за собой сильное течение, и вдруг… появляется самый родной мне человек, смотрит мне прямо в глаза… Еще миг, думаю я, и она протянет мне свою руку, и тогда я спасен!.. Но она поворачивается и бежит от меня прочь, в противоположную сторону... - Он засопел. - Каждый раз при воспоминании об этом у меня перехватывало дыхание: всего несколько Ваших шагов ко мне, и моя жизнь могла бы стать совершенно иной!.. Валентина Алексеевна обернулась и взглянула на сидевшего перед ней бомжа глазами, полными слез: - Если бы ты знал, что у меня тогда творилось здесь, - она ударила себя кулаком в грудь. – Все случилось внезапно. Вы со Светкой стояли на обрывистом берегу и смотрели на красные шарики, которые пускали из своих рук по ветру. Я не могла на вас налюбоваться… И вдруг… какой-то кошмар… земля под вами сыплется, откос рушится; вы только успеваете взмахнуть ручонками… В первый миг я ничего не поняла – сидела, как вкопанная… Потом заорала, бросилась к вам! И вот тут… Понимаешь, вы уже оба были в воде: слева барахталась в корягах Светка; справа, метрах в десяти от нее, держался за камень ты… Я метнулась к тебе, затем к Светке, опять к тебе… Я ничего не соображала; только чувствовала, что, скорее всего, обоих спасти не успею. Ведь мне нужно было скинуть туфли и платье, которые бы только помешали; и осторожно, одной рукой цепляясь за прибрежную осоку, вторую протянуть одному из вас. И если все удастся, тут же бежать к другому!.. А если бы я второпях поскользнулась и меня подхватило это бурное течение, я бы уже не спасла никого из вас!.. - Ясно: за каменной грядой, куда свалился я, было намного опаснее, - ухмыльнулся он. Валентина Алексеевна опять отвернулась: - Может, и так, не помню… Поверь, все эти годы я не просто так провела: мол, потеряла тебя и все, ничего не поделаешь…Я долго думала… в последнее время не раз исповедывалась батюшке… Хотя перед тобой это, конечно, не оправдание… Но если уж Господь воскресил тебя до моей смерти, - значит, я обязана исповедаться и тебе… - Валентина Алексеевна тяжело вздохнула и, немного помолчав, продолжила: - Да, - закачала она головой, - я решила начать именно со Светки… Потому что всю жизнь – и до того случая, и после – была слишком практичной. Мне сейчас трудно вспомнить подробности…Кажется, я очень испугалась остаться без дочери – няньки на старости лет…Но главное, в моей бедной головушке замелькали ее отличные отметки в дневнике, перспектива института… возможная карьера… - она всхлипнула. - Вот что я поняла во время долгих бессонных ночей почти сразу после трагедии… А тогда, порезав о камень стопу, я кое-как все же вытащила Светку на берег. Она, видимо, нахлебалась много воды и уже закатила глаза. Я принялась давить ей на грудь, как нас учили на анатомии, била ее по щекам и изо всех сил кричала, чтоб она меня не бросала.!.. А едва она закашляла, повернула ее на бок и кинулась к каменной гряде. Но тебя там уже не было… Потом поисками занялись милиция и водолазы – все бестолку… Помню, первые месяцы после несчастья я почти ежедневно приходила на берег и всматривалась в каждый кустик у реки… Через тамбур в следующий вагон прошли двое мужчин в военной форме, с любопытством взглянув на сидящего бомжа и отвернувшуюся к окну женщину… Валентина Алексеевна вновь отхлебнула валокордина и, поморщившись, обтерла губы носовым платком. - Конечно, - задумчиво проговорил горбун, - сестренка была умница…да и красавица, - не то, что я, полуинвалид с детства… - Ты имеешь полное право меня ненавидеть… - Кстати, как она? – будто не расслышав ее последние слова, спросил он. – Наверное, счастлива: муж, дети?.. - Увы, ни то, ни другое… - Почему? - Она в восемьдесят третьем сбежала за границу и до сих пор там околачивается. Связалась то ли с мафией, то ли с сутенерами. Да еще все пузо себе раскроила абортами… - Жаль… А вообще очень бы хотелось ее повидать. Смутно помню ее косички с бантиками и улыбку до ушей. Особенно когда запускали воздушные шарики… Но только краешком глаза, чтоб она меня не заметила. Иначе помрет со страху… Валентина Алексеевна опустила голову: - Как-то она мне написала, что, мол, брату просто не повезло: все хорошее и плохое в жизни – дело случая, ''фартуны''. Только я в это не верю, во всяком случае с недавних пор. Господь меня не зря припечатал к стене: пожалела более здоровую и ''перспективную'' дочь, желая выгоды исключительно для себя, - получи непутевую Светку и одинокую старость!.. А если бы со мной остался ты, - она обернулась, - вдруг все получилось бы иначе? Ведь ты рос пускай застенчивым, ''непробивным''что ли, но таким добрым и ласковым!.. Горбун махнул рукой: - Глупости… Все мы, взрослея, становимся хуже, поскольку начинаем видеть изнанку жизни… - Нет, я теперь поняла: Бог спас мою душу ценой твоих многолетних страданий… Господи, ведь я последние годы только тем и утешалась, что представляла тебя на небесах в виде ангелочка в райском саду, куда попадают не познавшие греха детишки… Не ведаю, сколько мне осталось дней, но теперь точно знаю, для чего мне жить. Прежде всего, ты отмоешься и пострижешься. Потом я тебя как следует накормлю и уложу спать. Затем ты проверишься у врачей. А дальше я использую… постараюсь наладить свои прежние связи и устроить тебя на работу – пусть не очень прибыльную, но для тебя посильную… Вечерами мы будем вместе молиться Богу и вспоминать твое детство – только самые хорошие его моменты! У меня даже осталось несколько фотографий той поры… Мужчина усмехнулся:

- Представляю, как Ваши соседи и знакомые начнут перемывать Вам косточки – мол, бабка на старости лет рехнулась: калеку-хахаля к себе привела. Ведь никто же не поверит в сказку о чудесном воскресении утопленника. А со временем, я убежден, Вам станет за меня просто стыдно: это только грязь можно смыть, а верблюжий подарок, - он кивнул головой назад, - никогда! Он мне дан до самой могилы… Да и вообще, ни к чему все это: я известный в округе Гаврила Горбатый; у меня всегда найдется крыша над головой, кусок хлеба и ''Портвешок''. Чего мне еще желать? А насчет воспоминаний… Это тоже счастье – носить в сердце свою тайну: раскидистые березки вдоль берега, чайки над рекой. И Ваши ладони, кои расчесывали нам со Светкой наши мокрые волосы, когда, искупавшись, мы лежали с ней бок о бок на горячем песке… - Нет, теперь мне на все мои ''выгоды'' глубоко наплевать. Я сделаю для тебя все, что в моих старушечьих силах! Даже если ты не перестанешь меня осуждать до самой моей смерти!.. Двери открылись, и с улицы вместе с пассажирами вошла продавщица с огромной корзиной сладостей… А когда она захлопнула за собой дверь вагона, бородач поднялся, взял в руки гармонь и, с улыбкой взглянув в лицо своей собеседницы, сказал: - Хорошо. Если Вам хочется сделать для меня добро, купите мне шоколадку: честно говоря, я с самого детства ничего подобного не ел. - Конечно, - она растерянно засуетилась, - я сейчас… Вынув кошелек из своей сумки, лежавшей в углу, Валентина Алексеевна кинулась в вагон и помчалась за продавцом; споткнулась о ножку сиденья, упала, снова поднялась… А когда через некоторое время буквально влетела в тамбур с плиткой шоколада и пакетиком карамелек в руках, там никого не оказалось. А на ее сумке лежал помятый лист картона. Быстро схватив его, Валентина Алексеевна увидела написанное синим фломастером:

ПРОСТИ МЕНЯ, МАМА

Двери электрички захлопнулись. - Юрочка! – Она прильнула к окну. – Сынок! Состав тронулся, и вскоре за окном снова замелькали почерневшие от сырости сосны…

Святыня

По окончании Литургии из храма вместе с другими прихожанами вышли две женщины средних лет. - Давай подадим, - Галина Сергеевна кивнула на двух лохматых мужиков в потрёпанной одежонке, просящих милостыню возле церковной ограды. Женщины подошли к ним. Елизавета Николаевна вынула из сумки кошелёк, высыпала из него на ладонь монеты и стала их пересчитывать. А Галина Сергеевна быстро подала обоим нищим по десятирублёвой купюре и посмотрела на подругу: - Не будь скупердяйкой, отдай им всю мелочь. - Ну да, - покачала та головой, - мне ещё стиральный порошок нужно купить, мыло…

… По дороге домой Елизавета Николаевна обратилась к подруге: - Галя, ты поможешь мне её повесить? – она кивнула на свёрток, который держала в руках. - А твой-то что, разучился молоток в руке держать? Или опять запил? - Дело не только в водке. Он вообще иконы на дух не переносит. - Слушай, как ты с ним живёшь? - Как в аду… Знаешь, в молодости у нас с Виктором было много общего. И в кино мы с ним частенько хаживали – порой на откровенную пошлятину; и, чего греха таить, весёлых компаний не чурались, с выпивкой и танцульками. Я ведь тогда христианкой только по названию была – ну, там в воскресную службу свечку поставить, молебен о здравии заказать… Да и он вроде бы не против моей веры был, только посмеивался надо мной – мол, отсталая я, тёмная… А уж любил меня! Цветами прямо задарил… Но когда пить начал, всё круто изменилось: ни помолиться при нём, как следует, ни иконку в дом принести – брюзжит, как старый дед… Сквернословие его, бредни пьяные – надоели хуже грыжи. Веришь, несколько раз порывалась от него уйти; да ведь пропадёт без меня: ни постирать себе, ни сготовить, даже разогреть не умеет… - Нужно терпеть, Лизонька. Иного пути в Царствие Небесное, как только через Крест, не бывает. - Откуда нам это знать, - вздохнула Елизавета Николаевна. – Просто надо жить по совести, а там как Бог даст. - Тебе, подружка, надо почаще Евангелие да Святых Отцов читать. Тогда и сомнений не останется. - Да всё времени не хватает… - Как у Марфы… - У кого? - Притча есть такая, о двух сёстрах - Марфе и Марии. Первая принялась угощение Спасителю готовить, когда Он у них остановился, а вторая села возле Него и стала слушать Его проповедь. И Христос похвалил её за это. Сказал, что Мария о своей бессмертной душе заботится, а Марфа думает о тленном…

… На звонок никто не вышел. Елизавета Николаевна открыла ключом дверь, и женщины вошли в квартиру. - Может, спит? – шёпотом спросила Галина Сергеевна. И прислушалась: - Нет. Кажется, одни… - Ну и слава Богу, - обрадовалась Елизавета Николаевна. – Сейчас икону повесим и чайку попьём. Женщины разделись и прошли в комнату. Елизавета Николаевна развернула бумажный свёрток и, взяв в руки довольно увесистую деревянную икону с изображением Спасителя, просияла: - Благодать-то какая, чувствуешь? Особенно сейчас, когда её в церкви освятили… - Красивая, ничего не скажешь… - Отец Николай – иконописец от Бога… Слушай, дай мне его адрес. Жива буду, в следующий отпуск обязательно поеду к нему в Загорск, полюбуюсь на его работы. - Сейчас… - Галина Сергеевна направилась в прихожую, где висело её пальто… Минуты две спустя возвратилась растерянная: - Ума не приложу, куда записную книжку подевала… Скорее всего, дома оставила. Вернусь, выпишу тебе адрес на листок и к следующей службе принесу, ладно?.. Елизавета Николаевна нашла молоток, гвозди; но едва женщины стали примерять, где повесить икону, входная дверь заскрипела и в прихожей раздались шаги. - Никак твой явился… - с сожалением покачала головой Галина Сергеевна. И тут же в комнату вошёл мужчина с густой щетиной на опухшем лице. - Наконец-то… - обратился он к Елизавете Николаевне. - Я уж думал, ты в своём молельном доме снова до обеда пробудешь… Дай тридцатку, позарез нужно. - Опять горит? Только вчера зарекался… - В последний раз, клянусь. Хотел у Лёхи занять; да его, как назло, дома нет. Куда он с утра подался? - Поди-ка туда же, куда и ты намылился… Тебе же было сказано: денег у меня нет. - Ладно прибедняться. Забыла, сколько я тебе отпускных принёс? - А сколько из них уже пропил, не помнишь? Хочешь, чтобы мы, как в прошлый месяц, одни сухарики грызли? А ведь у тебя язва… Здоровье своё изуродуешь, душу погубишь. Каким перед Богом предстанешь, подумай. - Хватит мне лапшу на уши вешать. Ты мои пять с половиной тысяч в момент подхватила, я даже глазом не успел моргнуть… - На водку не дам. - Не твоё дело, на что я свои кровные потрачу. Я же к твоим грошам не лезу! - Да ведь жрать-то ты с меня потребуешь! - Обойдусь… Гони три червонца! - Повторяю, нет у меня денег, я почти всё истратила… - Куда? - А куртку зимнюю тебе купили, а холодильник отремонтировали… - Всё равно ещё много оставалось… - Разговор окончен. Я и так из-за тебя греха на душу много взяла. - Да ты что, мне назло?.. – Виктор подступил к жене и попытался схватить её за плечо. - Но-но, ты не очень-то руки распускай, - вступилась за подругу Галина Сергеевна. - А тебе чего здесь надо, пошла отсюда! - Совести у тебя нет, ты же Лизе всю жизнь испортил! - Галя, не надо, - посмотрела на подругу Елизавета Николаевна. - Это я ей испортил? – глаза у Виктора загорелись. – Ничего себе заявочки! А не наоборот?!. В девках и спеть, и сплясать могла… А теперь ни в гости не сходить, ни в кино… Я уж про постель молчу: пост, видите ли, у неё… - Витя! – Елизавета Николаевна покраснела. - … Платок старушечий на себя напялила… Да настоящие бабы такой причесон наведут и губки накрасят – под ложечкой засосёт, когда их увидишь! А эта в монашку себя превратила, только молится да молчит… На фига мне такая баба сдалась!.. Елизавета Николаевна опустила голову. - Не тебе её судить, – ответила Галина Сергеевна. – Она по заповедям живёт, спасается… А вот тебе от Бога точно достанется. Эх, и повертишься тогда вьюном, запоёшь соловушкой – только поздно будет! - Да пошла ты со своими бреднями знаешь куда! Фанатичка, как и она!.. – Он кивнул на жену. – В последний раз спрашиваю, - обратился он к Елизавете Николаевне, - дашь тридцатку? Или я… - он схватил молоток, – расшибу твою маляву к едрени фени! И мужчина метнулся по направлению к табуретке, на которой лежала икона, принесённая женщинами из церкви. - Виктор! – встрепенулась Елизавета Николаевна. - А вот этого не смей! – Галина Сергеевна преградила ему путь. – Я тебе за это глотку перегрызу! - Чего-о? – протянул мужчина. – А не хочешь, сейчас тебе башку проломлю – вот этим молотком! - Ну проломи, проломи! – вскрикнула Галина Сергеевна. - Я за Бога умру, а вот ты на чью радость подыхать будешь?!. - Прекрати! – Елизавета Николаевна бросилась к мужу и выхватила из его руки молоток. – Совсем очумел?!. - Ты мне дашь на чекушку или нет? - С сегодняшнего дня ты от меня не получишь ни гроша! Хватит! Я сама виновата, довела тебя своими подачками! Да ведь жалела; думала, опохмелится человек и одумается… А бесы только смеялись надо мной… Иди вон. Придёшь пьяный – не пущу на порог, так и знай! Будешь в подъезде ночевать. А начнёшь буянить – позвоню в психушку. - Вон как заговорила! В психушку? Ладно… Виктор кинулся к окну, быстро открыл обе правые створки и встал на подоконник. - Ты в своём уме?! – бросилась к нему Елизавета Николаевна. – Восьмой этаж! Но он, словно пушинку, оттолкнул жену от себя. Та не удержалась на ногах и упала. - Вот тебе моё последнее слово: сейчас же возьмёшь молоток и раздолбаешь свою святыню, - мужчина кивнул на икону, лежащую на табуретке. – Или я прыгаю вниз. И я не шучу. Считаю до трёх. Раз… - Виктор, опомнись! – Елизавета Николаевна поднялась с пола, держась за разбитую губу. - Два… - Галя, - умоляюще посмотрела она на подругу. - А что я сделаю… Дурень, ты же прямо в ад полетишь, без остановок… - Три… - Виктор сделал шаг вперёд, поскользнулся и… повис, ухватившись за створки окна. Елизавета Николаевна вскрикнула и закрыла лицо руками… Затем с ужасом посмотрела в сторону окна, где кряхтел её супруг и виднелись лишь его голова и руки. - Галя, сними его… - плаксиво проговорила она. - Чтоб он меня с собой утащил? - Витенька!.. - Руби, ну! – Мужчина громко застонал. – Не могу больше! – Он разжал ладонь и повис на одной руке. – Падаю!.. Мама!.. Елизавета Николаевна схватила молоток и ударила им по иконе. Галина Сергеевна на мгновение оцепенела… Затем схватила подругу за руку: - Ты… рехнулась!. Ты спятила! – Она захлебнулась от негодования. Затем посмотрела на икону: в середине её была широкая вмятина, от которой в разные стороны отходили извилистые трещины… Виктор подтянулся на руках, опёрся коленкой о подоконник и ввалился в комнату. Поднялся, глянул на икону, затем на жену и расхохотался: - Вот это монашка!.. Вот это я понимаю!.. А ещё молится по утрам!.. Галина Сергеевна, заподозрив неладное, подошла к окну и глянула вниз: - Строительная люлька… - Она обернулась к Елизавете Николаевне: - Он тебя, дуру, разыграл!.. Мужчина продолжал хохотать; а Галина Сергеевна, с ненавистью посмотрев на подругу, перекрестилась на разбитую икону и пошла в прихожую… Когда входная дверь за ней закрылась, Виктор подошёл к супруге: - Ну, поиграли в святош и ладно. Дай опохмелиться… Он запустил руку в карман её кофты и вынул оттуда кошелёк. Сразу повеселел: - В последний раз, Лизок, поверь… Вот, беру тридцать рублей и ни копейки больше. – Он показал жене купюры и, положив кошелёк на стол, поцеловал её в щёку. Лицо Елизаветы Николаевны побледнело, губы задрожали… Когда муж вышел из квартиры, она стояла несколько минут, не смея шелохнуться… Наконец, положила молоток на пол и, пошатнувшись, опустилась на колени: - Не за себя прошу, Господи, не смею… Пощади раба Твоего Виктора, не вмени ему во грех его поступок. Ибо это я во всём виновата… крепко виновата… Из её глаз брызнули слёзы:

- Пустобрюхая я… на всю жизнь… и скрыла это от него ещё до свадьбы… Думала, привыкнем друг к другу, тогда легче будет правду перенести… А после струсила, так и не сказала ему… Теперь понимаю, какой великий грех на мне. Ведь если бы он женился на другой и у него был сынок или дочка, он бы не запил! Это он с тоски к рюмке потянулся, я это чувствую! – Елизавета Николаевна всхлипнула. – Да и прав он, какая я ему жена. Сколько лет он от меня слова ласкового не слышал, только ругань одну да упрёки… Это я сердце его каменным сделала. Как-то в мороз он синиц на балконе принялся кормить; так я на него, как бешеная, заорала – мол, квартиру застудишь… Когда молитву читала, дверь за собой закрывала; а нужно было, чтобы он слышал… слышал… Может, слово святое растопило бы его душу… Как же так получилось, что я стала шарахаться от него, будто от чумы? Ведь мы же с ним венчанные… Прости меня, Господи, за его душу… А за это… - она посмотрела на разбитую икону, - знаю, нет мне прощения, я и не молю о нём…Она перевела взгляд на фотографию, висевшую на стене, где они с Виктором, ещё молодые, стояли с букетами цветов и, обнявшись, улыбались… Перекрестила её, поклонилась… хотела ещё что-то сказать, но не смогла – душили слёзы… … А Галина Сергеевна, выйдя из подъезда, тут же направилась в сторону храма, в котором они с Елизаветой Николаевной только что были на Литургии. Губы её тоже дрожали; она почти беспрерывно шептала: - Господи, виновата я перед Тобой, что не разглядела вовремя богохульницу, что не смогла уберечь икону Твою Святую от греха кощунства! Отрекаюсь я от этих двух слуг сатаны в человеческом облике и дел их мерзких! Господи, прости меня, грешную… Недалеко от церкви она увидела всё тех же двух нищих. Только теперь они сидели возле гаража и раскладывали на газете продукты. Галина Сергеевна подошла к ним и протянула каждому по монетке. - Благодарствую… - ответил один из них. Другой положил денежку в тряпичный мешочек, в котором Галина Сергеевна разглядела уголок маленькой книжицы с бардовой обложкой. Женщина продолжила путь… но вдруг остановилась: “Кажется, моя записная книжка… Как она к ним попала? Неужели спёрли?” И она сделала несколько шагов по направлению к тем же мужикам, сидевшим за углом гаража и потому её не видевшим. - Слушай, откуда у тебя такой красивый блокнотик? – услышала Галина Сергеевна голос одного из них. И остановилась, прислушавшись. - Да у этой бабы сегодня из кармана выпал, когда она нам червонцы доставала. - Надо было ей вернуть, нехорошо так… - Ага, чтобы она нас ворьём посчитала? Знаю я, чем подобное заканчивается… - Брось, она женщина добрая, раз подаёт... - Причём не только здесь. Видел я её и возле Успенского, и у Княгининского… Подаст, отойдёт в сторонку и вот в эту книжицу записывает, какую сумму всучила. Сейчас покажу… Видишь?.. А в соседней графе умножает это число на семь… - Для чего? - Писание нужно знать, дурья башка. Господь обещал милостивым воздать седмерицею. Вот она, видать, свой будущий прибыток и подсчитывает… Галина Сергеевна выскочила из-за угла гаража с побагровевшим лицом. - А ну, дай сюда! – Она резко выхватила из руки бородатого мужика свою записную книжку. - Получил своё - и чеши отсюда, пока хворостиной не погнала!.. Ишь, пристроились – задарма хлеб жевать!.. И она быстро направилась в сторону храма…

Топор

- Кому говорят, сиди смирно, - Нина затянула на лапе щенка узел, а другой конец верёвки привязала к металлической скобе, торчавшей из кирпичной кладки. Брезгливо тряхнула ладонью. – Всю руку, паразит, изгадил. И так от меня дерьмом тащит…

Она вытерла ладонь грязной тряпкой и откинула её в сторону. После чего, вынув из кармана рваных брюк коробок, чиркнула спичкой.

Газета вспыхнула моментально; затем пламя охватило берёзовую кору; а вскоре послышался треск щепок и поленьев. Дым с самого начала потянуло кверху, через открытый люк, поэтому в самой “теплушке” им почти не пахло. Нина поставила на огонь закоптевшую кастрюлю с водой и вытащила из-под сваленных в кучу досок ржавый топор. Прищурившись, посмотрела на него:

- Тупой, как сибирский валенок.

Взяла кирпич и принялась неумело затачивать им лезвие топора… Минуты через две швырнула кирпич на землю и взглянула на щенка:

- Дрейфишь? Ничего, доходяга, чуток потерпишь… Я в своё время тоже терпела, да ещё сколько. – Она присела на сухие кирпичи и задумалась. – Сначала от Гурама… И чего я с ним снюхалась? Ну-да, я ведь когда в город приехала, одна-одинёшенька была - ни друзей, ни знакомых. Словом обмолвиться было не с кем. Из родни один дядя Семён остался, да и тот вскоре помер. Успев, правда, переписать на меня свою двухкомнатную квартиру… А тут на дне рождения моей сменщицы Гурам ко мне подсел – с улыбочкой до ушей. Завалил меня анекдотами, я хохотала до упаду… Всё лето ходил передо мной, словно цуцик на задних лапках. Цветами да серёжками забросал меня по самую макушку. А сколько раз приглашал на природу. Музыка, шашлык, “Киндзмараули”! Вот и закружилась моя головушка… И вдруг по осени прибегает, глаза горят. “Хочешь, - говорит, - крутые бабки заработаем. Такой “клёвый” шанс подвернулся! Нужно только твою хату в оборот пустить… В Цхинвали дворец купим. Будешь, как царица Тамара ходить – в парче и золоте!” Ну, я рот и разинула. Продала квартиру, деньги своему “жениху” сунула, а сама, как он и планировал, временно перешла в его общагу… А когда он там с месяц не появился, меня оттуда попёрли… Нашла своего “джигита” через его дружков-“хачиков”. Увидал он меня, в какой-то скверик со своими земляками завёл, и начали они там из меня котлету делать, попутно объясняя, что к чему… Еле доползла тогда до поликлиники…

Кто следующий? Ах, да. Мент на вокзале. Пошёл меня полосовать дубинкой в час ночи, когда я спала. По коленям, рёбрам, а разок-другой и по шее… Сержант - хохол. Огромный, как боров. И злющий, ни приведи Господь ещё раз с ним встретиться! Глаза навыкате, слюна так и брызжет… А лейтенантик худенький такой, пальчики нежные – будто у пианиста. Стоит в сторонке, глядит, как я ору, и лыбится…

После - шпана. Подростки лет пятнадцати. Три парня и две девки. Иду тихо, мирно, бутылки да банки из-под пива собираю. И вдруг эти: “Встань, - говорят, - прямо”. И бац мне ногой в грудь! По их разговору поняла, что они каратэ по книжке обучаются, вот и решили использовать меня как тренировочную грушу. И, главное, девки туда же: неумело, а ручонки свои к моему хребту приложили. После, недовольные, дули на них – видать, отшибли …

Теперь вот Никитич. Всё время меня гоняет. “Чтоб, - кричит, - больше тут не воняла!” А где я вымоюсь?.. Сегодня гляжу, он сумку уронил и из неё яблоки посыпались – вот такие крупные! – Она показала руками. – Один, вижу, под куст шиповника закатился. Ну, я его хвать и за пазуху… Так он заметил, вытащил его у меня, спокойно так в сумку свою положил и - хрясь мне по зубам. Я аж в тот куст отлетела – колючий, зараза!.. Вот так, дружок. А у самого этих яблок, я прикинула, кила три, если не больше… Нет, доходяга, не в них дело. А в том, что он – Иван Никитич, - слышала, начальник какой-то автобазы; а я для всех - “Нинка-бродяжка”, сродни помойной шавке.

Она ухмыльнулась, подвинула в середину костра объятые пламенем поленья.

- Что поделаешь? Я вот недавно видела, как стая бродячих псов кошку на части разодрала; так ведь они по-своему правы, не подыхать же им с голоду. Кошки в свою очередь лопают птичек, те жучков, а жучки личинок – в мире идёт пожирание друг друга, и выживает здесь сильнейший. Сегодня съездили по морде мне - так почему, скажи на милость, я не имею права раскроить череп тебе? Что я, хуже Никитича? Или Гурама? Я ведь тоже челове-ек, - она несколько раз ударила себе кулаком в грудь. – А потому, как и все, имею право хотя бы на борьбу за жизнь… А теперь, бродяга, ответь, - Нина придвинулась к щенку ближе, - что мне делать, если у меня уже с месяц так ноет желудок, что хоть караул кричи - скорее всего, от помойных харчей?! – Она опустила голову. – А теперь вот и сердце прихватило – сил нет! Еле на ногах стою… И тоска такая, хоть волком вой… Щас бы глоток водяры, - она нашарила под досками пузырёк “Крепыша” и, убедившись, что тот пуст, бросила его в угол.

Щенок присел на тоненьких лапках и сделал лужу. Затем пошатнулся и упал набок.

- Смотри раньше времени не сдохни, - поглядев на него, проговорила Нина. – Вот скажи: зачем ты ко мне подошёл? Я тебя звала? Сам напросился, теперь не обижайся…

Она посмотрела на закипающую в кастрюле воду, вытащила из потрёпанной сумки четвертинку батона и попыталась от него откусить; но только сморщилась:

- Зубы сломаешь, - Нина положила кусок батона рядом с собой, - ну да ничего, сгрызём и такой, мы люди не гордые...

Внезапно застонав, схватилась за живот и слегка согнулась… Минуты через три встала, вытерла со лба пот; затем ещё раз взглянула на кастрюлю и повернулась к щенку. Тот – видимо, почуяв запах хлеба – начал водить носом и жалобно скулить.

- Думаешь, я тебе жрать готовлю?! – Нина схватила топор и стала медленно подходить к щенку. – Даже не мечтай!.. Тебе всё одно не жить, рёбра вон уже выпирают! А мне крепкого бульону нужно, позарез! Хоть собачьего. Лишь бы пузо, наконец, прошло! Лишь бы по дороге не сдохнуть!.. А дойти надо, там мамкина хата на краю деревни… И не сверли меня своими глазёнками. Хочешь мне в душу влезть? Так из меня её давно вышибли! Меня последнее время только и били! А сейчас я сильнее – значит, имею право… Такая жизнь. Не нами она придумана – не нам её и менять…

Она остановилась прямо перед кутёнком, который, продолжая принюхиваться и скулить, смотрел на человека.

- Отвернись, дурак! – проговорила Нина; затем медленно, чтоб не вспугнуть щенка, занесла над ним топор… но через какое-то время опустила руки и, уткнувшись головой в кирпичную стену, тяжело задышала:

- Щас… сделаем…

Минуту спустя она вновь подняла топор, взглянула на щенка, немного помедлила… и что есть силы ударила по верёвке, которой тот был привязан к скобе.

Топор выпал из её рук, щенок с верёвкой на лапе отскочил в сторону.

Нина рухнула наземь, закрыла лицо дрожащими руками и заревела:

- Не могу-у…

Затем схватила щенка, отвязала с его лапы верёвку и, крепко прижав зверёныша к своей груди, горячо зашептала:

- Знаешь, братишка, недалеко от нашего дома, где я жила с мамкой, есть лесное озеро. Я ещё девчонкой бегала туда купаться. Там такая тишина и благодать!.. И вдруг – стая белых чаек. Как выпорхнет из прибрежных кустов!.. Смотришь - а по соснам бельчата карабкаются… Представляешь, иной раз протянешь руку с горбушкой или сухарём – они прямо на плечи прыгают, а чайки аж на ладонь садятся – коготки такие острые, но мне не больно, только щекотно… И ведь не боялись меня… А я платьишко скину – и в воду. Она такая холодная! Там, говорили, подземные ключи бьют… А рядом со мной – дикие утки. Тоже – култык головой в воду, за кормом, только лапки торчат… Вода чистая, воздух свежий; а главное - ни одного человечка вокруг. Такая отрада на душе!.. Пойдём туда со мной, а? – Она погладила щенка по макушке. - Хата наша, наверное, ещё цела, только заколочена, доски с окошек отодрать надо… Вскопаем огород, посадим картошку, будем её на постном масле жарить… Как-нибудь проживём… Дойти бы только…

Нина встала и, намочив в воде хлеб, попыталась его разломить, но тот не поддался. Тогда она взяла топор, расколола кусок батона на несколько частей и протянула их щенку. Тот, заурчав, набросился на угощение…

- Ничего, доходяга, может, и оклемаешься. Вырастешь – будешь дом наш стеречь. – Она вынула из кармана брюк заплесневелую сардельку и скормила её кутёнку… Затем подобрала с кирпичей крошки хлеба и бросила их себе в рот.

Резь в желудке возобновилась; но боль в сердце как рукой сняло, Нина даже удивилась такой перемене…

Щенок, наевшись, лизнул её ладонь и, свернувшись калачиком возле её ног, задремал.

А Нина задумчиво жевала хлеб. По её щекам всё текли и текли слёзы - но впервые за последние годы не от обиды и страха…

Встреча

Кнопка звонка была сорвана и болталась на проводе, поэтому молодой человек постучал в дверь. К его удивлению, она тут же подалась.

Он заглянул вовнутрь:

- Есть кто живой?

Молчание.

Подойдя к кровати, посетитель тронул за плечо лежавшую на ней пожилую женщину. Та вздрогнула и открыла глаза:

- Явились? А я, кажется, задремала…

- Ты что же, бабуля, дверь открытой оставила? – с укоризной заметил молодой человек. – Так ведь могут все из квартиры вынести…

- Да что у меня брать? – всматриваясь в незнакомца, промолвила женщина.

- Не скажи, - молодой человек ухмыльнулся, - сейчас у всех глаза завидущие, руки загребущие, - он оглянулся: - даже вон на старенький комод - и то позарятся… Ну, давай уколимся, а то у меня времени в обрез…

Он достал из саквояжа шприц и, наполнив его лекарством, пустил вверх контрольную струю.

- Как у Вас ловко получается, - похвалила его пациентка. – Поди-ка немало пенсионеров перекололи.

- Не особо, - признался молодой человек, - просто я с детства этим занимаюсь: сначала больного отца лечил, после знакомые стали просить… Ну и пошло-поехало.

Он засучил рукав бабушкиного халата и кусочком ваты, предварительно смоченном в пузырьке со спиртом, принялся натирать ей руку. Сначала быстро и уверенно, затем все медленнее… Наконец, остановился.

- Что-нибудь не так? – спросила больная.

- Какая интересная у тебя, бабуля, родинка, - задумчиво проговорил посетитель.

- Похожа на звездочку, правда? – пристально вглядевшись в молодого человека, заметила старушка.

Тот вздрогнул, в свою очередь всмотрелся в глаза своей пациентки и… шприц выпал из его руки:

- Антонина Сергеевна?

- Видать, плохи мои дела, если даже один из любимых учеников меня не узнал… Сколько же лет прошло? Что-то около двадцати? С того дня, когда вы втроем ввалились ко мне сюда с огромным букетом… Что молчишь, Витенька?

- Да, было дело, - тот как бы очнулся от забытья. – Вы тогда чуть не расплакались, - он попытался улыбнуться.

- Я буквально опешила. Думала, все на выпускном, шампанское пьют. А вы его оттуда, оказывается, ''свистнули'', и ко мне!

- Это Людка нас тогда с Игорьком зажгла! Мол, у всех праздник, а ''литераторша'' лежит больная, одна-одинешенька… А когда мы на Ваше житье-бытье глянули: бардак, грязь, все разболтано, развинчено…

- Ну и, как говорится, засучили рукава, - договорила она за него. – Вы были молодцы, все в Божий вид привели… Часы-то помнишь?

- Эти? – Виктор кивнул на стену. – Неужели до сих пор ходят?

- Починили с Игорем на совесть, спасибо… Затем, помнится, я позвонила в поликлинику по поводу того, что долго не идет медсестра. А когда оказалось, что она заболела, а заменить ее некем, ты смело взял из аптечки шприц и сделал мне укол. Прямо возле этой родинки. Тогда же и заметил, что она похожа на звездочку.

Виктор кивнул.

- А какие прекрасные розы вы поставили на стол! – продолжила учительница.

- Что розы. Какой Людка нам пирог испекла! До сих пор помню.

- Ах, да! С вареньем и яблоками.

- И хрустящей корочкой!

- Где только у меня муку нашла?

- А не забыли, как Вас с шампанского развезло? – усмехнулся Виктор.

- Вспомнить стыдно, - Антонина Сергеевна зажмурилась. – Как сейчас принято говорить, ''крыша'' у меня тогда ''поехала''. Причем, капитально.

- Зато мы о Вас узнали такое, о чем на трезвую голову Вы бы нам никогда не поведали. И как вы с мамой в голодном сорок седьмом собирали по помойкам картофельные очистки; и что у Вас погиб на границе муж, и Вы чуть руки на себя не наложили…

- Ужас, - она завертела головой. – Но и у вас в тот день язык развязался – будь здоров! Например, кто бы мог подумать, что Игорек в пятом классе плакал над умирающей Марусей из ''Детей подземелья'' Короленко… Ах, какие он трогательные сочинения писал! О дружбе, преданности. Талантлив был, что и говорить. Я тогда одно из его ''творений'' в ''Комсомолку'' отправила, и его там опубликовали.

- А сколько мы вспоминали о наших походах, кострах. Не забыли, как Люда взяла гитару и вот за этим столом запела ''Учительница первая моя''?

- И вы дружно подхватили…

- Петь она была мастерица. По-моему даже в конкурсе от нашей школы участвовала…

- На серебро потянула, - подтвердила Антонина Сергеевна. – А как мы прощались, со слезами на глазах!.. Не думала, не гадала, что увижу одного из вас только через двадцать лет. И при каких обстоятельствах, Боже мой!

- Вы о чем?

Она несколько раз порывалась что-то сказать; однако, видимо, боялась решиться… Наконец, отвернувшись к стене, промолвила:

- Думаешь, люди не догадываются, какие ваша ''благотворительная'' организация старикам уколы делает? Вера Семеновна из шестого дома, Алексей Владимирович из пятнадцатого ''б''. Продолжить?.. Никто из них давлением особо не страдал, и вдруг у всех – инсульт! - Она вздохнула, подавляя волнение. – Сколько несчастных попалось вам на крючок! Мол, обеспечим продуктами и лекарствами, только завещайте нам свои квартиры… - Она посмотрела ему в глаза.

Виктор сидел бледный как мел.

Некоторое время оба молчали.

- Откуда это скотство вокруг? – не выдержала учительница. –Что с людьми стряслось?

- А ничего особенного, - он вскочил и заходил из угла в угол. – Хоть сейчас-то, Антонина Сергеевна, прекратите лукавить! Никогда не забуду, как на уроках Вы нам о комсомольцах – героях войны и труда рассказывали. А что по вечерам молодые обкомовцы, собираясь на своих шикарных дачах, лопали икру ложками и, извините, с голыми бабами в бассейне купались, - об этом ни гу-гу! Да все вранье шло именно от вас, интеллигентов! Теперь, представьте, и нам захотелось пожить по-человечески…

- Убивая людей! - Ее затрясло от негодования.

- Ох, какое слово страшное, - Виктор скривил губы в усмешке. – Скажем, ''усыпляя''; и, заметьте, не просто людей, а бесконечно и безнадежно страдающих. Как раз напротив: оставляя одинокому старику жизнь, мы обрекаем его на невыносимые муки от голода, болезней и прочего. – Он остановился. – Видал я одного такого – вернее, то, что от него осталось: высохшая мумия! Соседи хватились, когда на лестничной площадке уже понесло тухлятиной…

- ''Благодетели'', значит. Беззащитных – в ящик, а на полученные от продажи их квартир денежки разъезжаете по Канарам, пьете виски и шляетесь, пардон, по проституткам – как те комсомольские вожаки, коих ты так ненавидишь. Да вы же враги России! - Она приподняла голову.

- Кому?! – Виктор метнулся к ней. – Этим, что вопят на митингах ''Долой ''кровососов''?! Антонина Сергеевна, Вы наивный человек! Они же не о справедливости пекутся, а злобой исходят, что кусок общего пирога достался не им! – Он опять заходил по комнате взад-вперед. – Я знаю женщину, торгующую на рынке шмотками, которая чуть ли не ежедневно кроет ''новых русских'' матом, - мол, нахапали по самую макушку… Так вот: как-то гляжу, у одного из покупателей возле нее кошелек выпал из кармана пиджака, когда он оттуда стал носовой платок доставать. Смотрю, та продавщица молчит… А едва мужчина пошел дальше, она его пропажу хвать – и в кучу своего тряпья! Сюжет, да?.. Да все люди по своему нутру – хапуги! Просто не у каждого оказалась возможность взять!.. Нет, Антонина Сергеевна, сейчас у меня на многое глаза открылись. Кстати, заметьте: эти демонстранты с забастовщиками требуют вовсе не воплощения в жизнь идеи Достоевского, а дешевой водки с колбасой!.. У меня дома кот: если ему вовремя не дать сосиски, он начнет орать как резаный! Однако никому же не придет в голову назвать его ''борцом за социальную справедливость''. Ибо иной цели, кроме как набить собственное брюхо, у него не может быть в принципе! То же самое и у этих ''крикунов'', только с другой декорацией… Правда, не подумайте, что я их в чем-то обвиняю – это было бы верхом кощунства! Грабанут меня – буду сопротивляться до посинения; однако никогда ни на кого не обижусь! Поскольку прекрасно понимаю, что после ваших ''заоблачных'' идей люди просто изголодались по обычному земному счастью.

- Животному!

- А что низкого, например, в удовольствии от вкусной еды или в плотских утехах? Не человек себя таким сотворил, а потому его вины в этом нет. Да и если бы дело касалось десятков или даже сотен людей, я бы еще подумал. Однако ''скотами'', как Вы нас назвали, в одночасье стали практически все! Оглянитесь вокруг: только ленивые сейчас не бросились за деньгами и радостями жизни! Причем, многие – перегрызая друг другу глотки! Следовательно, дело не в навязанной нашему народу, как утверждают иные, чуждой потребительской морали, а исключительно в универсальной, совершенно одинаковой для всех живых существ природе, которая в русском человеке наконец-то взяла свое… Кстати, Люда поет вовсе не на сцене филармонии, а в ночном баре, поскольку там, по ее словам, платят солидные гонорары. А Ваш талантливый Игорек строчит заметки отнюдь не в ''Комсомолке'', а для известного эротического журнала. Я как-то из любопытства прочел одно из его нынешних ''творений'', где он смакует подробности интимного характера, - волосы дыбом встали!.. А ведь они оба – тоже Ваши ученики! – Виктор опустился на стул и посмотрел в окно. – Не надо ничего выдумывать. Дарвин доказал: человек – хоть и высокоинтеллектуальная, но горилла! И останется таковой до скончания века – как бы Вы, Антонина Сергеевна, ни пытались ее одухотворить.

Он уставился в пол.

Опять воцарилась тишина. Слышны были только ход настенных часов да жужжание мухи на окне…

Наконец, учительница положила руку на лоб и, морщась, словно от боли, проговорила:

- Наверное, мы это заслужили: недомолвки рождают гораздо большую подозрительность, чем откровенная ложь. Да, наше поколение молчало о лагерях на Колыме, заградительных отрядах НКВД и прочих ''прелестях'' социализма. Но то, что Зоя Космодемьянская, стоя у виселицы, говорила о счастье умереть за свой народ, - правда! Как правда и то, что мы, юноши и девушки военных лет, собирая на собственные скудные средства посылки для голодных детишек блокадного Ленинграда, испытывали при этом неизреченную радость, которую не променяли бы ни на итальянские виллы, ни на шестисотые ''мерседесы''!.. Впрочем, тебе этого не понять, - она вытерла платком капли пота с лица. – Одно жаль: за наши грехи мы заплатим слишком дорого: очевидно, для России потеряно целое поколение… И все же достоинство человека в том и состоит, чтобы даже в роковых для него обстоятельствах суметь признать свои ошибки и попытаться до последнего служить людям, стране, если хочешь – Богу, Которого у нас, бывших пионеров и комсомольцев, тоже отняли… А потому я все равно благодарна вам – моим ученикам. За дарованное мне счастье нести вам добро, за ваши слезы по умирающей Марусе… За возможность понять главное: никакие вы, ребятушки, не шпана и не изверги, а самые что ни на есть несчастные, оставленные всеми, заброшенные наши детишки. И если нам не удалось главного – научить вас испытывать счастье, бесконечно выше желудочного, то простите нас, - ее голос дрогнул, и она отвернулась к стене.Он заметил это и подошел к окну, кусая ногти. Немного помолчав, сказал:- Вот что, Антонина Сергеевна. Я сейчас уйду, а Вы вызовете по телефону нотариуса и составите новое завещание. Отпишите квартиру какому-нибудь своему родственнику… или хоть соседу. Мне, конечно, от своих достанется: мол, упустил шанс, не ''запудрил'', как следует, мозги и тому подобное. Но я постараюсь отмазаться… А после скоплю денег – и за кардон, к чертовой бабушке из этой вонючей дыры под названием Россия. Может, и получится пожить по-человечески…

- Ты, Витюша, глупый, - она подавила в горле ком. – Я хоть и не Зоя Космодемьянская, однако, что такое долг – мне объяснять не надо. Если я не смогла уберечь твою душу, то уж неприятности из-за меня я тебе иметь не позволю. Так что все сделаешь как положено… Получишь за мою квартиру солидную сумму; наешься, как твой кот, телячьих сосисок, будешь лежать на мягком диване, поглаживая пузо, и вспоминать глупого педагога, упустившего в жизни свое счастье…

Она подобрала с пола шприц и обтерла кончик иглы.

- Я не смогу… - прошептал он, опустившись на стул.

- Ого, - ее глаза блеснули, - уж это с твоей философией никак не вяжется… - Она помолчала. – Если тебе не трудно, принеси мне воды, в горле пересохло…

Как нашкодивший ученик, потупив взгляд, он медленно поднялся и побрел на кухню. Нашел в шкафу стакан и, сполоснув его из-под крана кипятком, налил в него из чайника воды... Войдя же в комнату, увидел, что учительница глотала ртом воздух, а по полу катился опорожненный шприц.

У Виктора потемнело в глазах…

А когда все было кончено, он положил шприц с ватой в саквояж и вышел на улицу.

Ярко светило солнце, по небу плыли кудрявые белые облака.

''Как тогда, во время выпускного'', - мелькнуло у него в голове. И он вспомнил.

Они стояли внизу, а ''литераторша'' провожала их взглядом с балкона третьего этажа.

- Ребята, спасибо вам за вечер!

- Это Вам спасибо, Антонина Сергеевна, – крикнула Люда. – За сердце Ваше; за то, что терпели нас все эти годы, и вообще…

- Счастливого вам жизненного пути! – Учительница смахнула со щеки слезу. – Не забывайте школу!

- Мы еще Вас навестим, Антонина Сергеевна, – пообещал Виктор.

- Если сломаются часы, звоните, - добавил, улыбаясь, Игорек.

Она кивнула.

Они помахали ей руками и направились в сторону троллейбусной остановки…

Доходяга

Неожиданный писк слева заставил Сергея вздрогнуть. Он подошёл к открытому люку колодца и заглянул в него. На самом его дне, сжавшись в комок, сидел маленький пушистый котёнок. “Эврика! – мелькнуло в голове у Сергея. – Сюрприз для Оксанки будет обалденный! Она тащится от всяких птичек-зверушек…” Оставив сумку на снегу, он ухватился рукой за край колодца, поставил правую ногу на довольно широкую железную скобу, торчавшую из кирпичной стены, левой дотянулся до другой скобы, расположенной почти на метр ниже первой… и таким образом, по шести скобам, спустился до последней. Которая находилась примерно в полутора метрах от земли. Сергей прикинул, как будет выбираться обратно, и спрыгнул вниз. “Теплушка” была просторнее, чем казалась сверху. Две металлические трубы уходили в небольшое отверстие в стене; на них была разостлана дырявая телогрейка, на которой валялись покрытые инеем корки хлеба и консервная банка, – очевидно, здесь когда-то ночевали бомжи; но теперь отопление было выключено, трубы остыли, и спать в зимний холод стало невозможно. Сергей схватил котёнка, сунул его за пазуху и, ухватившись рукой за скобу, подтянулся и поставил на неё сначала одну коленку, затем другую… наконец, встал в полный рост. “Теперь пойду, как по лесенке”, - подумалось ему. Однако едва он попытался встать на следующую скобу правой ногой, кирпичная кладка внизу посыпалась; скоба, на которую он опирался левой ногой, выскользнула из стены; и Сергей грохнулся вниз. Котёнок выскочил из-за пазухи и кинулся в дыру, куда уходили трубы. Некоторое время Сергей лежал не шелохнувшись… Затем рассмеялся: - Ничего себе… Поднялся на ноги, отряхнулся от снега и огляделся. Кирпичная кладка внизу была без единого выступа, за который можно было бы ухватиться. “Неужели они спускались сюда только по этим скобам?” – подумал Сергей о бомжах. Он попытался, оперевшись стопой о стену, допрыгнуть до ближайшей к нему скобы; но та была слишком высоко. Тогда Сергей схватил корявый обледенелый сук, приставил его к стене; но как только встал на него, сучок с треском переломился пополам. - Тьфу! – в сердцах выкрикнул Сергей. Глянул на часы: без четверти два. “Оксанка не любит, когда опаздывают…” Он вспомнил её слегка лукавый взгляд, когда она на недавней вечеринке с друзьями пригласила его к себе на день её рождения, куда он сейчас и направлялся. В тот раз они долго с ней танцевали, пили “Шардоне” и мило беседовали… Она всё же предпочла его Игорьку, которого он лихо обставил своим блестящим знанием компьютера; а также по части юмора, рассказав несколько свежих анекдотов, вызвавших неподдельный восторг среди подруг и знакомых Оксанки. Но особенно Сергей гордился своим замечанием относительно… расстёгнутой у Игорька ширинки. Все тогда похохотали от души; однако Сергей даже виду не подал, что намеревался как-то оскорбить приятеля, - напротив, он подчеркнул, что хотел всего лишь указать Игорьку на его оплошность, которая впоследствии якобы могла поставить его в незавидную ситуацию… - Эй, кто-нибудь! – крикнул Сергей. Он испугался, как бы не утащили сумку. Там был подарок Оксанке – её любимые французские духи, стоившие почти половину его месячного оклада. И которые, по его замыслу, должны были окончательно “добить” Игорька.

… Тем временем холод стал пробирать его до костей. Одет Сергей был явно не по погоде: костюм и пальто. Оксанка жила недалеко от его дома, и потому он решил пройти напрямик по пустырю, рассчитывая всего минут на пятнадцать ходьбы. Естественно, ему и в голову не могло прийти, что с ним может случиться такой казус и что с утра ударит настоящий крещенский мороз! Сколько он сейчас ни напрягал свои “эрудированные” мозги, ничего иного придумать не мог, кроме как постоянно приседать и бегать по периметру “теплушки”, чтоб не замёрзнуть. И, конечно же, время от времени покрикивать – в надежде на то, что кто-нибудь его услышит. Тропинка, которой он шёл, вела к ремонтно-механическому заводу; и потому сегодня, в воскресенье, прохожим пока оказался он один.

… Время шло, а на его крики так никто и не отзывался. “Это уже не смешно”, - подумал он. Схватил лежавший на трубах бушлат, скомкал его и приложил к стене – под то место, где из кирпичной кладки торчала спасительная железная скоба. Затем снял с себя пальто, шапку и положил их на бушлат. Получилась небольшая горка. Дрожа от холода, Сергей осторожно встал на неё и вытянул кверху руку; однако от его ладони до скобы оставалось сантиметров сорок. Сергей подпрыгнул, но до скобы не достал. Затем схватил сучок, поставил его одним концом на одежду, другой прислонил к стене, встал на него и изо всех сил снова прыгнул… ещё раз, другой, третий… - бесполезно. “Что бы ещё подложить?..” Он стал ощупывать стену – в надежде на то, что ему удастся вытащить несколько слабо державшихся в ней кирпичей. Но всё было тщетно. Тогда Сергей бросился разгребать ногой снег; однако кроме пары спичечных коробков и кучи замёрзшего дерьма в углу, ничего не нашёл. Почувствовав, что коченеет, быстро оделся, накинул поверх пальто вонючую телогрейку и, сжав в кулак онемевшие пальцы рук, принялся согревать их дыханием… Затем сунул их в перчатки и начал приседать, время от времени останавливаясь и взывая о помощи…

… На третий час своего пребывания в колодце, во время очередной “разминки”, Сергей почувствовал головокружение. Присел, оперевшись спиной о стену. “Так и околеть недолго…” Он поднял голову кверху. Уже смеркалось. - Э-эй!.. Кто-нибудь!.. От холода и страха у него застучали зубы, по спине побежала дрожь. “Как же так, - мелькнуло в его голове, - ведь всё шло хорошо, и на тебе… Чёрт меня дёрнул лезть в эту дыру… за каким-то доходягой. – Он оглянулся, но котёнка нигде не было. – Увижу его ещё раз – придушу!..” Сергей опять снял перчатки и принялся дышать на немеющие пальцы рук… Задумался… Да, всё шло хорошо… Прекрасный заработок в одной из преуспевающих коммерческих фирм, бычье здоровье, квартира, машина… Вечерний кафе с разноцветными мерцающими огнями, коктейль, тихая мелодия… А девушки! Одно воспоминание о них приводит в сладкий трепет! Светка, Наташка! Теперь вот Оксанка. От улыбки которой сладко посасывает под ложечкой… Что ещё человеку нужно? Живи – радуйся!.. И вдруг такое… “Как это гадко, несправедливо! – подумал он. - Я замерзаю, а в сумке – бутылка “Белого аиста”! Сейчас бы она мне не помешала! Но главное – мобильник! Вот ведь в чём штука! Почему я именно сегодня не сунул его в карман – ну, прямо закон подлости!..” Он плюнул с досады. Вскочил на ноги, схватил переломанный пополам сучок и стал бить им о стену. - Помогите! – глядя вверх, попытался крикнуть изо всех сил, но получилось слабо. Сел на снег, потому что снова закружилась голова. “А вот если я здесь околею, - почему-то подумалось ему, - кто-нибудь обо мне заплачет?” И вдруг его как током ударило: от его исчезновения никому на Земле хуже не станет! Он вскинул голову. “Как это? Такого не бывает…” Надел перчатки и поджал под себя ноги. Опять задумался. Не бывает, но так оно и есть. Отца с матерью у него уже не было в живых. Из родни – один двоюродный брат где-то на Урале, с которым он виделся однажды в детстве и с тех пор никаких отношений не поддерживал. А семью Сергей так и не завёл. Всё чего-то боялся… Над друзьями и знакомыми, которые женились и заводили детей, посмеивался… А когда те в разговоре с ним высказывали хоть малейшее недовольство возникающими в их семейной жизни проблемами, говорил им: - Предупреждал дурака: не вешай себе на шею хомут! Или: - Не жилось ему спокойно! Сейчас семьи заводят, как и в армию идут, одни лохи!.. И при этом почти всегда снисходительно хлопал своего “несчастного” собеседника по плечу… Да что детей – друзей не имел. В глубине души прекрасно понимая, что близкий друг – это всегда бремя: или денег взаймы дай, или, допустим, по его просьбе замолви словечко перед начальством… А ведь другу не откажешь! Конечно, у друга можно попросить и самому. Однако помощь, по его мнению, всегда подразумевает последующие обязанности перед “благодетелем”, а Сергей очень не любил быть от кого-то зависимым. Поэтому он предпочитал иметь не друзей, а приятелей. В кругу которых можно весело и со вкусом провести время, вежливо отказывая им в их просьбах и, соответственно, оставаясь никому ничем не обязанным. Погуляли и разошлись. Не обременяя себя чужими проблемами. А дальше он приходил домой, выпивал свой любимый кофе на сливках в прикуску с плиткой молочного шоколада, включал телевизор и смотрел боевик или футбол. А иногда общался по телефону со своей очередной “единственной и неповторимой”, в итоге назначая ей свидание. И такая уютная и спокойная - а лучше сказать, беззаботная - жизнь была ему по душе. Сергей очень дорожил своей “свободой” и не желал её менять на что-либо иное. Но сейчас он понял одну важную истину: горячий кофе с шоколадом – это, конечно, здорово; вот только теперь никто ему их не подаст. Потому что, кроме как своему брюху, он никому их никогда не предлагал. То есть, не замечая окружающих его людей, он неизбежно пришёл к тому, что и его замечать перестали. Иными словами, ни один человек его теперь не хватится и искать не станет. От этой мысли Сергей даже вздрогнул. “Как это понимать? Я здесь подыхаю, а они там пляшут, чешут языками и хохочут? И если я дам дуба, никто не моргнёт и глазом?.. Впрочем, Оксанке уж точно станет не по себе. Только не от того, что я загнулся, а что в этом случае создам ей лишнюю проблему – как помириться с Игорьком! Ведь, насколько я её знаю, ей нет никакой разницы – быть с ним или со мной. Не так ли меняют поношенные перчатки на новые?..” Внезапно его осенило: “Так ведь другого и быть не может. Я же сам всем своим видом и манерами дал ей понять, что меня устраивают именно такие отношения. Ведь у нас с ней никогда не было ничего серьёзного и искреннего. Посидеть в кино или кафе, лечь вдвоём в постель – и разбежались, как в море корабли… Чтоб на следующий день опять ломать голову, как убить время... Он закрыл глаза. “ Но разве зазорно получать от жизни удовольствие? Разве это не свойственно человеческой природе?.. – Он надкусил губу. – Вроде бы всё верно”. И вдруг Сергей вспомнил одного бродячего пса, который частенько запрыгивал на самый верх мусорных бачков возле их дома и рылся в отбросах… После он видел его, бегущего за облезлой сукой. И тут будто обухом по голове: а ведь он от этого пса практически ничем не отличается! Он всю свою жизнь, как этот кобель, только жрал и трахался! “Неужели это я? – Он даже усмехнулся. – Неужто и впрямь я сейчас испугался именно этого – навсегда потерять ощущение сладости шоколада и Оксанкиного поцелуя?!. Жил, подобно тому псу, и подохну так же?!”

… Сергей открыл глаза. Глянул наверх: в чёрном небе уже показались звёзды. “Неужели всё так глупо для меня кончится?.. Да что это я, надо сопротивляться. Нужно согреться.” Он попытался подняться. Но почувствовал невероятную слабость в теле. “Впрочем, зачем? К чему я цепляюсь за жизнь? Чтобы объедаться шоколадом и икать от сытости?.. и всё прочее?.. Неужели в моей жизни не было ничего выше этого?” Он наморщил лоб, вспоминая. “Детство… Деревня… Мама в косынке… Коровка наша, Жданка. Мычит, доить просится… Лес, озеро… Вокруг- щебетание птиц и стрекот кузнечиков, кое-где порхают бабочки… Помню, я глядел на эту красоту и…да-да, ощущал…наивно, по-детски… какую-то неведомую тайну, скрытую в этой лесной благодати, - светлую, радостную… Куда же всё это ушло?..”

Все попытки хоть как-то двигаться приводили к головокружению… Наконец, Сергей почувствовал, что теряет сознание. Ноги его онемели, пальцев рук он почти не ощущал. “Сейчас мне должно стать тепло… где-то я читал, что именно так и замерзают… нужно только немного потерпеть… Если бы мне стоило жить ради кого-то, тогда другое дело. А так… Зачем страдать? Уж лучше поскорее сладкий сон…” И словно вспышка молнии в его голове: “Да точно ли сон? А вдруг…” Сергей неожиданно вспомнил, как однажды бабушка привела его, десятилетнего мальчика, в храм. Он стоял, завороженно глядя на мерцание свечек и отблеск огня на одной из икон. На которой, очевидно, был изображён какой-то святой. Со строгим, но в то же время очень мудрым и, главное, ласковым взглядом. Пел хор; и среди слов, которые Серёжа запомнил, были такие: - … и доброго ответа на Страшном Судилище Христовом просим… “А что, если это правда? И мне этого ответа не избежать?.. Странно: я никого не убивал, не грабил; а ощущение такое, словно я, как нашкодивший ученик, панически боюсь встречи с учителем... Будто я в чём-то виноват, что-то сделал не так...” И вдруг его словно прострелило: “А может, и боюсь только оттого, что ничего в своей жизни не делал вообще? И потому предъявить Ему мне нечего?..” Сергей шевельнулся. “Точно, нечего. Как тому кобелю. В этом смысле мы с ним будем равны. Только он будет молчать, а я скулить от страха. Вызванного ясным осознанием своей псиной натуры, которую я, в отличии от четвероногого, выбрал совершенно добровольно – как говорится, будучи в здравом уме и трезвой памяти. Лишь потому, что эта собачья сущность мне пришлась по вкусу; что мне было желаннее превратиться в пса, нежели оставаться человеком!.. Какая злая шутка!..” Сергей часто задышал. Он ощутил на себе невероятную тяжесть, будто на него навалилась огромная плита. “Не хочу… - облизнул потрескавшиеся губы. - Не хочу уходить таким!.. Господи, неужели это правда?!.” И вдруг рядом с собой услышал тоненький писк. Повернул голову. Дрожа всем тельцем, на него смотрел тот самый котёнок. - Что, брат… зябко?.. – еле прошептал Сергей. - Иди сюда… С огромным трудом окоченевшими пальцами он взял зверёныша за шкирку и сунул его под пиджак. Ощутил, как тот жадно вцепился в тепло…

… Среди мрака Сергей опять вынырнул из забытья. Почувствовал удушье. “Неужели, и впрямь прожил, как шелудивый пёс?..” Он ощутил, как у него под одеждой кто-то шевельнулся. “Доходяга… - вспомнил он. – Ещё жив…” Услышал сладкое мурлыканье.

“Посапывает, и в ус не дует…”

И вдруг у него защемило в груди. “Господи, позволь мне не умереть подольше… дай не остыть до утра… пусть хоть этот малыш выживет…”Он ещё крепче прижал котёнка к себе… и внезапно почувствовал, что сердечко этого крохотного существа стучит рядом с его собственным сердцем! Да-да, он ощутил, как их сердца буквально слились и бьются вместе. И из глаз Сергея брызнули слёзы.“Так вот в чём дело!.. – Он даже вздрогнул от неожиданности. – Как же я раньше этого не понял?!. Так просто…” И тут же почувствовал, как по его телу стала разливаться та последняя, но такая приятная теплота…

Настин отчим

Как-то в группе паломников к святому источнику близ Дивеевского монастыря завязался разговор о причинах повального пьянства русского народа. - Думаю, не совершу тяжкого греха, - сказал один из священников, - если поведаю вам историю прихожанки Насти, которую слышал от знакомого батюшки. Случилось это ещё в начале девяностых.

Сколько она себя помнила, ее отчим не просыхал от водки. Только если раньше более всех доставалось Настиной матери, то, когда она умерла, его гнев обрушился на Настю с мужем. Во-первых, напоминая им изо дня в день, что на квартиру заработал ''своим горбом'' он, а значит, без его разрешения они в ней не имеют права ничего делать, - он закатывал истерики, если Настя, например, хотела убраться в его комнате, откуда всегда несло зловонием; или, когда ее муж Иван собирался сменить заржавевшую сантехнику (так и приходилось, по его словам, жить в ''гадюшнике''). Во-вторых, им страшно надоели его постоянные придирки по малейшему поводу. То, видите ли, мусор из ведра давно пора выбрасывать (будто они сами не знали, когда это нужно делать); то свою обувь, якобы, не туда поставили… Причем, иногда читал мораль, зайдя без стука поздним вечером в их комнату. Но главное, Иван и Настя опасались завести ребенка, поскольку в состоянии невменяемости, в коем ее отчим от водки пребывал уже чуть ли не ежедневно, он мог совершить непоправимое. Так, однажды, будучи ''в стельку'' пьяным, он, видимо, не сумел зажечь на кухне газ при включенной плите, и все едва не угорели… Сколько раз Иван сжимал кулаки! Но, хотя Настя и имела свою долю квартиры, приобрести на нее однокомнатную без доплаты было невозможно; а денег на это, как и на то, чтобы где-то снимать жилье, у молодых не было. Поэтому оставалось терпеть. - Скорее бы у него печень ''села'', - как-то бросила Настя в сердцах мужу. - Зачем же ждать, - ответил тот и, вынув из кармана пиджака пузырек с бесцветной прозрачной жидкостью, сказал: - Это мне знакомый врач дал. Говорит, моментально останавливает сердце, и никакая экспертиза не придерется. А он по лекарствам спец. В то время предложение Ивана показалось Насте чудовищным. Тем более речь шла о человеке, который в свое время ее худо-бедно, но содержал и воспитывал. Однако жить с ним вместе становилось настолько невыносимо, что желание мгновенно разрядить ситуацию с каждым днем овладевало Настей все настойчивей. Однажды они с Иваном стряпали на кухне, и туда вошел отчим с трясущимися от отсутствия похмелья руками. Настя спокойно намекнула ему, что за собой со стола нужно убирать (после своего очередного запоя отчим оставил на нем гору пустых бутылок, яичную скорлупу и разлитое из селедочницы подсолнечное масло). - Это моя грязь! – повысил он голос. – Не нравится – скатертью дорога! А едва Настин муж сказал, что надо хоть немного уважать близких людей, отчим с выпученными от ярости глазами схватил с блюдца нож и, подскочив к Ивану, заорал с пеной у рта: - Всякое дерьмо мне указывать будет?! Кишки выпущу! Настя взвизгнула от страха. Что тут началось! Иван ударил отчима ногой в грудь. Тот отлетел к подоконнику, повалив с него плошку с цветами, снова поднялся. Они сцепились… А когда Настя их разняла, ее муж вне себя выкрикнул: - Таких ублюдков за городом в овраге закапывают!.. Жену свою до инсульта довел, теперь нам, паразит, жить не даешь!.. Ты хоть понимаешь, что никому не нужен, только небо коптишь!.. Настя отвела Ивана в их комнату, принялась успокаивать. - Больше я его видеть не могу, - сказал он и, заявив, что возвращается в общежитие, собрал свои вещи и ушел, хлопнув дверью. В Насте все вскипело от злобы на отчима. Она вдруг смертельно испугалась, что по его милости может навсегда остаться одна. И через несколько дней, выждав момент, когда он уснул на диване, она взяла воронку, вставила ее в горлышко наполовину опорожненной им бутылки ''Столичной'' и, достав из шкафа пузырек, принесенный мужем, стала аккуратно вливать его в водку. Внезапно в кухню, шатаясь, вошел отчим. Машинально сунув пузырек и воронку в пакет, Настя быстро отошла к умывальнику, дрожа от страха. ''Если заметил, - подумала она, - тут же мне голову снесет''. Однако он прошел мимо, к холодильнику… Мигом одевшись, Настя схватила злосчастный пакет и уже во дворе выбросила его в контейнер для мусора. До прихода Ивана с работы бесцельно ходила по городу. В глазах – туман. '' Что будет?'' – проносилось в голове… Когда же в общежитии постучалась в дверь комнаты мужа и оттуда выглянул Иван в банном халате, она увидела у него за спиной полуголую девицу. У Насти подкосились ноги… Она стояла, оперевшись спиной о стену, и до ее сознания еле доходили слова мужа о том, что он сам подаст на развод и что у его будущей жены – трехкомнатная квартира без всяких ''гнид''… Как безумная, Настя бросилась к остановке… А когда подбегала к дому, увидела у своего подъезда ''скорую''… На похоронах отчима были лишь два его дальних родственника и несколько жильцов дома… Все эти дни Настя прятала от людей глаза… А когда после поминок она вышла на улицу подышать свежим воздухом, к ней подошел их сосед и, поздоровавшись, сказал: - Я позавчера решил к нему заглянуть. Стукнул в дверь, а она подалась. Смотрю, на столе возле дремлющего Кольки – поллитра ''Столичной''. А у меня после тещиных именин башка трещала – спасу нет! Дай, думаю, глотну: чай, хозяин не обидится, всегда угощал. Налил стакан, но едва ко рту его поднес, Николай вскочил, да как выбьет его у меня из руки!.. Я остолбенел!.. А он осколки подмел, пол вытер и говорит: - Это для меня… И не опохмелишь старого друга? – спрашиваю. Сбегай, - кивнул головой, - за закуской, да приходи. Дверь открыта... Но лишь, обрадовавшись, я сорвался с места, он схватил меня за рукав куртки. - Знаешь, - забормотал (а у самого, гляжу, слеза по щеке покатилась), - зять говорит, я только небо копчу… А мне, Витя, тошно, как он, ради шмоток жить. Все куда-то спешит, а в глазах пусто. Поговорить с ним не о чем… Настя ни разу в жизни папой не назвала… Впрочем, поделом: я перед ней мразь! Но одному мне уже не выбраться… Зато как выпью – наш домик в деревне вижу. Я возвращаюсь с рыбалки, жена Клава из огорода мне рукой машет; а Настенька, еще маленькая, увидев меня, с букетом ромашек бежит мне навстречу… Я хватаю ее за плечи, поднимаю высоко над своей головой; и, глядя в синее-синее небо, мы звонко кричим: - Пусть всегда будет солнце!..

Пичужка

Как-то на банкете по поводу юбилейного дня рождения молодого преуспевающего бизнесмена я был поражен его не к месту отсутствующим взглядом, будто все происходящее касалось кого-то другого… Все стало ясным, когда, оставшись с ним наедине и затеяв откровенный разговор, я услышал от него следующее.

«Однажды мы с моим приятелем Геной, решив в очередной раз ''оттянуться'', заказали себе по ''ночной бабочке'' в одном из самых приличных «заведений». … Когда в комнату, освещаемую лишь луной, вошла молодая особа со свисающими до плеч шелковистыми волосами, я включил музыку, разделся и, отхлебнув из бутылки коньяка, растянулся на кровати, предвкушая удовольствие… ''Жрица любви'' знала свое дело великолепно; ее нежные ласки и горячий шепот разожгли во мне такое сильное желание, что в какой-то момент, не в силах более совладать с собой, я грубо, по-медвежьи, повалил девушку на спину и принялся осыпать жаркими поцелуями ее губы, шею, родимое пятнышко в форме звездочки на плече, придававшее красавице еще большую привлекательность… Внезапно сердце мое забилось чаще. Снова взглянув на ее родинку, я машинально произнес: - Валя… На мгновение застыв, она вскочила и зажгла свет, уставившись на меня: - Сережа, ты? Мы быстро оделись. Я выключил магнитофон и сел на край кровати. Она присела на её противоположный край спиной ко мне. Некоторое время прошло в неловком молчании… - Как ты? – наконец спросил я. - Не жалуюсь, - как бы неохотно ответила она. Взяв с тумбочки пачку ''Мальборо'' и зажигалку, я закурил. - Из наших, детдомовских, с кем-нибудь видишься? - Слышала, Николай допился до белой горячки, попал в психушку. Нина вышла за богатого азербайджанца, который, говорят, оказался таким скрягой, что она у него не может выпросить даже детишкам на мороженое. Я мельком взглянул на нее и почему-то разозлился: - Зато тебе наверняка не на одно мороженое хватает. Плюс удовольствие. Она резко обернулась: - В гробу я видала такое удовольствие. Мне от мужиков ''зеленые'' нужны, чтоб с дочкой жить не хуже людей! Ты вон не только на иномарке катаешься да армянский коньячок лакаешь, а еще и сюда приперся… С жиру бесишься! Я вскинул голову: - С жиру?.. Знаешь, за этой стеной Гена, друган мой, одну из ваших топчет… Так вот, он меня как-то из петли вытащил… Тошно мне, Валя. Один я. Жена с утра до вечера проценты по вкладам считает, сыну от меня нужны только ''клевые'' шмотки да престижная ''тачка''… Поговорить с ними больше не о чем… На работе вынужден каждую минуту думать о прибыли, и постоянно шпионить за конкурентами: чуть зазеваешься – проглотят с потрохами! – Я стиснул зубы. – Живу как в банке с пауками. Голова идет кругом… Сослуживцы тоже … внешне приличные, здороваются. А сами даже не могут скрыть радости, когда кто-нибудь из своих же вышестоящих коньки отбросит, освободив место с соответствующим окладом!.. Все друг другу врут, у каждого на лице маска!.. Забываешься лишь от водки и баб… Всегда старался не вспоминать прошлое, а тебя увидел – все разом вышло: леса наши, луга, ребята. Жили как одна семья. Помнишь больного Петрушу, сына нашей биологички? Если, бывало, сляжет – одни бегут в Медвежий Бор за брусникой, другие – в село за молоком. Он нас благодарит, плачет… Полегчает ему – какие счастливые у всех становились лица!.. А на твоем вместо этих фальшивых румян цвели веснушки. Не забыла, как я их целовал тогда на речке? Ты еще испугалась: не разлюблю ли я тебя из-за твоего маленького роста? А я прижал тебя к своей груди: ''Пичужка ты моя. Меченая'', - и коснулся родинки на твоем плече. В форме звёздочки. И веришь, Валя, мне тогда не хотелось никакого интима! Только бы стоять с тобой, обнявшись, и провожать глазами облака!.. Для меня, Сережа, - ее голос дрогнул, - все закончилось с первой же купюрой, которую мне предложил один старый хрыч за ночь с ним… Я тогда поняла, что чувство продается подобно ананасам… - Да какое чувство! – Я вскочил. – То, что, скажем, жена со мной спит, - с ее стороны не что иное как отработка баксов, коими я завалил её по самую макушку! Ведь, случись, подстрелят меня или покалечат и я стану инвалидом, - она вмиг со мной разведется и, отсудив половину имущества с баблом, смоется к более удачливому. Начав работать в постели уже с ним!.. Любовь – это когда счастлив, что вокруг – облака, васильки… - Я затушил окурок и подошел к ней. – Валя, а что если все бросить и вместе махнуть назад, устроиться там на работу, опять ходить в лес за грибами. Помнишь, как мы с тобой, Колей и Ниной в березовой роще у костра пели под гитару? А Пушок, бегая вокруг, норовил каждого из нас лизнуть в губы?.. Не забыла, каким крохотным щенком мы его подобрали на окраине села?.. А когда он вырос, с каким восторженным лаем встречал нас у школы, хватал зубами из твоих рук портфель и нес его домой, очевидно, стараясь хоть таким образом доказать свою преданность. И как понимающе, виляя хвостом, отходил в сторону, когда мы с тобой целовались … Поедем, Валя, обнимем нашего Пушка, Петрушу. Ему, наверное, сейчас тяжело с таким слабым здоровьем. Привезу ему лекарств и продуктов на несколько штук баксов. Все лучше, чем здесь на них пузо отращивать… - Остынь, Сережа, - ресницы ее потекли, - Петруша умер от анемии шесть лет назад…- Как? – у меня похолодело внутри.- До этого писал, что все знакомые учителя и ребята разъехались. Так что собирать ему бруснику больше было некому… А Пушок … Когда мы с тобой, Ниной и Николаем отплывали на катере, и от радости, что едем в город с его, как ты говорил, ''кинотеатрами и дискотеками'', пили шампанское, - он сначала скулил, бегая взад-вперед вдоль обрывистого берега, а потом бросился в воду и поплыл за нами … А метров через пятьдесят захлебнулся… Мне потом девчонки в письме сообщили… Не к кому нам с тобой возвращаться. И незачем. Колоть дрова после ''Мерседеса'' ты не сможешь, плюнешь… Да и дети у нас… Поэтому, - она встала, - сейчас мы с тобой побредем каждый в свою нору. И очень постараемся впредь друг с другом не встречаться. Потому что иначе, вспомнив прошлое, я опять заплачу. А со слезами, Сережа, в сегодняшнем дерьме не выжить… Она взяла со стула свою сумочку и быстро вышла из комнаты»…

Птаха

В ясные погожие дни десятилетняя Валя, у которой в результате родовой травмы позвоночника не ходят ноги, приоткрывает тюлевую занавеску и смотрит из окна третьего этажа во двор, где играют ребята. Иногда с мячиком, иногда в прятки или жмурки. Бывало, Валя выберет себе “кумира” – мальчика или девочку – и начинает за него “болеть”. Даже порой хлопает в ладоши, когда её любимец побеждает своих соперников; или качает от досады головой, если у того игра не ладится…

Когда дети расходятся, Валя берёт в руки книжку или учебник и начинает читать. Учится она в спецшколе, и учебные задания ей приносит на дом преподаватель. Программа у неё облегчённая; но даже с ней Валя теперь не справляется: у неё начала развиваться депрессия, девочка стала тосковать… Это в детстве, ничего не понимая, она весело играла с куклами, смеялась и крепла… Но по мере взросления Валя стала сознавать своё незавидное положение. А однажды через приоткрытую дверь своей комнаты она услышала разговор мамы с врачом, среди слов которого были такие: “инвалидность”… “пожизненно”… “крепитесь”… И затем тихий мамин плач… И девочка поняла, что её жизнь будет сильно отличаться от жизни тех ребят, которые играют во дворе; что ей с ними никогда не гонять мяч, не ходить в кино, не увидеть, что находится за соседними пятиэтажками и виднеющейся вдали автострадой. Что она как бы вычеркнута из жизни – подобно тому, как бывают вычеркнуты из тетрадки ошибочная буква или слово… И когда это осознание пронзило её сердце, Валя стала часто плакать; а порой замыкаться в себе и, лёжа на диване, смотреть в одну точку – на стене или потолке. Кроме того, она стала плохо кушать и через некоторое время заметно похудела…

Конечно, мать видела всё происходящее с дочерью и пыталась ей хоть чем-то помочь – купила ей видеомагнитофон и ставила детские фильмы и мультики, вечерами рассказывала девочке разные истории – из своей жизни или из жизни её знакомых (в сказки дочь уже не верила).

– А где сейчас папа? – спросила её как-то Валя.

– Да всё там же, за границей, далеко-далеко… работа у него такая… – как всегда соврала ей мама (отец девочки, устав ждать её выздоровления, бросил семью, когда Вале шёл третий год; и мать, боясь ещё больше морально травмировать дочь, решила не открывать ей правду до тех пор, пока Валя не повзрослеет).

Иногда к ним заглядывала их пожилая соседка, Нина Сергеевна, и приносила Вале какой-нибудь гостинец или книжку с картинками… После чего тётя Нина и Валина мама шли на кухню пить чай; и Валя слышала, как они там беседовали и иногда обе плакали…

… Однажды, когда на улице шёл проливной дождь и Вале было особенно грустно оттого, что дети во дворе не играли, – она вдруг услышала за окном стук. Осторожно и с опаской посмотрев за штору, девочка вздрогнула: по подоконнику взад-вперёд бегала маленькая желтогрудая птичка. Она вся промокла, её перья в некоторых местах топорщились…

С минуту Валя наблюдала за ней, не смея шелохнуться… А затем, сообразив, что птахе негде укрыться от дождя, подтянулась на стуле и, щёлкнув задвижкой, открыла сначала одну раму правой створки окна, затем вторую. Птичка остановилась, боязливо вертя головкой… а затем неожиданно для девочки прямо мимо неё юркнула в комнату и, приземлившись на тумбочке, нахохлилась – видимо, отогреваясь…

Они сидели, с удивлением рассматривая друг друга… А когда, минут через десять, дождик заметно поутих, крылатая гостья вспорхнула и вылетела в открытое окно… Валя заворожено посмотрела ей вослед…

На следующее утро, вспомнив о птахе, девочка подумала, что осенью птицам голодно, и бросила на подоконник несколько крошек от печенья… Вскоре к угощению слетелись воробьи… А затем, к немалому удивлению Вали, к ним присоединилась и её вчерашняя гостья. Девочка протянула в её сторону руку с крошками, и птаха – сначала с опаской, затем смелее – допрыгала до её ладони и, схватив увесистый кусочек лакомства, юркнула с ним в сторону берёз и клёнов, растущих неподалёку… Как Валя ни всматривалась в гущу ветвей и листьев, однако разглядеть среди них знакомую птичку так и не смогла…

Зато наутро, увидев её снова, девочка протянула ей руку с подсолнечными семечками; и пташка, сразу прыгнув Вале на ладонь, принялась их клевать… Девочка с сияющими глазами смотрела на неё; а ощущение цепких птичьих коготков привело её в неописуемый восторг…

Так они подружились… Каждое утро маленькая гостья садилась на подоконник, барабанила клювом по стеклу или раме; и Валя открывала окно… Птаха прыгала на тумбочку, завтракала; после чего смотрела на Валю своими блестящими карими глазёнками, похожими на крохотные пуговки, и вертела головкой. Из её горлышка время от времени вылетали звуки, похожие на воробьиное чириканье… Девочка гладила её по белому хохолку и спрашивала, как у неё дела, где она летала, что видела… Иногда “кареглазка” прыгала ей на плечи, а оттуда на занавеску или ковёр, застывая на них в вертикальном положении и посматривая на девочку. И однажды Валя поняла, что таким образом птаха приглашает её поиграть с ней в “догоняшки”. Она с усилием потянулась за птичкой, наклонив голову – как бы подкрадываясь; после чего, взмахнув руками, попыталась её схватить (конечно, понарошку, чтобы её не поранить). Однако та ловко “увернулась” от своего преследователя и, вспорхнув, перелетела на другое место, громко чирикая – скорее всего, говоря: “не успела”, “не поймала”!..

Один раз “кареглазка” прилетела, что-то держа в клюве. Валя открыла окно. Птаха села на тумбочку, положила на неё чёрного жука – вверх лапками, которыми он тут же беспомощно забарахтал – и посмотрела на девочку.

– Это что, мне? Подарок? – Валя рассмеялась до слёз. – Знаешь, я не ем насекомых… Давай лучше отпустим бедняжку на волю – ведь он, как и ты, хочет летать, видеть травку, солнышко… Ладно?

Брезгливо поморщившись, она взяла жука и бросила его в окно. Тот, зажужжав, взлетел ввысь…

– Спасибо, – сказала девочка “кареглазке”. Птаха поклевала хлеб, попила из блюдца водички и затем принялась чистить свои пёрышки… После чего они с Валей снова стали играть в “догоняшки”…

Со временем мать не могла не заметить перемены, произошедшей с дочерью – у той порозовели щёки, появился аппетит… Удивлению её не было предела; и она не раз спрашивала Валю, отчего та в последнее время стала такой весёлой. Однако девочка боялась говорить ей о “кареглазке” – знала, что мама могла запретить ей дружить с птичкой, чтобы, как она выражалась, не “подхватить заразу”: слишком строго мать следила за чистотой в её комнате…

А однажды, потрогав у Вали лоб, мама не на шутку встревожилась:

– Горячий… Да ты, наверное, заболела…

Смерили температуру: тридцать восемь и две. Пришлось переложить Валю в постель; и несколько дней девочка лежала, не вставая… Птаха садилась на подоконник и клювом стучала по стеклу; а Валя, с трудом дотягиваясь до окна, барабанила по нему пальцами со стороны комнаты... Открывать окно она не решалась, боясь простудиться ещё больше и таким образом отодвинуть желанную встречу со своей “подругой”. Так они и переговаривались через стекло… Конечно, девочка очень переживала, что не могла накормить “кареглазку”, но ничего нельзя было поделать…

Когда она выздоровела и после нескольких дней разлуки птичка наконец-то снова прыгнула в комнату, она так долго щебетала, что Валя решила: ругается. И попыталась ей объяснить, почему она не могла впустить её до этого… А может, подумала она, птаха просто делилась с ней новостями? И, успокоившись от этой мысли, девочка улыбнулась и принялась, как прежде, поглаживать её по головке…

Но в один из дней птичка не прилетела… Валя с утра до вечера просидела у окна – безрезультатно… Ночью она почти не спала, всё думала: не случилось ли что с её любимицей?.. На следующий день повторилось то же самое; Валя даже не притронулась к обеду, отчего в свою очередь, уже забеспокоилась мать…

И лишь на третье утро “кареглазка” “приземлилась” на подоконнике. А рядом, на ветку клёна, сели две маленькие птички, очень похожие на неё.

Девочка быстро открыла окно:

– Ну где тебя носило? – покачала она головой, – я вся изволновалась…

В ответ птаха звонко защебетала.

– Вся ты в делах, – улыбнулась Валя и поставила перед ней блюдце с пшённой кашей.

К её удивлению, “кареглазка” набрала в клюв угощение, вылетела в окно и, сев на ветку клёна к двум своим спутницам, принялась поочерёдно их кормить.

– Батюшки! – Глаза девочки загорелись. – Так это твои детки! Вот почему тебя долго не было…

Она с умилением наблюдала, как крылатая мамаша потчует своих птенцов, которые время от времени пищали и широко раскрывали свои клювы для кормления…

– Может, позовёшь их ко мне в гости? – через некоторое время спросила Валя “кареглазку”. Но та в ответ прыгнула девочке на ладонь и о чём-то защебетала.

– Ну, как хочешь… – Валя поднесла пташку к своим губам и осторожно чмокнула её в хохолок. Та удивлённо заморгала пуговками глаз. А когда она прыгнула на подоконник, Валя помахала ей рукой:

– Завтра прилетайте опять втроём, я вас угощу вашим любимым блюдом…

“Кареглазка” ещё раз чирикнула и вспорхнула. Две крохотные птички пустились за ней…

Весь вечер Валя волновалась. Дело в том, что осенью мама заклеивает окна; и девочка понимала, что вскоре она не сможет впускать птаху в комнату. И это до следующей весны – почти полгода! Валя боялась одного: в этом случае “кареглазка” может решить, что её больше не хотят здесь видеть, и уже никогда не прилетит… А девочка так привязалась к ней. Их дружба – чистая, искренняя, как говорят – “без задних мыслей”, была для Вали бесценным сокровищем, и она не хотела его терять. А потому необходимо было познакомить её “подругу” с мамой и попросить её не заклеивать правую створку окна в её, Валиной, комнате, чтобы на некоторое время пускать “кареглазку” в комнату – отогреться от зимней стужи и покушать. И девочка решилась.

– Мама, я тебе завтра покажу сюрприз…

– Приятный? – удивлённо посмотрела на неё мать.

– Увидишь… Только купи мне, пожалуйста, утром подсолнечных семечек…

– Хорошо… – улыбнувшись, мама поцеловала дочку в макушку…

Наутро Валя сразу села за уроки – решила сделать их к маминому приходу из магазина, чтобы целиком сосредоточиться на главном событии сегодняшнего дня – познакомить её с “кареглазкой”… И когда она уже заканчивала упражнение по русскому языку, неожиданно с улицы раздалось знакомое щебетание.

“Сегодня что-то рано, – подумала девочка, – и мамы ещё нет, кто же меня поднесёт со стулом к окну? ”

Чириканье повторилось.

Валя повернула голову, чтобы поприветствовать свою “подругу”. А дальше для девочки всё происходило, словно во сне…

Она внезапно увидела, как с балкона пятого этажа кирпичного дома, расположенного напротив, в сторону клёна из пневматической винтовки целится подросток… Слышится сухой щелчок… Пух на тельце “кареглазки” взбивается; и она, вспорхнув, застревает между ветками клёна вниз головой, беспомощно хлопая крылышками…

Мальчишка скрывается за балконной дверью… А Валя широко раскрытыми глазами смотрит в окно… Беззвучно шевелит губами… Наконец, подтягивается на руках… всё сильнее… тяжело дышит… и, морщась от боли, медленно переставляет вперёд одну ногу… затем другую… Руками хватается за стол, потом за спинку кровати и, задыхаясь, вновь изо всех сил подтягивается на руках, приближаясь к окну…“Нет… нет…” – шепчет она в полузабытьи…А затем видит, как резкий порыв ветра сдувает трепыхающееся тельце “кареглазки”; и оно падает вниз, увлекая за собой пожелтевшую листву.

– Помогите!.. Кто-нибудь!.. – наконец вырвалось у Вали.

И в этот момент в квартиру вошла мать.

Услышав крик, она кинулась в комнату дочери.

– Валя! Что такое?! – И застыла на месте. – Господи, как это у тебя получилось?

– За что он её, мама?! – Валя зарыдала. – У неё же детишки остались!..

Но мать уже ничего не слышала:

– Доченька, ты смогла!.. Ты всё-таки смогла, родная!.. – Она бросилась к ней и принялась её неистово обнимать и целовать.

– Мама!.. Мамочка!.. не унималась Валя.

– Теперь ты поправишься… обязательно поправишься!.. – По щекам у мамы тоже потекли слёзы. – И всё у тебя будет хорошо, как у других ребят!.. Вот это сюрприз!.. Милая моя… Милая…

В открытую настежь дверь вошла Нина Сергеевна.

– Что стряслось?! – Она даже схватилась за сердце. – Почему плачем?!

– Это мы от радости! – улыбнулась, всхлипывая, мама. – Тётя Нина, наша Валечка пошла!..

Соседка всплеснула руками и, подойдя к ним, обняла их обеих.

А Валя была не в состоянии больше вымолвить ни слова. Задыхаясь, она рыдала; и казалось, остановить её уже ничто не могло...

Синюшница

— Опять она, - недовольно покачала головой кондуктор, увидев вошедшую в заднюю дверь троллейбуса пьяную, с синяками и ссадинами на лице женщину, одетую в помятую коричневую юбку и дырявую в нескольких местах кофту. – Ты меня, Райка, достала!

- Люся… мила… - та приложила ладонь к груди, - в последний раз, честное слово.

- Ты вчера то же самое говорила. Давай или плати, или выметайся, - и она направилась к вошедшей.

Та отпрянула.

- Ну, ради Бога, Люсенька, ни гроша… а на вокзал вот так нужно, - сморщившись, она провела ребром ладони по горлу.

- Бутылки собирать на опохмелку? Контролер войдет – шкуру с меня сдерет!

- Помилосердствуй, дорогая, больше не сяду, вот те крест! – И, перекрестившись, Раиса с таким отчаянием в глазах посмотрела на кондуктора, что та лишь махнула рукой.

- Век за тебя молиться буду, - женщина буквально рухнула на свободное место. Затем положила на колени свою потертую сумку и принялась в ней копаться.

Некоторые из пассажиров, войдя в троллейбус, хотели было сесть рядом с Раисой, но, присмотревшись, проходили дальше в салон. Та провожала их с ухмылкой…

А когда рядом с ней появились трое ребят, у каждого из которых в руке было по бутылке ''Клинского'', она привстала:

- Мальчики, миленькие, - глаза ее блеснули, - угостите пивком. Так страдаю! – И она сделала свой излюбленный жест – приложила к груди ладонь.

Те взглянули на нее и заулыбались:

- Синюшница…

- Ну, пожалуйста, оставьте хоть глоточек, - Раиса скорчила жалобную гримасу. И вдруг встрепенулась: - А я вам спляшу, хотите?

Она выскочила на заднюю площадку и, взвизгнув, пустилась вприсядку. Повалилась на ступеньки, снова поднялась и внезапно запела заливистым голосом:

- Во саду ли, в огороде

бегала милиция.

Задирайте, девки, юбки:

будет репетиция!..

Парни громко рассмеялись. Один из них захлопал в ладоши, а другой изловчился и прицепил сзади к воротнику ее кофты пустую пачку из-под сигарет. Женщина свистела, улюлюкала и время от времени вставляла в частушки крепкое словцо.

- Ну-ка сядь на место; иначе вылетишь отсюда, как пробка! – крикнула кондуктор.

Та, тяжело дыша, подняла кверху ладони – мол, заканчиваю.

Ребята, продолжая улыбаться, направились к выходу; и один из них со словами ''Майя Плисецкая'' сунул Раисе в руку бутылку с остатками пива.

- Мне б годков десять скинуть, - бросила она им вдогонку, - я бы вам не такое сбацала!..

И присосалась к бутылке, словно младенец к соске… Затем вытерла ладонью губы и, шатаясь, медленно побрела по салону, окидывая взглядом пассажиров.

Подсела к мужчине в темно-сером костюме с галстуком.

- Вы не одолжите мне червончик? Ради Христа, очень нужно… - и, увидев, с каким отвращением тот взглянул на нее, пролепетала: - ну, хоть сигареткой угостите…

Мужчина отвернулся, процедив сквозь зубы:

- И это женщина… Ни стыда, ни совести…

- А? – не расслышала Раиса. И, глубоко вздохнув, проговорила: - Я ведь тоже такой могла быть, интеллигентной, - махнув рукой, она прыснула со смеху… Затем успокоилась и продолжила: - Учительшей готовилась стать в начальных классах, детишек любила до ужаса! Порой до полуночи за учебниками сидела – к сессии в нашем Пединституте готовилась. Мама иногда как крикнет: '' Гаси свет, мне завтра на работу к семи утра!'' Мы с ней тогда в коммуналке жили, ох и бе-едно! Она лаборантшей была в ''Красном Кресте'', в анализах копалась. Бывало, одни сухари с ней грызли да сладкой водичкой запивали… А тут я с Эрвином познакомилась – это племянник нашего декана, его родители еще при Брежневе на Запад сбежали… Так мама знаете как загорелась: ''Давай охмури его, - говорит, - может, он тебя в свою Норвегию вытащит!''

И точно. С полгода мы с ним по кино да кафе потыркались, помиловались; и однажды он мне так смущенно говорит: ''Рая, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Родителям уже написал, они согласны нас с тобой принять…''

У меня от этих его слов аж дыхание перехватило. Да и не мудрено – из нашей нищеты вырваться. А уж за такого парня выйти – умного, непьющего – было верхом мечты любой девчонки!

Стала летать к Эрвину на свидания как на крыльях… Но однажды чую – на соленое меня потянуло… Бегом в женскую консультацию. И верно – ''залетела''! Обрадовалась! Даже начала вязать для малыша носочки, погремушку купила… А когда Эрвину об этом сказала, он так и взбесился: ''Ты что, - говорит мне, - с ума спятила? Нам с тобой еще нужно выучиться, получить хорошую работу… Да и просто пожить в свое удовольствие, мы ведь не старики!.. В конце концов я просто морально не готов именно сейчас стать отцом…''

Долго уговаривал ''прервать беременность''; даже намекал, что уедет к себе один. Это меня и доконало – испугалась упустить свое счастье.

Раиса вздохнула.

- Хотела найти врача у нас, - она стала нервно теребить сумку, - а Эрвин говорит: ''Не смей. Здесь одни кустари, весь живот тебе изрежут. Приедем к нам – все сделаем по-человечески…''

Ну, а пока свадьба, оформление загранпаспортов, переезд – я в их клинику уже на шестом месяце пришла. Вот с таким пузом, представляете? – Она показала руками. – Пришлось ''малое кесарево'' делать… Но зато вычистили аккуратно, без осложнений прошло. Одно слово – заграница!

И жизнь вроде бы как конфетка началась. Эрвин меня колечками да сережками задарил, платьев и костюмов накупил без счета; все к своим знакомым в гости водил, на смотрины, – я ведь в юности красавицей была! Все ахали, глядя на мои пухлые щечки и алые губки… А меня такая тоска взяла – хоть волком вой!

Однажды вечером заглянула в маленький шкафчик на кухне – а там несколько бутылок стоит. Взяла одну, со светло-коричневой жидкостью; на этикетке написано по-ихнему: ''Виски''. Откупорила, понюхала – фу-у, клопами воняет! Нос пальцами зажала и глотнула. Потеплело внутри, и вроде бы веселее на душе стало… Наутро опять… А после и пошло-поехало: французский коньяк, итальянский ром… Эрвин сначала меня ругал, после бить начал… И в конце концов дал мне пинком под зад – катись, мол, ''колбаской'', откуда явилась. Все вы, русские, говорит, – беспробудные алкаши…

Она надолго задумалась - видимо, вспоминая прошлое…

На конечной остановке мужчина в сером костюме встал. Раиса посторонилась; затем попыталась ему еще что-то сказать, но тот поспешил к выходу.

- Люсь, - обратилась она к кондуктору. Но та, перебирая бумаги в кабине водителя и что-то в них записывая, отмахнулась от нее, как от назойливой мухи…

И тут к ''синюшнице'' подошел неизвестно откуда взявшийся грязный щенок и несколько раз лизнул ее руку, свисавшую с сиденья.

Раиса вздрогнула и, улыбнувшись, погладила того по головке… Потом с грустью сказала:

- Знаешь, лохматый, я опять не смогу, грех ведь, - и из ее глаз потекли слезы, - почти каждый день сюда приезжаю… подхожу к березке на берегу Клязьмы (там такая тишина и благодать!), и все бестолку… Но с ней, - она показала щенку торчавший из сумки конец веревки, - намного легче. Когда знаешь наверняка, что в любой момент можешь накинуть ее на шею и… А иначе невмоготу, дружок, поверь. Иначе опять, уже в какой раз, вижу чистую, в кафеле, ''операционную'', улыбающихся медсестер… и ее… как мне говорили, ''бездушную массу'', которую очистили от плаценты и которая… внезапно запищала, словно цыпленок, и… потянула ко мне свои крохотные ручонки… - Раиса беззвучно заревела. – А мужик в белом халате сдавил ее горлышко… блестящими щипцами… Хруст был такой, что даже врачи сморщились!… - Она наспех вытерла глаза рукавом кофты и зашмыгала носом. – Со мной в палате одна баба лежала, Карина. Так она, сказывали, каждый год ''облегчалась'', ее уже вся больница знала. И ничего, после этих процедур веселая была. ''Мое, - говорит, - нутро, что хочу с ним, то и делаю''… Даже статистику вела – сколько пацанов в ''утиль'' отправила, а сколько девок… А я так и не узнала, кто у меня был, - сынок или доченька…

Она высморкалась, несколько минут сидела молча… Наконец, встала, взяла свою сумку и пустую бутылку из-под ''Клинского''.

- Пошли, доходяга, поищем чего поесть, - и направилась к выходу.

Щенок, виляя хвостиком, побежал за ней…

Ленка-пенка

- Лена! – послышался мужской голос.

Женщина, стоявшая у перил лестницы, вздрогнула, повернула голову и метрах в пяти от себя увидела лохматого мужчину с небритым морщинистым лицом. На нём были шапка с оттопыренным ухом, потрёпанный бушлат, ватные брюки и кирзовые сапоги. Слегка прищурившись, мужик смотрел в её сторону.

Женщина оглянулась – видимо, не поняв, к кому тот обратился.

- А, новоиспечённый глава района, - из дверей здания вышел полный мужчина в дублёнке и норковой шапке. – Поздравляю.

- Спасибо, Анатолий Егорович, - поспешно ответила женщина.

- Ну что ж, мы очень надеемся на Ваши незаурядные организаторские способности, о которых весьма наслышаны… - тот загадочно улыбнулся, открывая дверцу “Джипа”.

- Постараюсь Вас не подвести…

Машина тронулась, и женщина помахала Анатолию Егоровичу рукой.

- Неужели ты? – несмотря на мороз, лохмач снял со своей головы шапку и принялся мять её в руках.

Женщина опять посмотрела на него.

- А я гляжу и глазам не верю… - мужчина буквально сиял от радости. – Надо же, думаю, она самая… “Ленка-пенка, кривая коленка”… А ты мне всегда в ответ: “Пашка-барашка”… - Он откинул ладонью назад свои кудри.

- Это Вы мне? – её лицо выразило удивление.

- Сколько же мы с тобой... почитай два годика за одной партой просидели?.. Ну да, в пятом и шестом… Помнишь, как я на контрольных по алгебре косился в твою тетрадку? А ты мне ручкой по носу щёлкала: мол, сам соображай… А как ты однажды нарисовала на промокашке макаку, а я ей фломастером свиной пятачок пристроил. - Он прыснул со смеху. – И мы с тобой давай хохотать, прямо на уроке! Училка нас обоих за дверь и выставила…

- Послушайте…

- А помнишь, как я полез в соседский огород тебе за “белым наливом”? – Он сделал два шага вперёд. - Забрался на самую макушку яблони… И тут - хозяин. “А ну, слезай! – кричит мне. – Щас я тебя по заднице отхлестаю!” И прут сорвал. Я сразу в рёв: “Дяденька, простите, больше не буду!..” И вдруг ты берёшь булыжник и ка-ак запустишь им через калитку в старика! Он аж остолбенел…“Ну, я щас милицию позову!” – пальцем погрозил и - бегом… Уж не знаю, пугнуть нас хотел или взаправду… А как скрылся, я сразу прыг с ветки, ноги в руки и через забор. Даже про твои яблоки забыл, которые под дерево набросал. Весь день со страху дрожал, ты меня у себя дома горячим чаем отпаивала. И всё успокаивала…

Женщина покосилась в сторону и заметила, как стоявшие у входа несколько чиновников с любопытством поглядывают то на неё, то на мужика в бушлате.

- Гражданин, здесь городская администрация, а не… - она не договорила.

- Уж про наше купание на Песчаном Озере молчу, - он махнул рукой и растянул губы в улыбке. – Не забыла, как я тебя плавать учил? Тащил на глубину; а ты в спасательном круге орала, как резаная!..

- Вот что, мужчина… - женщина вспыхнула…

- Лен, а помнишь нашего Тимку? – Тот будто не слышал её слов. – Ну, ёжика… Мы его за котельной, на пустыре нашли… Он там под кустиком в норке жил… Сперва нас пугался, а после привык… Услышит, бывало, как мы с тобой его кличем, выскочит из своего домика и давай мокрым носиком в наши ладони тыкаться – мол, чего вы мне на этот раз вкусненького принесли?.. Голо-одный был… Когда ты в другой район переехала, я один к нему ходил: “Вот, - говорю ему, - покинула нас наша Ленка-пенка; остались мы с тобой, братишка, вдвоём”… Ничего-о… Баранки мои уплетал за обе щёки… - Он глубоко вздохнул. - Так ты, стало быть, теперь зде-есь… - окинул взглядом здание. – А я на колхозном рынке… Ящики таскаю… с помидорами там, с мандаринами… Под вечер хлебца дают, копчёной рыбки… на чекушечку, не без этого… Мне хватает…

Он громко чихнул. Из его ноздри свесилась сопля, которую он тут же вытер ладонью.

С покрасневшими щеками женщина метнулась было к дверям здания; но тут же повернулась и быстро зашагала в сторону белой “девятки”, стоявшей неподалёку.

- Елена Борисовна! – крикнул ей вослед вышедший из дверей здания мужчина с папкой в руке. – Вы просили распечатку!

Но та даже не обернулась.

- А я тебя искал… - говорил лохмач уже ей вдогонку. – Ещё со школы… и после армии тоже… Всё бродил по городу, а вечерами смотрел в окна – вдруг ты где мелькнёшь?.. Я так тебе рад!..Она быстро села в машину и повернула ключ. Раздался гул мотора.Глянула в боковое зеркало: мужик со щетиной медленно шёл в её сторону и, продолжая комкать в руках шапку, что-то говорил. Женщина нажала на педаль, и “девятка” рванула с места…

Молитва

Задернув штору, баба Варя чиркнула спичкой и зажгла лампадку. И когда иконы осветились слабым мерцающим огнем, она опустилась на колени, перекрестилась и, утерев кончиком платка покатившуюся по щеке слезу, горячо заговорила:

- Пресвятая Богородица, прости меня, грешную и недостойную рабу Божию. Крепко виновата я перед сыном моим Митей. – Она всхлипнула. – Что ж я, проклятая, наделала? Почти полночь, а его все нет. Чую, случилось неладное, а пойти искать его, как прежде, не могу: ноги у старой не ходят…

Вздохнув, Варвара Алексеевна помолчала, собираясь с мыслями. Затем взглянула на детскую фотографию сына, висевшую на стене, - белобрысого мальчика со светлыми глазами – и вся ее жизнь пронеслась перед ней в одно мгновение. Она потупила взгляд и продолжила:

- Как мужа моего, Егора, инфаркт скосил – и это в тридцать два годика! – я чуть сама не преставилась - так одиноко мне стало!.. Люди потом говорили: как чумная была, ходила – будто во сне… И только когда могилку землей засыпали и собрались ехать поминать покойничка, меня словно током ударило: вдова! Помню, повалилась наземь и забилась в истерике. Все аж из автобуса повыскакивали – и ко мне. А я никого не видела, кроме моего Егорушки, так и стоял перед глазами – улыбающийся, с румянцем на щеках – как тогда, на свадьбе… И вдруг чувствую: кто-то моих волос коснулся. Оборачиваюсь - Митенька, сынок (ему в то время восьмой годик шел): личико бледное, губки дрожат.

- Мама, - говорит, - не убивайся… Я тебе помогать стану, все у нас будет хорошо…

А я прижала его к себе и продолжаю выть, как ненормальная…

Митя и вправду мне помощником стал: и посуду мыл, и пол подметал – все из моих рук веник выхватывал: мол, я сам…

Однажды я так простыла, что недели две провалялась в постели. Так Митя первые дни, когда мне было особенно худо, даже в школу не ходил – все возле меня сидел, температуру мерил и поил горячим чаем с малиновым вареньем… Иногда среди ночи вижу: подходит, наклоняется ко мне – видимо, проверяет, не померла ли… Позже я поняла, что только Митенька меня из тоски по мужу и вывел…

А таким любопытным был! Однажды увидел, как я перекрестилась перед образами, и загорелся: к чему это я делаю, кто на иконах изображен? Я его тогда мало-помалу к вере и приучила: ''Отче наш…'' он наизусть выучил, по великим праздникам со мной в храм ходил… Помню, как только в первый раз молитвенное пение услышал, так и просиял:

- Красиво как поют, - говорит.

А в огороде, где он помогал мне грядки копать, мы однажды увидали, как на старое гнездо воробьи сели. Попрыгали по нему и улетели - видать, не понравилось оно им. Да и впрямь – ветки высохли, будто солома стали – того и гляди на землю попадают… И тогда Митя смастерил скворечник и приколотил его к яблоне, а старое гнездо убрал. И глядь – через несколько дней та же воробьиная парочка (самца мы запомнили по необычному пятнышку на груди – в виде звездочки) свой новый домик и облюбовала… А вскоре и птенцами обзавелась – желторотыми, крикливыми… Митя воробьям хлеба или каши на дощечке под деревом оставлял, и иногда даже масла - от своего завтрака. Я его ругала: мол, оголодаешь - сил не хватит в школе учиться; а он только улыбнется – и на следующее утро опять бежит к своим пострелятам – угощать их чем-нибудь вкусненьким…

Однажды к скворечнику подлетела огромная ворона – видать, услыхала писк птенцов и решила ими полакомиться: я подобное в других местах не раз видела… Так воробей-папаша как наскочит на нее! Драка была - только пух летел! Митя из окна увидел – даже рот разинул. И сразу бросился воробьям на помощь… Если б не он, не сдобровать нашим питомцам… А черногрудого мы тогда за храбрость ''Смельчаком'' прозвали…

Здесь же, возле этой яблони, мы с сыном часто сидели теплыми летними вечерами на скамеечке и смотрели на малиновый закат… А однажды размечтались, как Митя выучится, станет хорошо зарабатывать; и тогда мы отремонтируем наш старый дом, доделаем сарай, который еще Егор начал строить, посадим много-много яблонь и вишен, и почти на каждой из них будет скворечник: пусть пернатые живут в них, растят птенчиков и поют свои песни…

- А тебе, мама, - Митя говорит, - я куплю новые туфли – смотри, эти уже каши просят…

Я прижала его голову к своей груди, и так легко у меня стало на душе…

Варвара Алексеевна вздохнула:

- С чего же все началось, дай Бог памяти… Кажется, однажды, где-то в седьмом классе, он явился слегка хмельной от своего школьного товарища – мол, поднесли у того на дне рождения. Народу, говорит, собралось много и отказаться было неприлично… В другой раз отмечали с классом в ресторане Новый год, погуляли тогда на славу… Нет, Митя по-прежнему был трудолюбив, ласков; но, я заметила, порой стал надо мной насмехаться – над теми же изношенными туфлями, а чаще всего - когда я молилась.

- Тебе, мам, от этого разве становится слаще? – приговаривал.

А уж когда вырос, особенно после армии, и пошло-поехало: стал курить, пить самогон, спирт…

Как-то утром, когда его тошнило после очередной попойки, говорю ему:

- Не смей больше…

Он только рукой махнул:

- Ты, мать, чем ругать меня, лучше бы опохмелила…

И к вечеру опять навеселе пришел.

- Неужели не надоело? – спрашиваю. – Как только эта гадость тебе в глотку лезет?

- Ты что, - отвечает, - кайф такой, будто в облаках летаешь… Нет, без выпивки можно с тоски подохнуть…

А вскоре тех дружков своих, у которых по вечерам кутил, начал к себе приводить. Налакаются – и давай каждый свой норов показывать, как это обычно у пьяниц бывает: мол, ты меня уважаешь? И тут же такая матерщина слышится, хоть уши затыкай…А Митя из армии пришел крепкий, мускулистый. Да еще на той яблоне, где скворечник висел, каждый день подтягивался – ''мышцы качал''… Так когда напьется, его словно подмывает своей силушкой похвастаться. Снимет рубаху – передо мной или своими товарищами - напыжится, руки в локтях согнет:

- Смотри!..

Бывало, ребята, если где драка приключится, за ним бегут: ''Выручай…'' А он и рад тому… Когда же мордобоя долго нет - своим накостыляет. По любому поводу, лишь бы похвалиться…

А я торговала на базаре помидорами да смородиной. И однажды из-за сильного дождя вернулась домой раньше обычного. Глядь, а Митька на диване с полуголой девкой милуется. Та меня заметила да как завизжит! А он в одних трусах ко мне подскочил и хвать меня за плащ:

- Давай, мать, бегом отсюда!

Выставил меня под ливень да дверь на крючок закрыл… Впустил только часа через полтора, когда от него молодуха вышла…

Чего я только ни делала, чтоб он не пил: и плакала перед ним, и отвары трав в чай подливала; и даже, грешным делом, к бабке водичку носила заговаривать – все бестолку. Будто кто его к этой водке приворожил!

- Может, - говорю ему однажды, - тебе жениться? Обзаведешься детишками, появится к жизни

интерес…

Он только ухмыльнулся:

- Чтоб на жену ишачить, как отец на тебя? Думаешь, отчего он подох?

- Что ты такое говоришь, - ответила я, ушла в свою комнату и весь день проплакала…

Сразу после демобилизации хотел было в техникум поступать (ведь когда-то в школе ''хорошистом'' был): да только полистает минут десять какой-нибудь учебник и швырнет его в угол – мол, неинтересно… Пошел работать на завод, а там дружки-приятели еще хлеще: после каждой получки по целой неделе бывал с ними в запое… Вижу иногда в окно: уже поутру ходят-бродят по улице с бледными, опухшими мордами - ''стреляют'' у прохожих на опохмелку…

А вскоре его за систематические прогулы из-за пьянок с работы уволили, да по плохой статье, поэтому больше никуда не брали. Вот мы с ним на мою мизерную зарплату медсестры и жили. Со временем пришлось устроиться по совместительству уборщицей, туалеты мыть…

Стала замечать, что он иные свои вещи по дешевке ''загоняет'', да еще у меня втихомолку денежки потаскивает – и ведь отыщет их, куда бы ни спрятала… А теперь у меня, беспомощной, почти всю пенсию отбирать начал – нагло, без всякого стыда.

В четверг отдала ему последнюю мелочь на молоко (у меня язва открылась; вызвала врача, и тот посоветовал кушать молочное), так Митька вместо этого чекушку приволок. А мне говорит:

- Завтра пойду арбузы у грузин разгружать, обещали хорошо заплатить; так что потерпишь денек, зато поноса не будет, - и лыбится…

А вечером следующего дня его, пьяного в стельку, приволокли домой два мужика, которых он прежде в наш дом приводил. Видать, отмечали грузинскую получку. Плюхнули его на диван:

- Принимай, мать, - смеются, - из рук в руки.

Гляжу – он весь в грязи, куртка рваная… Сунулась в нее – денег ни гроша…

А поутру вскочил – и ко мне:

- По карманам шарила?!

- Там, - говорю, - ничего не было…

- Ты что, старая, - орет, - совсем оборзела?! – и бух мне кулачищем по лицу. Я аж к окну отлетела – думала, тут же Богу душу отдам. А он не отстает, поднял меня и опять:

- Говори, тварь, куда деньги спрятала?!

Руки у него трясутся.

- Дружки твои, - отвечаю, - тебя вчера притащили…

- Кто?!

А у меня из разбитой губы кровь хлещет; хотела было носовой платок достать, да Митька как тряхнет:

- Скажешь или нет?! Убью!

- Один высокий такой, - еле бормочу ему, задыхаясь, - другой в бушлате…

- Колян, что ли?!

Меня отшвырнул – и на кухню. Выскочил оттуда с ножом.

- Митя! – я за сердце схватилась. – Ради Бога, не ходи!..

Да куда там, ногой дверь пихнул и вон из дома…

Варвара Алексеевна заплакала:

- Никогда себе не прощу, что о мужиках ему сказала; пускай бы он меня до смерти забил, лишь бы никуда не бегал…Она взяла в руки икону Казанской Божией Матери и уткнулась в нее лицом:- Владычица моя, Царица Небесная, спаси и сохрани моего Митеньку, избавь его от беды, пусть он вернется домой… Я его умою, обниму и скажу ему: “Милый мой сынок! Ради Христа, не пей больше, не губи себя; вспомни, как мы жили с тобой прежде, как вечерами сидели у яблоньки и любовались заходящим солнышком… Мы вскопаем с тобой грядки, посадим картошку, лучок – и как-нибудь проживем. Ты построишь новый скворечник: старый совсем прогнил, и в нем уже давно никто не живет; и, быть может, к нам снова прилетит наш ''Смельчак'' с подругой, и они выведут птенцов. Мы накормим их пшенной кашей, станем слушать их заливистые песни… И поверь, Митенька, нашему с тобой счастью не будет конца”…

Найда

1

Его уже начинало тошнить от запаха болотной тины, которому, казалось, не будет конца, когда послышался гул подъехавшей машины, шорох чьих-то шагов и он почувствовал нежное прикосновение человеческих рук… Вскоре ''Жигуленок'', в который его поместили, въехал в открытые ржавые ворота и остановился перед широкой асфальтовой площадкой рядом с небольшой избушкой. Щенка положили на мягкий бушлат и поставили перед ним миску с супом… Наевшись, он поднял мордочку и принялся осматривать собравшихся вокруг него людей. - Ну и доходяга, - глядя на выступающие по бокам кутенка ребры, улыбнулся щетинистый мужик. - Займись им, Михалыч, - сказал ему солидный толстяк в пиджаке с галстуком, - будет у нас сторожем: смотри, какие у него умные глаза! - Есть же сволочи – выбросили в овраг, словно тряпку, - нагнувшись к бедолаге, погладила его по шерстке секретарь Нина. - Как назовем мальца, Юрий Сергеевич? – спросил сторож. – Раз мы его нашли, может, пусть и будет – ''Найденыш''? - Михалыч, ты слепой? – усмехнулась Нина, - это же девка. - Значит, ''Найда'', - поставил точку шеф. Как бы в знак согласия с присвоенной ему кличкой щенок игриво завилял хвостиком…

2

Однако длительное пребывание в холодной мартовской воде не прошло для него даром: сначала малыш просто чихал; а в один прекрасный день, так и не притронувшись к еде, улегся под столом в сторожке и жалобно заскулил… Михалыч потрогал его лоб и укутал кутенка в сухое полотенце… Заглянувший к сторожу в обед Юрий Сергеевич вынул из своего кошелька несколько сотенных купюр и, позвав своего водителя, велел ему немедленно привезти к ним ветеринара, услуги которого, а также стоимость лекарств тоже оплатил из собственных средств… А Нина каждое утро перед тем, как идти в контору, стала поить кутенка из ложечки отваром каких-то трав, приговаривая: - Давай, маленький, за маму… а это за папу… Бухгалтера, экономисты, водители несли щенку кто что мог – теплого молока в термосе, меда, куриного бульона… Так, всем миром, Найду и выходили…

3

Она стала любимицей всех сотрудников фирмы. Уже с утра, едва начинались первые погрузочные работы, Найда поочередно подбегала к каждому рабочему и, восторженно повизгивая, пыталась лизнуть его в ладонь; а если допрыгивала, то и в подбородок. На что почти всегда получала в ответ ласковое слово и улыбку. А поздоровавшись со всеми, мчалась в избушку к Михалычу, завтракала, и у них начиналась дрессировка. Найда росла умной и почти сразу усваивала все команды. Своим собачьим чутьем она уловила, что в ее обязанность входит охрана территории базы от посторонних лиц и повиновение своему хозяину, сторожу, к которому она очень привязалась. Тот в своей любимице тоже не чаял души, принося ей из дома дополнительно к ее рациону несколько кусочков говядины, а иногда небольшую баночку сметаны – для укрепления, как он говорил, ''костной ткани и зубов''. - Балуешь ее, Михалыч, - упрекнул как-то охранника Юрий Сергеевич, - сторожевой пес должен быть голодный и злой. Подошел, повалил Найду на спину и начал тормошить ее пузо, чтобы разозлить. Сообразив, что именно от нее хотят, та обнажила клыки и зарычала. - Совсем другое дело, - удовлетворенно сказал Юрий Сергеевич. А секретарь Нина, сопровождавшая своего шефа в деловых поездках, тайно от него положила в ладонь Михалычу шоколадную конфетку. - Для малыша, - шепнула она сторожу на ухо. Они оба знали, как их питомец обожает сладкое…

4

А еще Найде нравилось, когда несколько рабочих, приятелей Михалыча, собирались в его сторожке после смены, чтобы отметить какое-нибудь событие. В это время на столе всегда появлялась сковородка с аппетитно пахнущей на ней жареной картошкой со свининой, копченые куриные окорочка и прочая вкуснятина… После застолья мужики кормили Найду, ласково трепали ее за загривок; а когда затягивали заунывную песню, Найде так хотелось хоть немного поскулить! Но после того, как однажды за подобную попытку ее хлестнули по заднице веником, желание петь у нее пропало навсегда… Ближе к вечеру компания принималась наотмашь колотить по столу костяшками домино, и Найда, не терпевшая шума и запаха табачного дыма, выходила из сторожки и растягивалась на травке под ветвистым кленом, наслаждаясь тишиной и прохладой.

5

За лето она стала большой и сильной. После утренней прогулки Найду сажали на ремешок у ворот; а на ночь отвязывали, и она имела возможность как следует размяться, совершая рывки и носясь, как угорелая, между складскими сооружениями взад-вперед. Больше всего Найда любила дни, когда Михалыч брал ее с собой на рыбалку: недалеко от их фирмы, расположенной почти на выезде из города, в сосновом лесу, находилось озеро с чистой прозрачной водой. Вот где для собаки было настоящее раздолье! Вдоволь накупавшись, она бросалась по крутому зеленому холму вверх – навстречу солнцу и облакам; и уже на его вершине, отряхнувшись от влаги, принималась заливисто лаять в даль полей, откуда ее голос возвращался к ней раскатистым эхом, приносившим Найде невыразимый восторг и ощущение того, что все вокруг – эти поля, леса, облака, люди – создано для счастья!.. А однажды она заметила у старой сосны утку. Повинуясь охотничьему азарту, тут же бросилась за добычей; однако увидев, что у птицы сломано крыло и, пытаясь взлететь, та лишь беспомощно трепыхается, - остановилась, медленно подошла и, лизнув ее в макушку, побежала прочь: какое-то доселе неведомое Найде нежное чувство одолело ее инстинкт…

6

Это случилось глубокой сентябрьской ночью. Дул порывистый ветер и моросил мелкий дождь. Найда прохаживалась вдоль прогнившего дощатого забора, принюхиваясь: что-то ее беспокоило… И точно, где-то вблизи ворот базы послышался подозрительный шорох и затем крик Михалыча! Найда тут же кинулась к сторожке… на ходу толкнула передними лапами слегка приоткрытую дверь и влетела вовнутрь. Злоумышленник в это время уже замахнулся молотком на Михалыча. Еще миг, и он разбил бы ему голову! Мгновенно оценив ситуацию, Найда в прыжке вцепилась незнакомцу зубами в кисть. Тот закричал и, выронив молоток, повалился на спину. В это время сторож поднялся, прижал непрошенного гостя коленкой к полу и ремешком связал ему руки; после чего позвонил ''02''… Наутро грабителя с забинтованной рукой после допроса сотрудники милиции посадили в ''УАЗик'', а перед отъездом старший лейтенант подошел к руководителю фирмы и предложил ему за Найду довольно крупную сумму... Почуяв неладное, та отошла от них и села рядом с Михалычем, который в знак благодарности почесал ее за ухом. - Вот и весь ответ, - развел руками перед милиционером Юрий Сергеевич, - уж извините… К вечеру этого дня у Найды разболелось брюхо от обильного угощения…

7

Как-то Найду чуть не увел облезлый кобель из расположенных неподалеку дачных участков. Каждый вечер, подойдя к воротам, он начинал вилять хвостом и страстно повизгивать… А когда Найду отвязывали, она сразу подбегала к кобелю; и, обнюхав друг друга, они скрывались в чаще берез и сосен… Один раз после этого Михалыч, так и не докричавшись Найды, пошел искать ее в лес… А когда, безуспешно проплутав там больше часа, уже затемно, вернулся назад, она лежала возле своей конуры, облизывая лапы. Ну что ты, милая, - сторож наклонился к собаке и обнял ее, - хочешь уйти от нас с этим доходягой? А подумала, как мне без тебя будет плохо? Словно поняв, о чем речь, Найда опустила голову, время от времени исподлобья поглядывая на Михалыча. Видимо, борьба в ее душе между инстинктом и преданностью хозяину происходила серьёзная. В результате чего со временем бегать к кобелю она прекратила; и вскоре тот у их ворот появляться перестал. Однако ''залететь'' от него она все же успела…

8

Когда выпал первый снег, Найда заметила, что на территории базы стало меньше, чем обычно, машин. Нагруженные фургоны выезжали за ворота, а те из них, что возвращались назад, были пустые. Все реже появлялись Юрий Сергеевич и Нина, да и Михалыч стал гулять с собакой как-то непродолжительно и в спешке. А когда Найда подходила к рабочим, те, занятые своими делами, уже не обращали на нее никакого внимания; а иные даже отмахивались от Найды, как от назойливой мухи… И вот однажды вечером, когда за открытыми настежь воротами скрылся последний самосвал и все смолкло, Найда удивленно обвела взглядом опустевшие складские сооружения и, улегшись в своей конуре впервые без прогулки с Михалычем, заснула…

9

С тех пор каждое утро она просыпалась в надежде, что кто-нибудь из своих войдет на территорию базы или въедет, как всегда, громыхая колесами и попыхивая черным дымом, грузовик – и все будет как прежде. Но вокруг было пустынное снежное поле… А когда однажды на забор села огромная черная ворона, осмотрелась и, будто испугавшись мертвой тишины, громко каркнула, взмахнула крыльями и улетела прочь, - Найда впервые в своей жизни затосковала. Но несмотря ни на что у нее даже в мыслях не было покинуть базу. Найда помнила обращенные к ней улыбки работающих здесь людей и осознавала свой долг перед ними – охранять вверенную ей территорию, что бы ни случилось. А одолевавшие ее чувства голода и тоски - что ж: раз это необходимо, можно и потерпеть...

10

На шестой день своего одиночества Найда так ослабла, что еле смогла обойти вокруг территорию базы. Погрызла давно опостылевшую ей кость и, еще раз посмотрев, не появился ли кто у ворот, улеглась возле конуры. И вдруг поняла, что в ее жизни произошло нечто серьезное, грозящее ей гибелью… А когда она почувствовала, как в ее животе ворочаются голодные щенята, она заскулила от страха за своих малышей…

11

На следующее утро возле сторожки остановилась ''Тойота''. Найда вскочила. Нина осталась в машине, а Юрий Сергеевич с Михалычем вышли. - С ума сойти, все сидит, - пробурчал шеф и, отвернувшись, кивнул сторожу: - Давай… - Не смогу… - тот опустил голову, - она еще и с пузом… - Не с собой же в офис ее брать! Чтоб она нам всех клиентов распугала? Ты теперь начальник охраны, солидные бабки получаешь, вот и отрабатывай их! Тот быстро вскинул ружье и выстрелил. - Тьфу, - посмотрев в сторону собаки, выругался Юрий Сергеевич, - говорил же, в башку целься! Давай еще! - Не надоело? – выглянула из ''Тойоты'' Нина. – Их генеральный ждет, а они дурью маются! - В машину! – скомандовал шеф…

Найда не почувствовала боли, ей было не до нее; она ощутила запах, который не забудет до конца своих дней, - тот самый, что шел от нежных и ласковых рук, бережно вытаскивающих ее, еще крохотного щенка, из болотной трясины… Они все же приехали за ней, они не оставили ее с детенышами одну; она знала, что иного не могло и быть, иначе все в ее жизни автоматически теряло смысл и значение… Найда собралась с последними силами и, оставляя на снегу густой кровавый след, скуля от переполнявшего ее счастья, поползла к людям…

Незваный гость (событие середины 90-х)

Звонок был настолько неожиданным, что все четверо, как один, вздрогнули.

- Наверное, опять соседка за дрожжами, - Наталья, хозяйка квартиры, пошла открывать дверь. А Славик предложил:

- Ну, поскольку тост уже сказан, поехали…

Чокнувшись бокалами, они выпили и потянулись к тарелке с блинами.

- Ребята, вы не поверите своим глазам, - сказала вошедшая в комнату Наталья в сопровождении молодого человека, одетого в серый костюм и держащего в руках солидный букет цветов и пакет. – Узнаёте?

- Провалиться мне на этом месте, - прищурившись, промолвил Гена. – Если не ошибаюсь… - Он замялся.

- Не ошибаешься, физорг, - гость отдал цветы хозяйке и, вынув из пакета бутылку шампанского, принялся её откупоривать.

- Ну, чего уставились? Неужели Стасик так изменился? – Наталья наполнила вазу водой и поставила в неё букет.

Гена ударил себя ладонью по лбу:

- Наконец-то… А я чуть мозги себе сломал. Вижу, лицо знакомое, а вспомнить не могу… Давай к столу.

Шампанское вспенилось в бокалах.

- Другое дело, - сказал Стас, - а то лакаете бормотуху…

- Портвешок, как и положено малоимущим, - парировал Гена.

- Костюмчик на тебе не от “Версаче“? – не скрывая своего восхищения, проговорила молодая женщина в экстравагантном платье, похожем на цыганское.

- Ты, Варька, всё такая же, - заметил гость. – Любишь оценивать…

- Хлебом её не корми, - поправив очки, высказался худенький паренёк в потёртом вельветовом пиджаке.

- А ты, Славик, по-прежнему, как спичка, - улыбнулся Стас, - наверное, как и раньше, много занимаешься... Я, честно говоря, и предположить не мог, что ты учитель начальных классов; думал, уже профессор…

- Кислых щей… - усмехнулся тот, кивнув головой.

Присутствующие заулыбались.

- Что ж так? – исподлобья взглянул на него Стас.

- А не научился лизать начальству задницу, - резко ответил тот.

- Зря, - уверенно сказал гость. – Без этого сейчас нельзя.

Он вынул из пакета коробку конфет и, открыв её, поставил на стол:

- К чаю…

- Птичье молоко! – взвизгнула Варвара. – Я уже забыла их вкус.

Стас первым взял конфету:

- Оно и понятно: на полторы тысячи особо не разгуляешься…

Варвара удивлённо на него взглянула, а слегка захмелевший Славик усмехнулся:

- Ты не фээсбэшник?

- Э-э, протянул Стас, - власть – а значит, и информация – сейчас не у них, а у кого это… - он почесал пальцы друг о дружку.

- Бабки?.. Ясно.

- А у тебя их много? – блеснула глазами Варвара. – А как в личном плане? Жена, дети?..

- Уже имеешь виды? – Стас мельком на неё взглянул.

- Я девушка свободная, - она потянулась к торту. – И поверь, ещё в соку…

- Ну хватит, Варька, - Наталья поставила бокал на стол. - Слушать тошно.

- Почему, - снисходительно улыбнулся Стас, - она говорит о вещах естественных.

- О жеребячьих… - Наталья отошла к окну.

- Ты, комсорг, неисправима, - Стас слегка зарумянился. – Видно, жизнь тебя ничему не научила.

- Жизнь всегда чему-то учит… - допив содержимое своего бокала, ответил Вячеслав.

- К сожалению, - вздохнул Стас, - не все из этой науки делают верные выводы…

- Ты, видать, сделал, - парировала Наталья.

- Обязательно, как и положено “homo sapiens”. И точкой отсчёта в этом моём обучении я безусловно считаю ту незабываемую дату, в память о которой вы ежегодно собираетесь в этой коморке, - день рождения команды “Н“.

- Ещё помнишь? – усмехнулся Славик.

- Кстати, “учебный сектор“, - обратился к нему Стас, - кажется, именно ты и предложил назвать ваш отряд “Неотложкой“… За вас, братаны, - он поднял бокал, - за ваше правое дело!

Выпил, поморщился и сунул в рот очередную конфету.

- Кроме шуток, вы это здорово тогда придумали – отыскивать одиноких стариков и малоимущих, варить им кашку, чистить за ними унитазы и бегать в аптеку за валидолом. Помнится, даже в “Комсомолке“ о вас написали. Название статейки было уж очень громкое. Не забыли? “Тимуровцы восьмидесятых“… Красота!

- Насколько я понимаю своими неучёными мозгами, ты иронизируешь, - Гена взял бутылку шампанского, повертел её в руках и поставил на прежнее место.

- Ну что ты, физорг, - жуя конфету, Стас облокотился о спинку стула, - с удовольствием вспоминаю те дни, особенно когда вы сцапали меня… - он повёл рукой, изображая ловлю, и сжал кулак, - как стая котов ма-аленькую мышку. И прямо с поличным!

- Если мне не изменяет память, с банкой варенья, - сказал Славик.

- Мне тогда ужасно захотелось сладенького… - Стас сделал младенческое выражение лица. – До умопомрачения!.. Всегда, перечитывая Гайдара, завидовал “Плохишу“, коему всучили “бочку варенья и корзину печенья”. Представлял: сидит этакий карапуз с солидным брюшком и мажет… мажет… то-олстый слой клубничного варенья на сдобное печенье с кремом… М-м! – Он зажмурился. - У меня даже слюнки текли, как у собаки Павлова…

- Ну, с тех пор, - хрустнув пальцами, проговорил Геннадий, - ты, наверное, свою самую заветную мечту осуществил.

- Почти, - Стас вытер платком губы. – Не хватает, - он кашлянул в ладонь, - одного небольшого штришка. А именно… как бы это поумнее сказать… жаль, котелок мой варит не так круто, как у нашего “учебного сектора”, - он кивнул на Славика. – Не хватает осознания того, что, поглощая эту корзину печенья и бочку варенья, я делаю не какую-то гнусность, о чём мне постоянно талдычили в школе – в том числе и здесь сидящие, – а совершаю нормальный акт, свойственный человеческой природе…

- Ого! – Славик скривил губы в усмешке. – Ты определённо делаешь успехи в формулировке своих мыслей. Учитывая твою школьную “успеваемость”.

- Ну, с тех пор много воды утекло… Хотя довольно лестно слышать это именно от тебя, - Стас сделал серьёзное выражение лица, - учитывая и твою “успеваемость”… А по существу?

- По существу ничего нового не скажу…

- Что, после школы никакого прогресса?

- Зато у тебя, - подошла к столу Наталья, - прогресс налицо. Щёчки-то прямо лоснятся…

- Насчёт лоска, это ты зря, - махнул рукой Стас, - он совсем не здесь…

- На Канарах?

- Зачем так далеко… В Подмосковье, Питере… Кое-что в Европе… Куда мне больше? Но дело не в этом. Сами же иронизируете, а меня в этом упрекаете. Давайте уж как положено интеллигентным людям – без личных оскорблений, только о фактах…

- Прямо как в милиции, - усмехнулась Варвара.

- Бывала там?

- Только однажды и больше не хочу…

- А я не раз…

- Не сомневаюсь, - ответила Наталья. – Такими экземплярами органы интересуются в первую очередь. К сожалению, на сегодняшний день не так серьёзно, как хотелось бы…

- А вот здесь, комсорг, ты ошиблась… Не они мной, а я ими интересовался. Они у меня все тут, - он потряс кулаком, - с потрохами. Откуда бы я узнал о каждом из присутствующих почти все подробности – в том числе и о ваших ежегодных сходках в этот знаменательный для вас день… Кстати, сколько прошло после первого собрания? Лет четырнадцать?.. или больше?.. Помните, как у вас тогда горели глаза? Это по поводу скончавшейся старушки, которую соседи обнаружили, когда на лестничной площадке уже засмердило. “Пожилые люди умирают в одиночестве и беспомощности, - кричали вы, - оставленные нерадивыми родственниками! Неужели нам не стыдно?!” Ну, и так далее… Столько было выступающих! В том числе и ты, Варька. А в конце своей пламенной речи, помнится, ты выложила свои гроши – на гробик для умершей бабули. Половина собрания аж прослезилась!

- Сорок семь копеек, - кивнула она, вспоминая.

- Не жалко было? Тем более, покойнице было до лампочки, где лежать.

Та махнула рукой.

- А Генка, - продолжил Стас, - починил тогда покосившуюся дверь старухиной квартиры. В которую после въехала её племянница с хахалем, не сказав своему юному благодетелю даже спасибо.

- Ну и что?

- Ничего… - Стас усмехнулся… - А сколько потом было вскопанных грядок, посаженной картошки, натасканных вёдер воды. Престарелой бабе Шуре, - он стал загибать на руке пальцы, - парализованному Александру Петровичу, многодетной Ирине Сергеевне… Ну и так далее… Я всё прикидывал, когда у меня заноет спина.

- Много ли ты вскопал грядок и натаскал воды? – посмотрел на него Славик. – Всё отлёживался, на чердаке или в сарае… А бывало, и дома на диванчике…

- Вот именно, - подтвердила Наталья. – То у него “изжога”, то “насморк”.

- Каждый человек имеет право защищаться любыми доступными ему средствами, - поднял голову Стас.

- Да нужен ты нам был, - отозвался Гена, - как собаке пятая нога. И без тебя нормально управлялись.

- Нужен, физорг, ох, как нужен, - Стас хлопнул его по плечу. – Иначе на ваше судилище вы не вели бы меня под конвоем!

- Извини, дорогой, - подалась вперёд Наталья, - Но если ты за эти годы ничего не понял, то объясню: тебя никто не упрекал за нежелание помочь людям. Но красть у них никому не позволено.

- И ты извини, дорогая, - Стас сделал ударение на последнем слове. – Я тоже не упрекаю вас в тогдашнем насилии по отношению ко мне. И не только в смысле “конвоя”. Не смейся. В честь чего я обязан был тратить свои драгоценные здоровье и время на участие в ваших мероприятиях, если у меня к тому не было никакого желания, если я имел совершенно иные планы на жизнь? И не надо мне компостировать мозги насчёт “добровольности”, - он махнул в сторону Натальи рукой. – Попробуй откажись без уважительной причины взять в руки лопату, вмиг станешь в родной школе изгоем. И такую характеристику получишь, что после вовек не отмоешься. Но главное, вам нужна была “галочка” об успехах – как в количестве вскопанных грядок, так и в выявлении разного рода “отщепенцев” и “антисоветчиков”, - чтобы стать “впереди планеты всей”, чтоб вас заметили наверху. И я со старухиным вареньем оказался для этой цели как нельзя кстати. А уж потом вы мне и мои “прогулы” припомнили – чтобы я, так сказать, дотянул до морального облика “Плохиша”. Однако за это я на вас не в обиде, честное слово. В конце концов, сам виноват: надо быть хитрее и изворотливее. В этом смысле я вам даже глубоко признателен за науку, которая мне в дальнейшем ох как пригодилась... Повторяю: дело не в этом. А в том, что вы все, как один, пригвоздили меня тогда унизительной ложью – что мой поступок, мол, противоречит… ну, вспоминайте, это же было и, наверное, по сей день остаётся вашим коньком… Что мой поступок противоречит самой природе человека! Что я просто… как бы сказать… недоразвит… неполноценен… А все вокруг абсолютно нормальны… Вам, конечно, было глубоко наплевать, что я тогда до самого окончания школы сгорал со стыда… если помните, на том собрании присутствовала молоденькая корреспондентша, и потому вскоре почти во всей местной периодике на меня появилась карикатура, подобная той, что была в вашей стенгазете, - в виде обезьяны с моим лицом, прижимающей к груди банку варенья… после чего все - и знакомые, и соседи – на меня пальцами показывали и ржали надо мной, как лошади!.. Ну что ж, этим вы лишний раз мне тогда доказали непреложную истину: сильный пожирает слабого не только в дикой природе… причём без жалости и снисхождения… И главное, я тогда обиделся не столько на образ макаки, коим вы меня наградили. Может, это вам покажется странным, но уже на вашем судилище – стоя, по сути, перед всей школой и вашим комсомольским президиумом, - он обвёл присутствующих взглядом, - я прекрасно понимал, что вы правы. Целиком и полностью! Вот только убили вы меня тогда тем, что обезьяной, по вашему мнению, оказался я один! Хотя уже все вокруг понимали, что всё происходящее в тот день в актовом зале – шоу до мозга костей! Впрочем, теперь мне его мотив предельно ясен: рядом с макакой легче друг другу казаться людьми…

- Положим, с карикатурой мы тогда переборщили, - снова хрустнул пальцами Геннадий. – Однако, Стасик, это ничего не меняет. Не надо, например, меня равнять с тобой. Помню, у той же бабы Шуры на столе всегда стояло блюдечко с гречишным мёдом; и мне, пацану, порой очень хотелось зачерпнуть из него ложечкой. Но я всегда считал воровство самым постыдным делом. И суть не только в прошлом. Те “златые горы”, кои ты, по твоим словам, имеешь сейчас, честным трудом не нажить…

- Я смотрю, братан (если уж перейти на твой лексикон), - обратился к гостю Славик, - ты явился сюда, чтобы перед нами выпендриться. Но поверь, вернуть себе человеческий облик с помощью туго набитого баксами кошелька или властных высот невозможно в принципе. Для этого нужно нечто иное – тебе, видимо, недоступное. И потому ты зря стараешься здесь…

- Да не хочу я ничего возвращать, - перебил его Стас. – Вы так ничего и не поняли. У меня всегда был облик, свойственный людям согласно их естеству. Я хочу совершенно иного. И в этом смысле твои, Славик, туго набитый кошелёк и властные высоты мне помогали всегда. А уж зря я здесь стараюсь или нет, мы сейчас увидим. Я как раз за тем и пришёл.

С этими словами он быстро вынул из бокового кармана пиджака сотовый телефон и набрал номер:

- “Лоб”, давай…

Буквально через несколько секунд послышался щелчок замка во входной двери, и в комнате появились два высоких и коренастых молодых человека в чёрной униформе и тёмных очках. Один из них встал у двери, другой возле окна.

- Это кто? – подалась вперёд Наталья. – Как они сюда вошли?

- Ключи можно подобрать от всего на свете, - спокойно ответил Стас. – А молодцов моих попрошу не раздражать: они порой бывают зубасты, как аллигаторы.

Охранники осклабились.

- Ты что задумал? – презрительно посмотрела на Стаса Наталья.

- То, что делал всегда, - разумеется, в свободное от работы время. Показывал людишкам, что они являют собой на самом деле. А вот средство для этого сегодня я избрал самое приятное в жизни – занятие любовью. Сейчас на виду у всех присутствующих эти былинные богатыри создадут с нашей красавицей комсоргом эротическое трио…

- А ты не придурок? – вспыхнула Наталья.

- Знаешь, Стас, - подошёл к нему Славик, - похоже, тот урок ты действительно не усвоил. Извини за плохое гостеприимство, но тебе со своими холуями лучше удалиться.

- И ты, “учебный сектор”, тоже не обессудь…

Он едва заметно кивнул головой; и один из “атлетов” в прыжке нанёс Вячеславу такой удар ноги в лицо, что тот отлетел к противоположному окну. При этом его очки ударились о стену и разбились.

Наталья вскрикнула и подбежала к Славику, а Геннадий вскочил со стула:

- Положим, со мной им придётся попотеть. Если ты помнишь…

- Я помню всё до мелочей, физорг. И не только твои мускулы, но особенно насмешки надо мной, когда я висел на перекладине, не в силах подтянуться, - по твоим словам, болтаясь, как сосиска. Ну, да не в этом дело. Поверь, нам ничего не стоит тебя, скажем, пристрелить. Однако я ведь обещал вам другое. А потому не то, что гадости тебе не сделаю, но напротив – щедро тебя награжу. За то, что ты в своё время оказал мне, глупышу, неоценимую услугу – помог понять глубинный смысл и значение физической силы… “Лоб”!

Охранник сбегал в коридор и вернулся в комнату с пластмассовым ящиком. Быстро его распаковал и пододвинул Геннадию.

Тот побледнел:

- Это чё, водяра?

- Причём, чистейшая. В отличие от твоего “Крепыша”, который выворачивает наружу все кишки. Здесь ровно двадцать пузырей. В машине у подъезда ещё полтора десятка таких ящиков и столько же коробок мирового закусона – ветчина, салями и прочее. Всё в вакуумных упаковках, так что можно обойтись без холодильника, коего у тебя нет. – Он усмехнулся. – Водитель доставит всё это тебе на дом, а ребята выгрузят и складируют, где скажешь. Усвоил?.. Я же знаю, что у тебя каждое утро “трясучка”, что не портвешок и лимонад этот кислый, - он кивнул на бутылку шампанского, - тебе нужны. Причём, постоянно… Ну, чего стоишь, как истукан!

Стас откупорил одну из бутылок, налил из неё в стакан и подал Геннадию:

- Пей! Ведь вижу - плохо тебе. Хлебнёшь – человеком станешь! Ну!

Он быстро поднёс стакан к его губам, при этом водка плеснула Геннадию на рубаху.

- Мне всё это вышвырнуть с балкона?! – Стас повысил голос. – Считаю до трёх!

Геннадий выхватил из его руки стакан, одним махом его осушил и опустил голову.

- Теперь чтобы духу твоего здесь не было! Живо! – скомандовал Стас, толкнув его в грудь.

Геннадий что-то пробурчал в сторону Натальи и, пошатнувшись, поковылял к выходу. Один из охранников взял ящик с водкой и последовал за ним… Вскоре вернулся и встал на прежнее место.

Стас подошёл к окну и наклонился к стонущему на полу Вячеславу:

- Больно? – Он сделал страдальческую гримасу на лице. – Ай-яй-яй… Так ведь драться – не задачки по алгебре решать… К тому же, я вернул тебе долг: ты, наверное, забыл, как однажды перед контрольной “настучал” нашей Эльвире Семёновне, что у меня в кармане брюк шпаргалка А, борец за справедливость?.. Ну да кто старое помянет… Вставай, - он похлопал его щеке, - до свадьбы заживёт.

Наталья дала Славику платок, и тот приложил его к окровавленной губе.

- Ступай с миром, братан, - Стас отошёл к столу.

Вячеслав не шелохнулся.

- Или хочешь продолжения? Учти, вторая серия будет уже не комедией, а фильмом ужасов.

При этих словах охранник шевельнулся, и Славик вздрогнул.

- Ну что ты, “Лоб”, пропусти мальчика: он всё понял.

Тот посторонился; и, держась за губу, Вячеслав поспешно удалился…

- А ты, красавица, - Стас обратился к Варваре, - вероятно, тоже собираешься грудью встать на защиту своей закадычной подруги. Тогда занимай оборону.

- Предлагаешь мне, слабой женщине, драться с бугаями? – Она ухмыльнулась. – Был бы у меня такой “крутой” муженёк!..

- Да разве я не знаю, что ты умница…

- Вот что, Стас, - подала голос Наталья, - Мне осточертело тебя слушать. Я не боюсь ни тебя, ни твоих “отморозков”. И даже если ты меня здесь изуродуешь, не перестану повторять, что ты – обыкновенная сволочь, коих, к великому сожалению, на земле пруд пруди…

- Да что ты, комсорг, - развёл руками Стас, - какой мне резон калечить то, что я хочу одарить лаской? К тому же до тебя, видно, так и не дошло, что мне не прелести твои нужны, - поверь, такого добра, и даже более высокого качества, у меня, как ты выразилась, пруд пруди… Я жду от тебя иного: добровольного и осознанного признания себя точно такой же обезьяной, какой вы меня когда-то изобразили в школьной стенгазете.

При этих словах он вынул из бокового кармана пиджака увесистую пачку долларов и положил её на стол.

- Тут десять кусков “зелёных”. Выполнишь работу – они твои.

Наталья посмотрела на деньги, затем перевела взгляд на Стаса:

- Ты, сердечный, даже не подозреваешь, насколько серьёзно болен… - И уже раздражённо: - Была бы у меня мужская сила, я б засунула тебе эти бумажки сам знаешь куда…

- Ну что ж, красавица, - Стас обратился к Варваре. – Раз у твоей подруги ничего не получается, придётся ей помочь.

- Что? – та не отрывала своего взгляда от пачки долларов на столе.

- Разденешь её – деньги твои. И я не шучу.

У Варвары затряслись руки.

- Кстати, это твоё старушечье платье, - усмехнулся Стас, - не от бабы ли Шуры тебе досталось? В качестве вознаграждения за вскопанные грядки!

- Но… я не смогу… она не дастся…

- Варя, ты с ума сошла? – посмотрела на неё Наталья.

- Разве я сказал, что это будет легко? – Стас подошёл к Варваре. – Однако согласись: стоимость услуги должна соответствовать её трудоёмкости… Правда, если эта работа тебе не под силу, то я отдам десять кусков… вон хотя бы “Лбу”. Он всё сделает вмиг…

Варвара резко развернулась и кинулась к Наталье. Вцепившись в её волосы, она повалила свою подругу на пол и с силой рванула на ней платье.

- Браво! – захлопал в ладоши Стас.

- Опомнись, дурочка! – Наталья упёрлась ладонью в подбородок Варвары и, резко метнувшись в сторону, сбросила её с себя.

Обе поднялись на ноги, тяжело дыша.

- Тебе не стыдно? – поправляя платье, прохрипела Наталья.

- А тебе… не совестно за эту заплесневелую кислятину, - Варвара кивнула на тарелку с блинами. – Сама подыхаешь, и хочешь меня за собой утащить. Я жить хочу – понимаешь, жить! Пусть не так, - она кивнула на Стаса, - но хотя бы жрать досыта… нормально одеваться, чтоб мужикам нравиться… ребёночка заиметь, коего я не рожаю только потому, что не смогу его прокормить!.. Живём мы, дорогуша, один раз; и ставить на своей единственной жизни крест я не собираюсь!..

- У нас мало времени, - показал на часы Стас.

Варвара кинулась на подругу и поцарапала ей лицо

- Эй, красавица, - крикнул Стас, - ты мне не испорти товар!

- Ничего, подкрасишь-подмажешь…

Борьба возобновилась с новой силой.

Наталья не поддавалась. Тогда Варвара наотмашь ударила её по щеке. И когда та, застонав, пошатнулась, разорвала на ней платье по шву. Однако, едва принялась за колготки, Наталья вцепилась в ворот свитера своей подруги и с силой отбросила её в сторону. Тут же схватила со стола кухонный нож:

- Подойдёшь – распорю тебе брюхо… и баксы не помогут!..

Варвара отступила; огляделась по сторонам и, взяв в руки табуретку, швырнула её в Наталью. Та увернулась, и табуретка грохнулась о стол. Пачка долларов упала на пол, и купюры разлетелись по сторонам.

Внезапно Наталья рассмеялась… Затем пнула ногой в сторону Варвары несколько банкнот:

- Бери, заработала!..

Варвара нагнулась:

- “Кукла”! – глаза её блеснули. – Ты что же, гад, делаешь!

Она кинулась с вытянутыми руками на Стаса. Однако охранник подставил ногу, и Варвара распласталась возле батареи.

- Что я делаю? – невозмутимо ответил Стас. – Возвращаю долги. А заодно и память. Рассказать твоей закадычной подруге, кто первым тогда “застукал“ меня с банкой варенья?

Он повернулся к Наталье:

- Не вы с пацанами, когда я пытался перелезть через забор. А гораздо раньше, в тамбуре, она. – Он кивнул на Варвару. - Отлей, говорит, мне в кружку, тогда скажу, что бабка сама нас угостила… Ну, я и поделился с ней сладеньким… А после, как идиот, надеялся, что она меня “отмажет”, до самого судилища… - Стас подошёл к Варваре: - Не захотела плыть против течения? Чистоплюйка! Мотай отсюда! – И он направился к Наталье.

Варвара резко вскинула голову:

- Дай хоть немного… ведь у тебя их – куры не клюют… Ну, пожалуйста… Мы же с тобой в седьмом за одной партой сидели…

- Кому сказал, бегом из квартиры, пока мои хлопцы из тебя котлету не сделали! “Лоб”, проводи её.

Охранник схватил Варвару за локоть и волоком потащил к выходу… Затем вернулся на исходное место и скрестил руки.

Зазвонил телефон. Наталья взяла трубку.

- Да… я… Что?!. Она с ума спятила?!. Кровь остановили?.. Слава Богу… Ты от неё пока не уходи, ладно?.. Катя нормально?.. Хорошо, я после перезвоню…

Она положила трубку и опустилась на стул.

- Проблемы? – поинтересовался Стас.

Наталья не ответила. С минуту длилось молчание…

- Прикольно я с “куклой”, да? Только учти, баксы у меня есть и настоящие…

Наталья сидела на стуле и смотрела перед собой.

- Конечно, ты можешь остаться с гордо поднятой головой, как Зоя Космодемьянская, - Стас усмехнулся, - однако согласись, что твои друзья оказались самыми что ни на есть нормальными макаками. Просто в своё время они не поняли, что играть в добродетель при сытом желудке и поддержке сильных мира сего не составляет никакого труда. Но едва это перестаёт приносить капитал – финансовый, политический, моральный – какой угодно, всё моментально возвращается на круги своя.

Он прошёлся по комнате взад-вперёд и остановился возле Натальи:

- Ведь твоё бычье упрямство, кроме пустого желудка и ежедневных поисков работы тебе ничего в жизни не принесёт. На что ты надеешься? Объясни мне; может, я и впрямь чего-то не понимаю…

- Наконец-то, - Наталья обернулась и с усмешкой посмотрела на Стаса. – Осознание своей тупости – уже признак умственного выздоровления… Во-первых, ты подумал своей пустой башкой, - она постучала себе кулаком по лбу, - что мне не было никакого резона унижаться при своих! За кого бы тогда они меня сочли? За “перевёртыша”? “Двурушника”?.. А теперь я в их глазах останусь комсоргом с большой буквы, не сломленной ничем – в отличие от них самих! А это будет послаще твоего тортика, - она кивнула на стол.

- …Так-так… понима-аю… - протянул Стас. – Похоже, я действительно не просёк ситуацию.

- …И во-вторых, - она приблизилась к нему вплотную, - таких пачек должно быть три! В противном случае можешь брать меня силой, если тебе это нужно…

- Лихо! – развёл руками Стас.

- Не нравится? А ведь только что хвалился своей “крутизной!”

- Да что ты, бабок у меня хватает… - Он задумчиво посмотрел в пол… Затем поднял глаза и улыбнулся:

- Однако раз уж мы вступили с тобой в совершенно иные… так сказать, деловые отношения… то и мне придётся утроить цену – иначе, согласись, услуги будут неравнозначны. Всё происходящее мы запишем на видео, и кассету я оставлю себе.

Наталья побледнела:

- Хочешь показать её ребятам? Паскудный же ты человек…

- Извини, дорогая, но такие гонорары не платят даже порнозвёздам. Однако если желаешь, могу обойтись без видео, за прежнюю сумму.

- Чёрт с тобой, снимай своё кино…

- Другой разговор… Только придётся малость обождать, я же не таскаю с собой столько баксов. Сейчас позвоню, и денежки доставят, как говорится, прямо в номер…

- За идиотку меня держишь?

- Не понял…

- Всё ты понял и прекрасно знаешь, как такие дела делаются. После “сеанса” один из твоих “отморозков” даст мне по зубам, как Славику, а ты положишь баксы себе в карман…

С этими словами она вынула из шкафа сберкнижку с паспортом и бросила их на стол перед Стасом.

- Молоде-ец, - опять удивлённо протянул тот. – Знаешь, мы бы составили с тобой прекрасную пару… Выходит, я и в тебе не ошибся… Нет, после твоих слов я подлинно считаю себя познавшим людей намного лучше самого Фрейда.

Он взял со стола её документы, отошёл к окну и, вынув из бокового кармана пиджака телефон, набрал номер. Затем принялся что-то диктовать и записывать в блокнот… Минут через десять вырвал из него листок и отдал его вместе с паспортом и сберкнижкой Наталье.

- Можешь позвонить в банк и справиться, что теперь ты владелица тридцати тысяч долларов. В сберкнижку можешь внести эту сумму когда захочешь… Ну, а теперь я рассчитываю на твоё “купеческое” слово.

- Грош цена твоему благородству; ты просто не выпустишь меня отсюда живьём, если не получишь своё.

…Некоторое время спустя Наталья положила трубку телефона на место и, убрав документы в шкаф, зашторила окна:

- Сколько у нас времени?

- Ровно сорок минут, - Стас кивнул охраннику. Тот вышел из квартиры, а вернулся уже с мужчиной, в руках которого была видеокамера. Стас включил магнитофон и откинулся на спинку дивана, положив ногу на ногу…

… Когда “сеанс” окончился, он стащил с кровати одеяло и бросил его на обнажённую Наталью, свернувшуюся у стены калачиком и закрывшую лицо руками:

- Сходи в душ: прёт от тебя, как от бардельной девки… Счастливо отметить гонорар.

И в сопровождении охранников Стас покинул квартиру…

- Что,“Лоб”, получил удовольствие? – спросил он уже в машине.

- Ну…

- Баранки гну… Дай-ка мне ключ. Нужно черкануть ей свой телефончик: вдруг мадам захочет выкупить кассету? Всё ж двадцать кусков!

- Ну, копию-то мы себе оставим? На память, - и он громко расхохотался.

- Обязательно, - вздохнул Стас…

Он поднялся на третий этаж и открыл дверь. Всё так же играла музыка. Стас заглянул в комнату.

Наталья в порванном платье и с растрёпанными волосами, всхлипывая, набирала номер телефона.

“Случайно, не в “ментовку“, - пронеслось у Стаса в голове. – Она что, дура?“

- Николай, - сказала в трубку Наталья, - это я. Как Нина Ивановна?... Ясно. Теперь слушай меня внимательно. Передай ей прямо сейчас…

“Стучит, паскуда…” – У Стаса бешено заколотилось сердце.

-… что завтра мы повезём её дочь в центральную клинику к профессору Сазонову. Деньги на операцию у меня есть, и ещё на многое хватит… Какая разница, откуда?.. Главное, скажи ей, чтоб она и в мыслях больше не держала резать себе вены, иначе её упекут в психушку! Ради Бога, спрячь от неё все ножи и вилки!.. А Катеньке обязательно передай, чтобы она больше не плакала; что завтра тётя Наташа принесёт ей шоколадку с орешками и мы поедем с ней к доктору, который её обязательно вылечит. Запомнил?.. Молодец… Сам-то, наверное, голодный. Замори там чем-нибудь червячка, а завтра я тебя накормлю как следует… Всё, до утра…

Она бросила трубку и, подбежав к умывальнику, открыла кран. Её вырвало…

Затем, утерев ладонью губы, она подошла к кровати, повалилась на неё и, уткнув лицо в подушку, по-собачьи заскулила…

А Стас стоял в прихожей как вкопанный…

Письмо

Здравствуй, Катя! Ты, наверное, удивишься, прочитав обратный адрес на конверте: прошло столько лет! Когда весной я узнала, что у меня рак, операцию делать было поздно. Чем я только ни лечилась: и уколами, и облучением… Больше месяца пролежала в лучшей клинике у профессоров… А недели две назад лечащий врач явно намекнул: финита ля комедия! Знаешь, как я психанула! Пачкой долларов перед его носом трясу и кричу: ''Этого мало? Сколько нужно?!'' Думала, глупая, метастазы баксами остановить… Сейчас смешно, а тогда я места себе не находила: в голове – каша, хватаюсь за телефон звонить знакомым медикам, депутатам, прокурорам, хоть черту – с нашими-то возможностями! В свое время такие ''крутые'' дела проворачивали – дух захватывало! А тут с паршивой опухолью не справиться? Чушь! Только однажды, выйдя из ванной, как глянула на себя в зеркало, так на пол и села: кожа да кости! Приехали… После этого такая на меня апатия нашла, что не пила, не ела, лекарства в ведро повыбрасывала; целыми днями лежала на диване, в потолок уставившись… Денис, мой муж, стал заявляться домой только к утру – якобы работы невпроворот. Понятно: он мужик здоровый, со мной ему больше делать нечего. Свекровь, проходя мимо, морщится: возле меня теперь ведро, постоянно бегать в туалет сил не хватает. Сын с утра до вечера по видео боевики смотрит. ''Паша, - еле говорю ему, - сделай потише, мне плохо''. Он только дверью хлопнет… Чувствую, прозевала я его: с малолетства нужды не знал – вот и вырос невосприимчивым к чужой боли. Иногда бывшие коллеги по работе заглянут в комнату: ''Как дела? Поправляйся…'' – и к Денису, выпивать да песни петь до полуночи… А когда нужны были баксы или связи - не переставая, сюсюкались со мной, каждой прихоти внимали: шоколад, серьги, кольца появлялись, как по щучьему велению. Да я не в обиде на них, ведь сама такая. Прости нас, Катя, мы тебе тогда соврали, отвечая на твою просьбу. Конечно, деньги у нас были и никогда не переводились. И если б захотели, даже купили бы вам с супругом в Москве квартиру. И работу бы нашли, а дочек в школу бы определили. Все было в нашей власти! Только знаешь, в какую трясину нас засосало: денег – куры не клюют, а потратить лишнего нельзя: какой-нибудь тысячи долларов вовремя под рукой не окажется – конкуренты с потрохами сожрут! И тогда – прощай и трехэтажный особняк, и отдых на солнечной Мальте, и будущий университет в США для Пашки… А единожды вкусив меда, от него уже не отвыкнуть. Веришь, порой до исступления доходило: открывала гардероб, гладила очередную норковую шубку и всерьез думала: ''Я счастлива!..'' Только едва сохнуть стала – и наряды, и хрусталь, и кафель в ванной стали мне противны до тошноты… А прошлой ночью мне приснились детские глаза. Утром я долго не могла понять: откуда это и отчего у меня на душе стало тоскливо? И вдруг как обухом по голове: Танюша Морозова, Дима Кочетов… и весь класс, которому я когда-то во время институтской практики читала лермонтовского ''Мцыри''… Какие сияющие глаза были тогда у ребят; они слушали меня, затаив дыхание. Казалось, их сердца были вместе с мальчиком-монахом в ущельях Кавказа! Помнишь?

- Скажи мне, что средь этих стен могли бы дать вы мне взамен той дружбы - краткой, но живой - меж бурным сердцем и грозой!..

Вспомнив это, я была потрясена. Я поняла, Катя, что моя настоящая жизнь была среди этих ребят, когда я готовилась стать учительницей русского языка и литературы. Что, испугавшись нищенской зарплаты с полугодовой задержкой (а если совсем честно, то захотев ''молочных рек с кисельными берегами''), я изменила своему призванию. Тогда мне стало неистово жаль упущенной возможности умереть счастливо, в кругу любимых учеников и друзей, которых у меня, как выяснилось, за последние годы не было и в помине. Мне стало до боли обидно, что я осталась одна, поскольку за долгое время занятия бизнесом никому не сделала добра бескорыстно. Мне стало невыразимо страшно, когда, оказавшись лицом к лицу с Вечностью, я отчетливо увидела бессмысленность прожитого. Это не пустые слова, подружка, поверь. Человек, не испытавший угрозы для собственной жизни, слеп. Раньше я из окна своей комнаты смотрела только вниз: подметено ли крыльцо, заперт ли гараж. Теперь, когда лежу на диване, в это же окошко вижу огромный черный Космос с мерцающими звездами… Теми, что открывались нам с тобой, когда вечерами мы выходили на балкон нашей институтской общаги, чтоб преклониться перед величием Вселенной… А помнишь, как до хрипоты спорили, почему Лермонтов на дуэли не стал стрелять в своего обидчика?.. Или о том, можно ли, вопреки утверждению Льва Толстого, соединить в гармонию добро и красоту? Господи, еще все было впереди, все возможно… Кем же я стала, если оказалась равнодушна к твоей просьбе помочь с выездом из Таджикистана, видя почти каждый день по телевизору, что там происходит! Если с тобой, Катя, случилась беда, нет мне прощения… Завтра соберусь с последними силами и пойду в отделение связи, где вместе с письмом вышлю тебе перевод. Знаю, муж со свекровью съедят меня заживо, но мне теперь все равно. Боюсь только, почта до тебя не дойдет: в Душанбе опять неспокойно… А если тебе с семьей все же удалось за эти годы оттуда выбраться, то для меня это стало бы единственным утешением в жизни. И все же, Катенька, в какие бы передряги судьба тебя ни бросала, если в минуту отчаяния ты решишь оставить педагогику, помни: никакие деньги не заменят тебе счастья от осознания того, что в чьем-то сердце навеки осталась частичка твоей собственной души, несущая из поколения в поколение ''разумное, доброе, вечное…'' Еще раз прости за все, и храни тебя Бог. Прощай!

Твоя Наташа.

22.07.1998

Пунькино счастье

- Иди, выбирай, - Галина Викторовна отпустила руку своего семилетнего сына, и тот принялся обходить небольшие железные клетки с котятами.

Глаза мальчика радостно засияли, ведь он ждал этой минуты целую неделю. С того самого дня, как мама обещала ему купить зверёныша. Как часто, проезжая в троллейбусе мимо колхозного рынка, Славик вглядывался туда, где продавали котят! Как мечтал он о живом пушистом комочке, который станет его настоящим другом! Ведь это было совсем не то, что его бездушный плюшевый медвежонок!

Мальчик поочерёдно обходил каждую клетку и, наклоняясь над ними, наблюдал за котятами. Некоторые из них глазели на окружающих, другие чистились, а третьи безмятежно спали – очевидно, давно привыкнув к походам на рынок.

- Вот, - говорила меж тем Галина Викторовна продавщице, - донял меня: купи да купи котёнка… Я сначала не хотела: шерсть от него, грязь. А после подумала: уж лучше пусть сын со зверёнышем возится, чем тусуется во дворе с какой-нибудь шпаной, которая через пару лет его всякому дерьму научит…

Женщина-продавец поддакивала собеседнице и нахваливала свой товар – мол, у неё все животные чистые, блохи и глисты выведены, никто никогда не приносил котят назад…

- А “персы” у Вас почём? – поинтересовалась Галина Викторовна, посмотрев на персидских котят, сидящих в корзине, устеленной мягкими тряпками.

- Которые помесь с обычными - по пятьсот… А чистокровные по тысячу двести за штуку… Разбирают очень быстро…

- Дорого, - посетовала Галина Викторовна. – Нам лучше обычного, но хорошенького…

- Таких у меня пруд пруди, - продавец кивнула головой в сторону клеток. – У кого кошки котятся, все мне тащат… Принимаю по восемьдесят рублей за штуку – на еду, содержание… Почему бы людям не помочь?.. А отдаю их за символическую плату, кто сколько даст. Совсем бесплатно, говорят, нельзя: не приживутся у новых хозяев, примета такая……

Славик обошёл больше половины котят и вдруг остановился: в углу одной из клеток, прутья которой местами были покрыты ржавчиной, он заметил маленького худенького котёнка пепельного цвета. Тот лежал, опустив головку и подогнув под себя передние лапки.

- Эй… - позвал его Славик.

Зверёныш даже не шелохнулся…

Тогда мальчик присел и тронул его пальцем.

Котёнок поднял голову и поглядел на Славика. И мальчик прочёл в его глазах глубокую грусть.

- Дрыхнешь? – растерявшись, пробормотал Славик.

Тот не отрывая взгляда смотрел на мальчика…

- Ты чего такой хиляк? – после некоторого молчания спросил Славик.

Затем подошёл к маме, запустил в её сумку руку и отломил небольшой кусочек сардельки. Вернувшись к клетке, он просунул угощение меж прутьев. Котёнок пошевелил ноздрями… ещё раз… затем поднялся на лапки и осторожно, с опаской ткнувшись носом в лакомство, взял его зубами и принялся жевать. Другие котята, почуяв вкусное, повскакали со своих мест, но им ничего не досталось…

Поев, котёнок начал облизывать свою лапку и чистить ей мордочку… Славик, улыбаясь, наблюдал за ним…

- Умылся? – спросил он котёнка через пару минут... Затем вынул из кармана брюк конфетку в шершавой обёртке и принялся водить ей по прутьям клетки… Зверёныш сначала с любопытством смотрел то на фантик, то на мальчика … А после – видимо, сообразив, что с ним желают поиграть – начал хватать обёртку своей лапкой. Мальчик двигал фантиком вверх-вниз и вправо-влево по прутьям клетки, а котёнок старался уцепить его своими коготками… Наигравшись, он присел; и едва Славик погладил зверёныша по головке, тот несколько раз лизнул его палец…

- Мам, - позвал мальчик.

А когда Галина Викторовна и женщина-продавец подошли, он с горящими от восторга глазами показал им на котёнка:

- Он меня сейчас лизнул…

- Кто, Пунька? – удивилась продавец. – Вот это номер! А ведь думала, он у меня так и останется сонной тетерей… Я его у нашего подъезда подобрала, - обратилась она к Галине Викторовне. – Гляжу как-то, сидит этот кроха под дождём, съёжился в комок и дрожит, как осиновый лист… Принесла домой… Ест он как дистрофик; пожуёт чуть-чуть, ляжет и уткнёт головку в пол… Настрадался, видать… Наверное, долго один жил, без молока материнского, поэтому таким худобушкой и стал… Из носа несколько дней текло, пришлось максидином капать… Какая кошка посильней, начнёт его донимать… Пуньке бы в тепле и уюте пожить, да с хорошими хозяевами… На авось сюда приношу, вдруг кто-нибудь возьмёт? Да куда там. Уже третью неделю никакого с ним толку… - Она махнула рукой. И дальше проговорила полушёпотом, почти на ухо Галине Викторовне – чтобы не услышал мальчик: – Чую, придётся его Лёньке отдать, соседу моему… Опять за чекушку… Он обычно стакан водки опрокинет, полное ведро воды нальёт и котёнка туда - плюх! Крышкой накроет, усядется на неё и сидит - пока, говорит, в ведре биться о крышку не перестанут… А что мне с такими делать, которые сбыта не имеют? Их знаете, сколько! Не превращать же квартиру в хлев...

Галина Викторовна поморщилась.

- Давай, выбирай… - и она слегка подтолкнула сына к другим клеткам. Мальчик постоял немного в раздумье… затем опять присел к Пуньке и протянул ему конфетку. Тот снова принялся с ней играть…

- Ну надо же, - покачала головой женщина-продавец, – прямо подружились…

- Ты что к нему пристал… – укоризненно взглянула на сына Галина Викторовна. – Гляди, сколько красивых котят вокруг – и рыженьких, и беленьких! Подвижных, пушистых, здоровых! Сдался тебе этот хилый и облезлый…

- Он будет жить со мной, - надул губы Славик.

- Спятил? – повысила голос Галина Викторовна. – Чтоб мне по ветеринарам с ним бегать да кормить его с ложечки? У меня мало забот?..

- Я… - голос Славика дрогнул, - возьму только его… - Он кивнул на Пуньку.

- И здесь собираешься скандал устроить? – Галина Викторовна побледнела. – Не хочешь выбирать, тогда я сама…

Пока она ходила с продавцом меж клеток, Славик чесал Пуньке за ушком. А тот сладко мурлыкал…

- Тебя правда кошки бьют? – спросил он. – Будешь жить у меня? Вместе гулять будем, я тебя в обиду не дам…

Зверёныш принялся тереться головой о палец Славика…

Через некоторое время Галина Викторовна подошла к сыну с сиамским котёнком на руках:

- Смотри, какая чудная мордашка… - показала она Славику.

Тот мельком взглянул на сиамского котёнка и продолжил почёсывать Пуньку. Который притих, словно что-то почуял…

- Ну, что скажешь? – спросила Галина Викторовна сына. – Сейчас зайдём в зоомагазин и купим ему миску и ошейник. Хорошо? А ты пока придумай ему кличку…

- Он мне не нужен… - пробурчал в ответ Славик.

- Что? – было видно, как Галина Викторовна теряет терпение.

- Он вон какой здоровяка, и без нас проживёт… - громче сказал мальчик.

Сунув сиамского котёнка в сумку, Галина Викторовна взяла сына за руку и быстро повела его за собой. Тот заревел.

- Не стыдно? – Галина Викторовна остановилась и наклонилась к сыну. - Ты мужик или баба?.. Больше со мной никуда не пойдёшь!

И она дёрнула сына за руку.

И тут Славик почувствовал страшный смысл слов, произнесённых женщиной-продавцом полушёпотом, но которые он всё же расслышал - “в ведро с водой”. И вдруг ощутил, что он, Славик, беззащитного Пуньку предаёт; что если сейчас не взять этого зверёныша с собой, его постигнет нечто ужасное…

Славик начал извиваться в руке матери. Сиамский котёнок выпал из её сумки и забился в кусты, где его вскоре настигла женщина-продавец... Галина Викторовна с силой шлёпнула сына по заднице, крепко сжала его ладонь в своей и почти волоком потащила его к остановке:

- Придём домой - получишь у меня ремня!..

Продолжая плакать, Славик обернулся: крохотный и невзрачный Пунька, вытянув свою шейку, напряжённо всматривался в удалявшегося от него мальчика…

Случайный попутчик

Однажды на одной из остановок вместе с садоводами в пригородный автобус втиснулся седовласый дед в потрепанной одежонке и с котомкой за плечами. Едва же автобус тронулся, старик, не успев ухватиться за поручень, падая, опрокинул стоящее рядом ведро клубники, которое с грохотом покатилось по салону.

- Разве не сволочь? – крикнул краснолицый мужчина и начал быстро подбирать свои ягоды.

- Ну и воняет от тебя, дед, - поморщился загорелый парень, рядом с которым «провинившийся» старик нагибался за просыпанной клубникой, пытаясь исправить свою оплошность. – Ты уж не суйся своими лапами, без тебя управятся.

- Какого черта бомжа вообще в автобус пустили? – вмешалась женщина с бидоном яиц. – Ему место в КПЗ.

- Милиции он сейчас как собаке пятая нога. Это раньше бродяг трудоустраивали, - отозвались с заднего сиденья.

- А на хрена ему работать, - продолжал краснолицый, - легче постоять на паперти да в кабак – песни орать… Потому и бардак в стране.

- Точно, - отозвался парень, - только когда такие без штанов останутся, сразу завопят: '' Грабь кровососов!'' Тех, кто от зари до темна вкалывает…

- Ругают Пиночета, - не унимался хозяин просыпанных ягод, - а я слышал, что прежде коммунистов он ставил к стенке проституток и тунеядцев…

- Дед, - обратился к виновнику скандала тяжело дышащий мужчина с граблями, - ты хоть раз задумывался, зачем небо коптишь. Люди имеют в жизни цель, работают… Ведь подохнешь где-нибудь в канаве, как шелудивый пес, и никто о тебе не вспомнит: поди-ка ни детям ничего не оставил, ни внукам, если они у тебя вообще есть…

Найдя общую тему для разговора, пассажиры стали рассказывать каждый о своих родных и близких: кто где устроился, сколько зарабатывает…

На следующей остановке неуклюжий старик вышел и, перейдя дорогу, направился по тропинке в сторону леса. В этот момент проходившая мимо женщина с младенцем на руках подошла к ''бомжу'' и, слегка поклонившись ему, стала о чем-то с ним говорить…

А когда, войдя в автобус, она села на свободное место и стала покачивать проснувшегося ребенка, загорелый парень спросил ее, кивнув в сторону удаляющегося от дороги старика:

- Вы его знаете?

- Как же, - кротко ответила женщина, - у нас в селе деда Никодима как святого почитают… Года три назад он продал свой дом с земельным участком и отдал деньги одной несчастной, у которой умирала от лейкемии шестилетняя дочка. Ее тут же отправили лечиться в Германию и там спасли… С тех пор Никодим странствует, молится в храмах, помогает убогим и вдовам – дрова поколоть или забор поставить… Он ласковый; поговоришь с ним – с души будто камень спадет...

Автобус загудел и двинулся дальше… А когда въехал на пригорок, пассажиры увидели вдалеке старца, стоявшего на коленях и склонившего седую голову то ли перед колыхающимися от ветра ромашками, то ли перед выглянувшим из-за облаков солнышком…

Смерть на Рождество

- Мы вот с вами иногда проходим мимо пьяниц и бомжей, - обратился к прихожанам отец Константин, - и думаем: «Грязные, вонючие… Надо же так опуститься…» А я вам расскажу историю одной женщины, Катерины.

Давно это было, ещё в конце восьмидесятых. Её брат, Николай, женился на молодой красавице Насте из соседнего посёлка и переехал к ней жить. Родились у них два сына. Правда, немного болезненные. Как говорили врачи, из-за слишком высокой чувствительности к разным обидам и несчастьям. Порой самым незначительным. Поэтому родители старались оградить своих детей от всякого рода переживаний и тревог… Николай был трудолюбивым. На работе его хвалили, даже иногда поощряли премиями. Да и по хозяйству он делал немало. Жили молодые в частном доме; и Николай сам подлатал крышу, крыльцо и соорудил небольшой сарай в огороде. Для хранения в нём инструмента и садовых принадлежностей. Очень любил природу. В выходные всё тянул свою жену на речку или в лес. Стал посещать только что восстановленную в их посёлке церквушку, хоть и редко. Но где-то на шестом году семейной жизни он стал приходить домой нетрезвым. Сначала раз в неделю, потом два. А дальше пошло-поехало. Естественно, молодая жена была недовольна. Сначала просто упрекала мужа, потом стала его мокрой тряпкой или веником хлестать. А однажды даже шваброй огрела. Николай в ответ не говорил ни слова, иногда только что-то буркнет себе под нос, скинет обувь, и, не раздеваясь, бух на диван… Так и повелось: утром встаёт – и на работу, а вечером, пьяный, на диван. Даже глаз на свою Настю не поднимал. Но зарплату, за вычетом траты на водку, отдавал супруге. Из дома ничего не выносил, как это часто бывает у алкоголиков. По выходным по-прежнему что-то делал по хозяйству. И очень любил своих детишек. То леденцов им купит, то по шоколадке. А на день рождения обычно по какой-нибудь игрушке. Правда, заходил он к ребятам только когда супруги не было дома, она запретила ему с ними общаться. - Нанюхаются твоего перегара, – кричала, –– тоже алкашами вырастут! И всякий раз мутузила его своими кулаками, когда узнавала от сыновей, что он к ним заходил… Однажды позвонила его сестре. - Приезжай, - говорит, - образумь своего братца. Может, хоть тебя послушает… Катерина приехала. В субботу. Думала, Николай будет трезвым. Однако теперь он стал выпивать и в выходные. - Коля, - теребила она его за плечо. – До чего же ты себя довёл. Какой пример сыновьям показываешь. - Не твоё дело, - лёжа на диване, буркнул тот в ответ. И отвернулся к стене… - Давай попробуем полечиться, - робко предложила она. Молчание… Так и уехала ни с чем… Стала за него молиться, к иконе «Неупиваемая Чаша» в Серпухов съездила. Только ничего не помогало. - Эта скотина уже не просыхает, - рыдала в телефон Настя. – Сил моих больше нет… А однажды, на Рождество, опять позвонила – и как обухом по голове: - Всё, - произнесла упавшим голосом, - допился… Замёрз… У сестры даже в глазах потемнело… Умер Николай в рождественскую ночь. Труп его нашли утром возле кустов. Сказали, что не дошёл до дома где-то метров пятьдесят… Настя погоревала с месяц-другой; а после к ним в хату стал наведываться Степан, бригадир лесорубов. Утешил вдову, приласкал. С детишками вроде как подружился… А весной они поженились. Степан тоже был работящим. К тому же хоть и маленьким, но начальником. И очень экономным, каждую заработанную копейку считал… Но главное – без серьёзного повода спиртного ни капли в рот не брал. Ожила Настя. Снова румянец на щеках появился. На свадьбе у подруги так плясала!.. Катерина порадовалась за неё и за своих племянников. Теперь они будут в надёжных руках. На Радоницу приехала на могилу брата. - Ну вот, Коленька, - сказала, глядя на фотографию на кресте, - у Насти и детишек всё в порядке, одеты и обуты, ты не переживай. Лежи себе смирненько. Что поделаешь, раз так получилось. Коли страсть эта тебя одолела. Боженька милостив, Он простит… Посидела, поплакала… И решила зайти в местную церковь, свечку за упокой брата поставить… А когда вышла оттуда, увидела Тамару, которая жила рядом с домом Насти. Она сидела на скамейке и перекладывала несколько просфор в пакетик… Катерина поздоровалась, села рядом. Разговорились. - У Николая были? – спросила Тамара. Катерина кивнула. - Царствие ему небесное, - перекрестилась соседка. – Хороший был человек, с душой… Если бы не эта его… - Что? – не поняла Катерина. … не замёрз бы он тогда… - Он в тот вечер опять напился, - сказала сестра, - а на улице минус тридцать было… Сказали, немного до дома не дошёл… - Да нет, - посмотрела ей в глаза Тамара, - как раз дошёл… - Как? – задрожала Катерина. - А так. И дошёл, и в дверь постучал. Только Настька вышла и как заорёт: «Мне алкаши в доме не нужны!.. Я как раз помои выносила, видела их… Он ей что-то сказать хотел; так она его отшвырнула и говорит: «Иди к своим дружкам…». Я-то, дура, подумала: ну, поругались опять, не впервой, щас помирятся… А утром у меня аж сердце из груди чуть не выскочило: Коля помер. Не дошёл, видать, до дружков своих… - Что ты такое говоришь?! – Катерина схватила её за рукав. - А то, - посмотрела на неё влажными глазами Тамара. – Если бы не их мальчики, я бы всё в милиции рассказала… Но в чём детишки-то виноваты будут, если их мамку посадят? - Не может быть…- Катерина принялась трясти соседку за рукав кофты. – Не может быть. - А почему Коля пить стал, знаешь? – У Тамары потекла по щеке слеза. – Он капли в рот не брал, пока однажды не застукал в постели свою ненаглядную со Степаном. В её день рождения. Пришёл с работы пораньше, не предупредив. С букетом. Хотел жене сюрприз сделать… Мне как-то по пьяни сказал об этом… После не раз видел, как они со Стёпкой в их сарае закрывались... «Люблю её, - сказал мне однажды Колька, - даже голос повысить на неё не могу. Не то что ударить или бросить. Да и дети больные от нервов. Пусть видят, что у папы с мамой всё хорошо». Так и нёс свой крест. Жаль, что с водкой, но как мог… Немного помолчали. - Господи, - Катерина закрыла лицо руками, - если бы я знала… если бы знала… Прости меня, Коленька… И ведь на Рождество умер… - Знаете, - посмотрела на неё Тамара. – Мне Пашка, наш участковый, сказал, что около Коли в снегу были две глубокие вмятины. От его колен. Понимаете? Он в последние свои минуты стоял на коленях… Как знать, может, просил прощения у родившегося Младенца…Из-за облака выглянуло солнышко.Катерина утёрла нос платком. - Спасибо Вам, Тамара… - Мне? За то, что я проспала Колину погибель? - И… пожалуйста, никому об этом не рассказывайте… - Знамо дело, - шмыгнула носом соседка. Катерина встала, посмотрела на позолоченный крест на куполе храма, сияющий в лучах солнца, и медленно побрела к автобусной остановке…

Чебурашка

- Командир, тут баба поранена лежить!

- У свідомості?

- Неа, у відключці.

Капитан подошёл и ударил женщину по щеке.

- Ти подивися, - сержант улыбнулся, - прочумалася.

- Зв'яжи її, щоб не брикалася.

- Зрозумів, - сержант осмотрелся и взял с вешалки ремень. Подошёл к раненой, перевернул её лицом в пол и скрутил ей руки за спиной.

- Сашко! – капитан крикнул в сторону входной двери.

В блиндаж вбежал лейтенант.

- Доглянь за дівкою, - капитан кивнул на раненую, - Перев'яжи її і зроби укол знеболюючого. А то здохне завчасно. – Посмотрел на лейтенанта. – Усёк?

Тот кивнул:

- Перевязать и обезболить.

- А главное?

- М-м… - тот замялся. – Стеречь.

- Вот именно. Государственный язык нужно знать как «Отче наш…»

- Михайло, - капитан обратился к солдату, стоявшему у двери. - Зв'яжися по рації з Гринею-Хірургом. Треба, щоб його хлопці її забрали. У неї напевно важлива інформація є, а Гриня її говорити змусить. Тільки нехай вони поспішать. Повідом їм координати.

Тот кивнул.

Повернулся к сержанту:

- Ті двоє куди побігли?

- В березняк, - ответил тот, - у напрямку Горлівки.

- Скажи бійцям, щоб все за ними, - и все трое выбежали из блиндажа.

Лейтенант подошёл к раненой, обхватил её и посадил на пол спиной к стене. Затем расстегнул ей куртку и оголил плечо. Вынул из своей походной аптечки шприц и вколол его женщине. После чего наложил на рану пластырь и принялся её забинтовывать.

Она слегка приподняла голову и поморщилась.

- Терпи, - сказал лейтенант. - Хорошо ещё, навылет прошла.

Раненая некоторое время смотрела на него сквозь упавшие на лицо волосы… Затем усмехнулась:

- Вот значит как… А я всё думаю, откуда козлятиной прёт?

- В каком смысле? – лейтенант повернулся к ней спиной и стал укладывать бинт и ампулы в аптечку.

- В прямом. Видать, у тебя на морде Милкины сопли ещё не обсохли…

Он застыл… потом резко обернулся.

- А синяк-то на заднице прошёл? – женщина улыбнулась.

Лейтенант поднял её волосы с лица.

- Ольга? – Он отпрянул. – Это ты?

- А ты, Чебурашка, слепой?

Он сел на табуретку. С минуту оба молчали. Вдалеке слышались раскаты артиллерийских ударов. Да время от времени треск пулемётных очередей…

- Чебурашка, - он усмехнулся. – Ты ещё помнишь моё прозвище.

- Я всё помню, Саша… Я когда впервые увидела твоё круглое лицо и слегка оттопыренные уши, так сразу тебя и назвала – Чебурашка. Думала, ты обидишься, а ты ничего…

- Это на Светкиной даче, что ли?

- Ага. Помнишь, она нас пригласила к себе на свой день рождения… ну, там шампанское, шашлыки и прочее… Да и вообще пожить у неё недельку…

- Да, время тогда мы провели весело.

Оба засмеялись.

- Слушай, а с чего Милка на тебя тогда наехала?

- Сам не могу понять, - он пожал плечами.- Светка попросила нас с Мариком яблоню во дворе посадить. Я подошёл к сараю, нагнулся за лопатой… И вдруг эта коза меня бац рогами под зад. Потом своей мордой в мою щёку ткнулась. Я думал, она мне сейчас ухо откусит.

- Да уж, заорал ты во всё горло. Вскочил, бросился наутёк, а она за тобой… Еле потом со Светкой её оттащили…

- Меня после этого ребята в группе подкалывали. Ну как, спрашивали, первый поцелуй?.. Да ты ещё… Пристала тогда ко мне – снимай да снимай брюки, нужно рану обработать.

- Я переживала… А ты краснел как малолетка…

- Я тебя в первый раз видел…

- Зато какой классный был вечер. Малиновый закат, тишина… А помнишь, как мы плавали с тобой в озере напергонки?

- Я ещё удивлялся, почему ты всё время выигрываешь!

- Дорогуша, я с третьего класса в бассейне тренировалась…

- Мы с тобой каждое утро в лес ходили…

- Какой там был воздух!… И туманы… туманы…

- А как ты ложных опят набрала, помнишь? Хорошо, я в грибах разбираюсь.

- Ты мне тогда такой щелбан по лбу отвесил, что у меня неделю синяк не проходил.

- Так дело-то было серьёзное, могла сама отравиться и других отравить.

- Слушай, а помнишь нашего Кроху?

- Бельчонка?

- Да, на сосне в дупле жил. Мы ему с тобой семечки и орешки оставляли…

- Он почти каждое утро нас встречал.

- Однажды у меня даже из руки кусочек хлеба взял…

- Помню… Ты тогда от восторга даже взвизгнула…

- А место наше не забыл?

- У косой берёзы?

Она кивнула.

- Однажды мы с тобой сидели там на берегу и смотрели на уплывающие вдаль облака… О чём-то без умолку болтали… Я поёжилась, и ты снял с себя ветровку и накинул её мне на плечи. А потом впервые меня чмокнул в щёку.

- Веришь, я тогда дрожал как осиновый лист.

- Да я сразу поняла, что ты был нецелованный.

- Зато ты меня так к себе прижала… Я аж обалдел…

- Во сколько же мы с тобой вернулись?

- Где-то полшестого, уже светало… Светка с Мариком почти не спали, волновались за нас. Отругали…

- После мы каждое лето туда ездили. - Она вздохнула. - Хорошая у нас была компашка. ВГИКовцы. Я со Светкой с актёрского, ты с режиссёрского, Марк – будущий сценарист. Все увлечённые, с горячими сердцами.

- А планы какие были… Ты, помнится, грезила Достоевским. Мечтала о роли Сони Мармеладовой. Удивлялась, как в этом персонаже одновременно уживаются и страдание, и жалость; и обида, и прощение. Кстати, Надежда Степановна, педагог по актёрскому мастерству, тебя хвалила. Говорила, что у тебя большое будущее. Да и ребята на твои этюды толпами ломились.

- А ты был увлечён Тарковским. Всё таскал меня на его фильмы и пытался мне рассказать о его методе создания на экране сновидений и грёз… Восхищался, с какой силой его образы проникают в сердце. Например, наклоняющийся на фоне солнца могильный крест.

- Это из «Иванова детства»… Мы с Мариком хотели создать нечто подобное, даже сценарий написали…

- Интересно, где сейчас наш многообещающий драматург?

- Марик? В Израиле. Что-то там пытается публиковать. Пишет, что ни фига его замыслы никому не нужны… А твоя подруга? Со своим ангельским голосом.

- Светка поёт в ночном баре. В Норвегии…

- Ясно. Свою любимую Клеопатру так и не заполучила…

- Да какой там… У неё муж на пособии и дочь. Только о бабках и мысли…

- Опять кровь пошла. Ну-ка…

Он подсел к раненой и наложил на повязку дополнительный слой бинта.

Некоторое время оба сидели молча.

- Ты куда после ВГИКа пропал? Говорил, что уедешь ненадолго, а сам… Я тебя ждала…

- Мне предложили снимать рекламу в одной частной киностудии. В Киеве. Посулили приличные деньги. Тогда время было тяжёлое, я готов был за любые съёмки взяться. Думал, сначала встану на ноги, а уже после продолжу, как говорил, дело Тарковского. Обязательно буду снимать тебя… Но потом затянуло, ничего другого в перспективе не оказалось… А дальше случился Майдан. Я начал снимать ролики про него… закрутилось, завертелось. Подружился с боевыми хлопцами… Ну, а ты что?

- Я потыкалась туда-сюда, снялась в эпизодах у нескольких режиссёров, но чего-то серьёзного так и не случилось. Всё какую-то пошлятину предлагали. Плюнула на всё и уехала в свой родной Донецк, работала в Музыкально-драматическом театре. А когда случился четырнадцатый год, поняла, что сейчас не до сцены. Окончила курсы связистов и теперь занимаюсь отнюдь не актёрством…

Он встал и заходил из угла в угол. Взял со стола чайник, отхлебнул из него, поставил на место.

- Служишь террористам? – Резко к ней подсел. – Ты хоть раз видела, как их ракеты и бомбы убивают наших ребят в окопах?

- А ты хоть раз за восемь лет задумался о том, что ваши снаряды превращали Донбасс в развалины? Когда ты жрал в ресторанах и кувыркался с бабами в постели, ты думал о том, что в этот самый миг эти ваши залпы отрывают ручки и ножки нашим детишкам? Ты знаешь об Аллее Ангелов в Донецке? Это полторы сотни детских могил! У тебя не мелькала мысль, что именно об этом нужно было снимать кино? Если бы люди вовремя узнали правду, может, всё бы сложилось иначе…

- Мы били по городу, захваченному сепаратистами. Это территория Украины; и только Украина вправе решать, что на её земле делать.

- Это в первую очередь земля дончан. Здесь наши дома и могилы наших предков. И на каком языке общаться и какие отмечать праздники, решать должны мы. А не те, кто засел в Киеве. Это не мы к вам пришли, чтобы вам своё навязать. А наоборот, вы к нам. С пушками и танками. Если в семье одного из супругов что-то не устраивает, то всё должно решаться кулаками? Целовать или нет портреты Бандеры? Говорить ли на языке Достоевского и Чехова?

- Ну, Бандера мне до лампочки. Я защищаю свою землю от таких сепаров, как ты, которые хотят оттяпать от неё кусок. И меня в этом не переубедить. Я здесь родился, и это моя Родина.

- Насколько я помню, ты коренной киевлянин. А вот я родилась на Донбассе. И защищаю именно свою Родину. И меня в этом тоже не переубедить.

Он наклонился к её лицу.

- А для москалей это тоже Родина? Или как?

И глаза его блеснули.

- А какой кровный брат не защитит свою сестру от издевательств её бешеного супруга? Или как?

И её глаза блеснули в ответ.

- И что тебе твой брат даст? - Он кивнул на восток. – Идеологию «совка» с её уравниловкой и запретом на собственное мнение? Власть посредственностей, гнобящих неординарные личности и таланты? Как в своё время Тарковского.

- А тебе твои кукловоды? – Она кивнула в сторону запада. – Идеи волчьей конкуренции как норму отношений? Бесконечного кайфа как смысла жизни? Это для того ты натовскую каску на себя напялил?

- Эти, как ты говоришь, кукловоды несут людям свободу и цивилизацию. И мы желаем стать её частью.

- Частью того, где мужик с мужиком, а баба с бабой? Где ежегодно беснуются, нарядившись в чертей и ведьм? А марихуана становится нормой? Тогда флаг тебе в руки. Вот только я не хочу, чтобы моя Родина превращалась в Содом и Гоморру.

- Фанатичка, - он отошёл в сторону и снова сел на табуретку.

Некоторое время оба молчали.

- Чёрт, - он опустил голову, - до чего же всё-таки не туда жизнь пошла, до чего же не туда. Андрей Арсеньевич как-то сказал, что человек рождён, чтобы оставить после себя произведения искусства, а не руины после катастрофы… Похоже, что всё пошло по второму варианту. – Он вздохнул. – Значит, мы с тобой так и не найдём общего языка.

- Не найдём. Отдай меня Грине, и на этом всё.

- Кому?

- Командир твой сказал же, что сейчас за мной приедут от Грини. Ты что, не в курсе, кто это?

- Я не особо понимаю украинский… Наверное, кто-то из СБУ. Скорее всего, попадёшь в обменный фонд. У вас наших пленных тоже много. Обменяют, и вернёшься в свой Донецк.

- Не угадал, Саша. Гриня-Хирург не СБУшник. А из правосеков. И у нас он хорошо известен. Например, тем, что отрезает сначала пальцы, а потом уши. А у женщин, кроме того… Ну, подробности тебе знать необязательно. Но в живых он из своих клиентов не оставляет никого. Боится свидетелей среди наших. И мести…

Он медленно поднялся с табуретки. Несколько мгновений стоял как вкопанный.

- Ты что же молчала? – Его голос задрожал. – Почему сразу мне не сказала?

- А что это для тебя меняет? Я ведь сепар.

Он быстро подошёл к ней, схватил её за подмышки и поставил на ноги.

- Идти можешь? Сейчас доведу тебя до оврага, там внизу будет ручей. Пойдёшь прямо по его течению и к рассвету дойдёшь до своих. Давай развяжу…

Она отпрянула и села на пол.

Он наклонился к ней.

- Что не так?

- Ты глупый? А как ты своим объяснишь, что я, раненая и связанная, от тебя убежала? Они вмиг всё поймут. И тогда к Грине уже повезут тебя!..

- Да я… скажу, живот схватило, понос. Отошёл в лес, а после не смог тебя найти, вон заросли какие…

Она усмехнулась.

- Ты себя слышишь? Кто в эту чушь поверит?

- Зато ты уже будешь далеко.

Она посмотрела ему в глаза.

- Ты, видно, тогда у косой берёзы так ничего и не понял. - Опустила голову и тихо произнесла: - Если с тобой из-за меня что-то случится, я себе этого никогда не прощу.

- И что теперь?

- Я должна остаться…

- Только не это…

Он отошёл к столу. Внезапно обернулся.

- А если откупиться? Скажешь нашим, что за тебя хорошо заплатят. Тогда они тебя не тронут.

- У нас сотни детей и стариков в разрушенных домах живут, без хлеба и воды, а я буду на свою шкуру деньги клянчить?

Он опять подскочил к ней:

- Да речь не о хлебе, а о твоей жизни! – Он тяжело задышал.

Канонада резко усилилась. Пол и стены блиндажа задрожали.

- Русская арта. Сейчас попрут в атаку…- Он опять сел на табуретку. - Чёрт, как всё глупо. Прямо тупик какой-то…

- Почему, - тихо проговорила она, - выход есть.

- Ну… - он с волнением вскинул голову.

Она посмотрела на него странно изменившимся взглядом.

– Расстегни свою кобуру.

- Зачем?

- Это единственное, что ты можешь для меня сделать… Потом застегнёшь на мне куртку, и рану никто не увидит. Да и некогда им разбираться, нужно будет ноги уносить. А ты скажешь, что, мол, кончилась из-за большой потери крови. От этого, - кивнула на простреленное плечо. - Ты понял? – Она посмотрела ему в глаза.

- Спятила? – Он вскочил с места. – Нет, ты явно ненормальная!

- Саша, я видела изуродованные трупы, оставленные правосеками Грини. Медики сказали, что их мутозили как минимум сутки. Если ты желаешь мне такой участи – ну что ж, так тому и быть.

- И ты предлагаешь это сделать мне? - Он дико на неё взглянул.

- А ты желаешь, чтобы это сделал Гриня? Медленно и с расстановками?

Он подскочил к ней и схватился за ремень, которым были связаны её руки, пытаясь развязать узел:

- Сейчас же чтобы духу твоего здесь не было! А я со своими сам разберусь.

Она ударила его головой в грудь. Он отскочил, держась за ушибленное место. Снова кинулся к ней, но она ударом ноги отбросила его к столу. Чайник и кружка с грохотом повалились на пол.

- Я никуда отсюда не уйду! – Она тяжело задышала. – Буду зубами тебя грызть, но не дамся!..

- Что ты делаешь? – Он закрыл руками лицо. – Что же ты со мной делаешь?..

Вдалеке послышался шум мотора. Он вынул из футляра бинокль и выбежал из блиндажа… Через некоторое время вернулся:

- БТР. С красно-чёрными полосками. Где-то в километре отсюда.

- Они.

На её лице выступила испарина.

Он заметался взад-вперёд по блиндажу. Обернулся к ней:

- Умоляю тебя, беги!..

Она замотала головой.

- Тогда встречай гостей, ты сама это выбрала.

- Это и твой выбор тоже.

Он глянул на неё как испуганный младенец.

А она посмотрела на него умоляющим взглядом.

Он внезапно побледнел. Медленно подошёл к ней, вынул из кобуры пистолет и приставил его к её груди.

- Это неправильно… - уставился в пол и забормотал как в бреду. – Вообще всё неправильно. Тебе нужно жить, сниматься. Ты талант.

Она прислонилась спиной к стене.

- У меня в боковом кармане куртки мамин адрес. Черкани ей, когда сможешь. Чтобы больше не ждала. Только без подробностей.

Он заревел.

- Оля, как же так. Ведь ты самый дорогой для меня человек. Мы же с тобой мечтали идти по жизни вместе. Что же мы с тобой натворили?

- Возьми чуть левее…

- Что? – не понял он.

- Дуло немного влево… Вот сюда… Так будет наверняка…

Он продолжал всхлипывать.

- Ну-ну, Чебурашка, смелее. Это нужно нам обоим… И утрись потом…

Его затрясло.

- Не смогу…

- Ого, да ты прямо как тогда, при первом поцелуе…

Он уткнулся в её растрёпанные по плечам волосы.

А она прижалась лбом к его щеке и тихо проговорила:

- Как это было у него в «Сталкере»?

Понапрасну ни зло, Ни добро не пропало, Всё горело светло. Только этого мало.

Он подхватил, и они продолжили вместе:

Жизнь брала под крыло, Берегла и спасала. Мне и вправду везло. Только этого мало…

Он с силой зажмурился и нажал на спусковой крючок…

Отец Михаил

Отец Михаил открыл ключом входную дверь, зажёг в прихожей свет и прислушался. Тишина. Видимо, все уже спали. Он разделся, вошёл в комнату сына и наклонился над ним. Хотел было поцеловать Павлика в щёку, но подумал, что может ненароком его разбудить... Вернулся в прихожую. Руки его тряслись, лоб покрылся капельками пота. “Надо немедленно сообщить в милицию”, - он подошёл к телефонной трубке, снял её и приставил к уху… Немного постоял… затем повесил её обратно, прошёл на кухню и сел за стол, на котором были приготовленные супругой его любимая запечёная курица и булочка с какао. “Откуда только эти двое взялись?.. Не иначе, из Томилинской колонии сиганули, других зон поблизости нет”. Перед глазами отца Михаила вновь возникло лицо рыжего веснушчатого мужика в промокшей арестантской робе, который смотрел на стоявшего перед ним священника с явным любопытством, прищурив глаза, словно пытаясь уловить его, отца Михаила, мысли; и лохматого, в грязном оборванном пальтишке, - этот сидел прямо на голой земле, прислонившись спиной к сосне и постоянно надрывисто кашлял и сплёвывал. Рыжий наставил на отца Михаила двустволку; а лохматый принялся его спрашивать, куда он идёт, далеко ли до посёлка, не видел ли он поблизости милицию… Затем рыжий велел отцу Михаилу вывернуть карманы, а их содержимое бросить к его ногам… Поднял ключи, кошелёк и целлофановый пакетик с двумя просфорами, одну из которых положил себе в рот, а другую отдал лохматому. Тот с жадностью, давясь и чавкая, её разжевал и проглотил. - Семь рубликов с копейками, - сказал рыжий своему напарнику, положил деньги в карман его пальто, отбросил пустой кошелёк в сторону и снова направил на священника ружьё. “Конец”, - подумал отец Михаил. У него похолодело внутри. И тут же, будто само собой, вырвалось: - Я тут недалеко живу; могу продукты принести, а ему, - кивнул на лохматого, - лекарства… Затем он наплёл рыжему про то, что без сухой и тёплой одежды им будет нелегко… а дальше - непонятно, зачем - упомянул о своём восьмилетнем сынишке… Рыжий, казалось, ещё больше прищурился… затем усмехнулся, наклонился к напарнику и начал ему что-то говорить… Отец Михаил с трепетом прислушался к их словам, но разобрать ничего не смог… И вдруг явственно услышал: - Вряд ли обманет, – рыжий посмотрел на отца Михаила, – чин не позволит… После они ещё о чём-то пошептались… и, вернув священнику ключи, договорились встретить его с продуктами часа через два у горбатой берёзы, на которую указал ему лохматый... Отец Михаил шёл по тропинке, постоянно оглядываясь и спотыкаясь. Всё думал, что ему выстрелят в спину… А выйдя из рощи и, убедившись, что “хвоста” нет, он со всех ног кинулся к посёлку… И сейчас, сидя на кухне, он никак не мог унять дрожь в руках. “ Никогда не думал, что могу в такое вляпаться, - пронеслось у него в голове. – Больше ни в жизнь через эту проклятую рощу не пойду… Днём, когда шёл на службу, там на деревьях птички пели да солнышко улыбалось, - красота!.. Какой же она оказалась обманчивой! - Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. – Ну, так что, звонить в милицию?” Отец Михаил поднялся со стула… немного постоял… и принялся ходить взад-вперёд по кухне, от волнения время от времени покусывая на пальцах рук ногти – привычка с детства, которую он не смог побороть в себе и по сей день. “Подумать только, я запросто в эту минуту мог лежать с продырявленной башкой под какой-нибудь ёлкой, заваленный травой и ветками… Господи, благодарю Тебя за чудесное спасение; за то, что в самый ответственный момент Ты не дал мне потерять выдержку и разум…” – Он перекрестился на распятие, стоявшее в углу на полочке. Затем отхлебнул из чайника и задумался. “Здорово я сообразил насчёт продуктов; в самое их больное место попал – они, поди-ка, несколько дней не евши… А этот ляпнул: ему, мол, чин не позволит обмануть… Умник нашёлся! Да такие, как ты не то, что рассуждать о людях – жить среди них не имеют права. Потому что несут им только горе и слёзы… Нет, вас нужно по крайней мере изолировать от общества. И это долг не только государственный, но и христианский - вырывать плевелы на пшеничном поле…” И отец Михаил опять метнулся к телефону. “А разве мне решать, кто пшеница, а кто плевелы?.. – Он остановился. - А почему бы и нет; ведь для того человеку и дан разум, чтоб различать добро и зло… Постой, но различать в себе; о других же сказано: “не суди…” Ну, если эту заповедь понимать буквально, то дойдёшь до вонючей толстовщины. Полоумный граф не понимал, что если ликвидировать полицию и суды, власть в обществе захватят убийцы, грабители и насильники, и на Земле наступит хаос… - И вдруг будто кольнуло: - А вот батюшка Серафим своим истязателям не стал даже сопротивляться; а когда они его изувечили, он их простил… – Отец Михаил продолжил хождение по кухне. - Так ведь у него не было семьи, для кого ему нужно было себя беречь?.. А у меня жена, сын. Заботиться о них – тоже мой христианский долг. Вот если бы я был монахом… А что бы тогда? Неужто пошёл бы в лес с провизией? – Отец Михаил усмехнулся. – Дурак ты, Ваше благородие. Они бы тебя там, не моргнув и глазом, шлёпнули и принялись бы уминать твои баранки-пряники за обе щёки…” Он опять отхлебнул из чайника и сел за стол. “Не бойтесь убивающих тело… - внезапно вспомнил он. - Да как же их не бояться? Страх смерти вложен в каждое живое существо. Когда я прошлой осенью резал поросёнка, он визжал, как чумной… Да, но человек и свинья – не одно и то же...” Он тряхнул головой. “Ну, хорошо, пусть я испугался… Так ведь за сынишку. Что с ним без меня станет? Ясно, что на одну мамкину зарплату ему в наше время придётся ох как туго, - скажем, надлежащего образования уж точно никак не получить, а значит, и не найти хорошую работу. А отсюда все прелести жизни… А Бог? Разве Святые Отцы не призывали во всём полагаться на Него? И разве я не читал о тех новомучениках, которые в годы сталинских репрессий шли в лагеря и ссылки, а то и на расстрел, оставляя свои семьи без кормильца?.. И читал, и преклонялся перед ними, и другим в пример ставил… Так значит, дело не только в сыне? Тогда в чём ещё?” Взгляд отца Михаила упал на приготовленный ужин. Ему показалось, что не случайно. “Ну, уж только не в этом…” – Он даже отпрянул. И вдруг отчётливо вспомнил, как в первые дни после свадьбы они с супругой долгими зимними вечерами, лёжа в постели, рисовали в своём воображении голубые, цвета небесной лазури, обои; ослепительно белый кафель в ванной и покрытые позолотой ручки дверей, оклеенных бледно-розовой плёнкой. Как планировали со временем купить телевизор с жидкокристаллическим монитором (какой однажды видели у знакомых), двухкамерный холодильник… Он вспомнил, как мечтал посадить на садовом участке, помимо всего прочего, лучок и петрушку, чтобы запекать с ними цыплят – как он говорил, с хрустящей корочкой. “М-м, - постанывал он от удовольствия, - пальчики оближешь… Купим микроволновку и будем делать гриль…” Отец Михаил встал и прислонился спиной к стене. “Многое из того уже осуществилось… Холодильник, кафель в ванной и… вот она – печёная курица… - Он присмотрелся к ней внимательней. – Точно, с луковыми дольками… - усмехнулся. - Сбылась мечта идиота… А те двое были рады даже крохотным просфорочкам… Худые, измождённые… Глядели на моё толстое пузо и, наверное, всё понимали… Особенно рыжий. Глаза хитрющие, пронизывающие насквозь… Как только я ему о сынишке сказал, он тут же двустволку и опустил… А после пошептался с лохматым и говорит мне: “Ладно, дуй за харчами”… За харчами? Да правда ли? – Отец Михаил вздрогнул. – А что если рыжий пожалел моего сына?.. И убедил своего пахана… или как он там у них зовётся… отпустить меня якобы за провизией?… А я тут рассуждаю о своей сообразительности и хладнокровии. Тем более, если уж говорить начистоту, я перед ними почти хныкал! Ведь это нетрудно было тогда понять по моему плаксивому голосу... Так неужели и впрямь это моя суть? Которая вылезла наружу только под дулом ружья?.. Курица-гриль, ванная с кафелем, ласковая жена в постели…Нет, подожди, желание человека иметь детей – естественно… А контрацептивы? – Отец Михаил закрыл лицо ладонями. – Боже праведный!..” Он внезапно вспомнил ощущение приятного томления в груди, когда, пряча в сумку эти аптечные штучки, бежал в магазин за бутылочкой сухого вина, букетом цветов и тортом к чаю. “Неужто всё это было только ради удовлетворения собственной похоти? Из желания таким образом угодить объекту своего вожделения и сделать ответное чувство ещё более страстным?.. А ведь я никогда не понимал девственников. Тех же Серафима Саровского и Сергия Радонежского… Не понимал или не желал понимать? А может, понимал, но не хотел принять?.. Господи, но тогда ведь я и о здравии супруги молился не только ради неё самой!.. Вот она, истина! – Он обхватил голову руками. – Я не Христа искал, а мамону! Не горней радости, а земного рая! А Бога использовал для его приобретения!.. И ладно бы для всего человечества, как Толстой; я опустился ниже его, ибо желал мирского счастья в основном себе! А если хотел его и для своих домочадцев, то это – проявление не Духа, а одного из сильнейших природных инстинктов, коими наделена любая живая тварь!” Отец Михаил вскинул голову. “Да-да, та самая девочка-таджичка у колхозного рынка. Которая просила подаяние, стоя босиком прямо на голом асфальте - и это в конце октября!.. Помнится, я небрежно сунул ей в ладошку двухрублёвую монету. На которую она не могла купить себе даже маленькую булку хлеба!.. Тогда как сыну я почти тут же всучил здоровенный пломбир в шоколаде, который он, раскапризничавшись до истерики, буквально выклянчил у меня. Хотя перед этим смолотил кремовое пирожное!..” Отец Михаил потупил взгляд. “А девочка мне спасибо сказала… За что, глупышка? Ведь я, когда к тебе подошёл, поди-ка, сам того не осознавая, моментально просчитал, что Павлик – моя обеспеченная старость, а от тебя мне – как от козла молока…” По его щеке покатилась слеза. “Чему же я учил своих прихожан? Что им проповедовал? Любить Бога, чтобы получать от Него блага жизни? Любить ближних, как самих себя, ради самих же себя? Ценить жизнь, каждый её миг: небо, солнышко, журчание ручейка, пение птиц – только как источник личного наслаждения? Пускай наслаждения тем миром, который дал человеку Господь; но ведь я никогда не упоминал о том, что, ощущая красоту и гармонию сущего, мы должны чем-то Творцу ответить! И не только свечками и поклонами – наше раболепие Ему не нужно, как не нужны родителям поклоны от своих детей. Он хотел иного: нашим ощущением гармонии мира изменить духовную природу человека, его суть, - как же я раньше этого не понял? Чтобы мы стали чище, добрее, сострадательнее друг к другу; научились воспринимать чужие радость и боль, как свои собственные!.. Не то ли имел ввиду Достоевский, сказав, что красота спасёт мир? Красота во всех своих проявлениях - природы, искусства, человеческой души... Но случилось иное: ощутив наслаждение (пусть и не греховное!), человек не только захотел стать единственным обладателем его источника, но и возжелал удовольствий ещё более утончённых! Это как если бы кто-то угостил тебя кусочком торта; а ты, вместо того, чтобы почувствовать в душе умиление и благодарность и поделиться с ним чем-то своим, – сказал бы ему: “Здорово, тащи сюда весь торт!..” Вот и я учил людей лишь пользоваться плодами крестной смерти Спасителя, не разъясняя им, для чего Он нам эти плоды оставил. Иными словами я, священник Михаил, по своему чину обязанный хоть в малой мере понимать замысел Творца и противостоять лукавому, - напротив, клюнул на его приманку и увлёк за собою остальных”... Он снова взглянул на распятие. “Господи, как же я прозевал в жизни самое главное? Её сердцевину!” Опустился на колени.

“Да-да, две тысячи лет назад Ты стоял перед тем же выбором, перед каким оказался сейчас я. Оставить этих больных и похотливых злодеев на произвол судьбы, чтобы они в конце концов превратились в стадо скотов и перегрызли друг другу глотки; или… нести им земной и Небесный хлеб, дающие жизнь… Ты обливался кровавым потом, когда просил Отца: “Да минет Меня Чаша сия…” Ибо Ты знал - и знал наверняка! - что стоит Тебе в эту тёмную рощу войти и начать им проповедовать, как они Тебя тут же растерзают! А дары Твои поделят меж собой и сожрут!.. И всё же Ты свой выбор сделал! Боже Иисусе, - он заплакал, - Ты сделал его, потому что не мог поступить иначе! Ибо не просто не желал этим бедолагам страдания и смерти; главное - Ты не мог вынести их неведения, незнания счастья, неизмеримо более высокого, чем поглощение запечёных кур!.. И даже когда Тебя истязали, Ты терпел ради них жесточайшие муки! Чего стоят одни только металлические крючья, раздирающие Твою плоть!..” Отец Михаил зажмурился. “А я… даже не мук испугался. Какие там муки? Хлоп из ружья, и всё… Я не пошёл за Тобой, боясь потерять именно земной рай. И оказался в числе тех, кто Тебя бичевал! Даже не подозревая этого…” Он взглянул в окно и сквозь наступивший вечерний сумрак увидел тёмный силуэт сосновой рощи, откуда только что вышел. “А что если дело не в жалости рыжего и они отпустили меня с надеждой на то, что я их не обману? А я в ответ не просто не вернусь, но и натравлю на них милицию. В результате чего окончательно добью их больные души. Ибо если они потеряют веру в слово священника – быть может, последний огонёк их угасающих душ, - то мир для них станет ещё большим средоточием злобы, вранья и разгула страстей. И что-либо изменить после этого в их сердцах станет практически невозможным. Я просто пошлю их в ад. То есть сотворю дело, прямо противоположное цели Христа!.. Как же так случилось, что я понял это только сейчас?..” Отец Михаил вытер ладонью слёзы с лица. С минуту стоял на коленях, уставившись в пол… “Да, я сознаю, - он покачал головой, - что для меня там всё может кончиться плачевно: свидетели им не нужны… И всё же пока не грянет возможный выстрел, я успею сказать им о Любви - о подлинной, сострадательной, жертвенной Любви, ради которой к нам, убийцам и блудникам, приходил Спаситель. О том, что кроме этой милосердной Любви, дающей высшее счастье, человеку жить на Земле незачем…” Он поднялся с колен, открыл кладовку, достал оттуда довольно большую сумку, в которой носил с собой облачение, и положил в неё запечёную курицу. Затем взял из хлебницы батон, из холодильника - несколько сарделек, яиц и две пачки творожной массы. Открыл аптечку и вынул оттуда упаковку аспирина, моток бинта и пузырёк йода. Всё это аккуратно сложил в сумку и вышел в прихожую. Надел куртку, ботинки. Снял с вешалки свой старый потрёпанный бушлат, в котором обычно копался в огороде. “Подойдёт ли им по размеру? – прикинул он. – Впрочем, выбора нет.” Накинул его себе на плечо и открыл входную дверь. - Папа, ты уходишь? Отец Михаил резко обернулся. “Господи, укрепи меня…” - Мне надо, Павлик… Иди, спи. - А когда ты вернёшься? Ты ведь обещал утром сводить меня в рощу, показать дятла… Отец Михаил опустил голову. “Вот и его душу я губил всю жизнь…” - Знаешь, сынок… - он замялся, - мы обязательно сходим с тобой в лес. И дятла увидим, и синиц послушаем… Только пойдём мы туда не с пустыми руками. А наберём целый рюкзак пшена и хлеба… А к следующей весне соорудим несколько скворечников, чтобы пернатым было где растить своих птенчиков… Хорошо? И он посмотрел Павлику в глаза. Тот стоял в глубоком раздумье. Отец Михаил немного помедлил… затем взял сумку, вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь…

Белоствольная кудрявица

Как-то, поминая бабушку на кладбище, я увидел женщину лет пятидесяти, тщетно пытавшуюся прибить дощечку к пеньку и соорудить тем самым нехитрую скамеечку возле могилки: гвоздь из пальцев постоянно выскальзывал. Я подошел, предложил помощь… А когда закончил работу, мы присели и разговорились. И вот что мне рассказала незнакомка.

- С моим Максимкой я познакомилась, когда училась в школе и наш класс после уроков повели на озеленение города. Гляжу, коренастый парнишка комочки земли в меня кидает. Ну, и я тем же ответила. Он позвал меня, сказал, что они с ребятами из училища и показал только что принесенную им молодую березку с клейкими листочками. Мы с ним ее посадили, разрыхлили почву у ствола и полили… В тот вечер, прямо у этой березки, он меня впервые и поцеловал. Я его веткой отхлестала, хотя домой летела как на крыльях!.. После этого мы стали встречаться почти каждый день. Ох, и попадали в переделки! Однажды на велосипеде свалились в овраг, еле от гаишника отбились… Как-то Максим драться полез, едва вытащила его с разбитым носом из кучи парней… А то на Клязьму потащил купаться, стал плавать учить; а я воды боюсь, кричу как резаная, - люди подумали, топит он меня, бросились на помощь. Когда поженились, стали жить у моих родителей, в доме у железной дороги: ванны нет, туалет на улице… Жили мирно, не ругались: он трудолюбивый был: и дрова колол, и в огороде грядки копал. С отцом моим кирпичный сарай с погребом построили… А природу любил – страсть! Бывало, летом, в четыре утра, будит меня на рыбалку: посмотри, говорит, какой восход!.. А я брыкаюсь: спать охота… На даче скворечник сколотил, птенцов пшенной кашей подкармливал. ''Дурью маешься!'' – кричу ему. А он знай свое… Начал было в техникум готовиться, в чертежах стал разбираться, меня учить. Да я тут как раз Андрюшкой забеременела. ''Теперь, - говорю ему, - не до этого, надо сына растить… Да и надоело на плите воду греть и ночами по морозу в сортир бегать. Давай на кооперативную квартиру копить…'' Стали откладывать. Бывало, недоедали. Лишний раз ему на крючки рыболовные не дашь или на футбол. Злился. Иногда у своего двоюродного братца ночевал. Стала замечать, попахивает от него; неужели, думаю, к рюмке пристрастился!.. Ничего, успокаивала себя, квартира будет – все образуется. Не тут-то было! Хотя мы и приобрели отдельную жилплощадь, однако пришло время Андрюшку в школу собирать, а потом каждый год новую одежду покупать: он ведь рос, а хотелось, чтобы не хуже других выглядел, не в обносках ходил. Все уши Максиму прожужжала: переходи на трехсменку, хорошие деньги будут платить!.. Не любил он хлопотать за себя, да я настояла. Начал он и по ночам работать, утром от усталости с ног валился. А глаза у баб завидущие, руки загребущие! Стали с соседями знаться да рассказывать друг дружке: те стенку вместо серванта поставили, эти кухню плиткой облицевали. Я своего в краску вгоняла: что, мы хуже других? Как-то купили новый холодильник, притащили – мой заработал грыжу. Больше месяца провалялся в больнице. Затем то гастрит, то язва обострятся – лежит, стонет. Наутро чайку попьет – и на работу. Вечером рюмку ''Пшеничной'' опрокинет да парой килек закусит – как такой едой желудок не испортить… Зато квартира стала – ягодка! Ковры купили, обои новые наклеили, потолки побелили – любо-дорого посмотреть!.. Тут как раз мода пошла – балконы застеклять. А у нас лоджия двойная – труда необеримо. Денег жалко было, чтоб мастеров нанимать: второй сын, Игорек, подрастал, - вот Максим все своими руками и делал. Однажды говорю ему: - Умные люди свою копейку берегут, кое-что можно и на заводе взять. Он вроде бы соглашался, только когда ворованных досок или реечек притащит и в угол свалит – не по себе ему становится: сядет ужинать насупившись. Спросишь о чем-нибудь, а он – ''Отстань!'' Слово грубое скажешь – два в ответ. И пошло-поехало, у меня ведь нервы тоже не железные. А он распсихуется, бежит из дома, шляется с мужиками допоздна, а приходит – спиртом от него тянет как из бочки. Вот тогда и вазы вдребезги, и ложки с вилками на пол летят, и грохот такой, что соседи иногда в стенку стучали. Младший – в рев, ручонки трясутся, еле успокоишь его. Он пьяного отца боялся панически; я даже думала, заикаться будет. Сама порой уходила с детьми ночевать к маме: еще прибьет ночью… Пить он со временем стал много. Дружков с работы приведет – еле выгонишь их потом. Детьми интересоваться перестал, вдвоем мы с ним уже никуда не выходили – ни в кино, ни прогуляться… Окончив школу, Андрей надумал учиться в институте; да не где-нибудь, а в Москве. Пришлось помогать деньгами. Однажды дома во время каникул стал писать курсовую работу; Максим смотрел-смотрел да говорит: - Шел бы к нам в слесаря. Двести пятьдесят без труда бы заколачивал! Не век же на нашей с матерью шее сидеть! У Андрюшки после этих слов предвзятое отношение к отцу на всю жизнь осталось. А младший как-то приволок домой крохотного щенка. Тот сделал на ковровой дорожке кучу. И как назло в это время отец пришел пьяный. Разозлился, схватил кутенка за хвост и кинулся к окошку. Игорь с плачем за ним, вцепился в рукав пальто: - Папа, не надо! Тот оттолкнул его, как пушинку, и бросил щенка с третьего этажа в сугроб. Сын – в крик, побежал искать; да куда там: темно, вьюга!.. А отец – с бутылкой к соседу. До полуночи кутили… Не знаю, чем бы все это закончилось в моей жизни, да однажды как обухом по голове: у Максима рак желудка. Приехали… Врачи, конечно, убеждали, что язва, но в онкологии разве от язвы лечат?.. Сделали операцию. Поначалу вроде бы на поправку пошло; диету соблюдал, лекарства пил, спиртного ни-ни… Но через полгода сохнуть стал. А когда сдал анализы, доктор вызвал меня к себе и честно сказал: плохо, метастазы в кишечнике. Оперировать бесполезно. И хотя ''больному'' просил об этом не говорить, я от отчаяния все Максиму и выложила. И, верите, после этого не узнать его стало: лежит молча на кровати, в окно на облака смотрит, глаза ясные… Игорька погладит по головке: ''Учись, сынок''. Об Андрюшке спрашивать стал: как он там, в Москве, один?.. Я в няньку превратилась: и помыть его, и горшок вынести, и покормить надо. Чувствую: совестно ему обузой быть… Под конец его так рвало, хоть караул кричи… А однажды сквозь сон (я ведь рядом спала, мало ли что) слышу: ''Мама, покачай меня..'' Сразу поняла: мать-покойница его ждет, смертушка за ним пришла. И точно: утром, около десяти, душно ему стало. Открыли окно. Подошла я с детьми (Андрюшку я телеграммой вызвала), платочек мокрый ему в губы сунула (пить он уже не мог). Пососал он его, повернул голову, увидел меня всю в слезах, ревущую, взял за руку и еле прошептал: - Перестань… Сыновей взглядом обвел: - Живите дружно… Вдохнул, глаза закатил и умер… Целый год я сама не своя была; тоска меня такая взяла, хоть сама ложись да помирай. Приду с работы, сяду в кресло и смотрю на кровать, где он лежал. Никто меня больше не позовет, поесть не попросит. Никто не поругает. Все слезы выплакала, под глазами мешки появились, на старуху стала похожа. Сюда, к могилке, каждые выходные ездила; рассказывала ему, как живому, о детях, о себе. Спрашивала, как ему там, хорошо ли? То ветчинки ему положу, которой он досыта не ел, то сальца, - и плачу, плачу: ''Я, дура, во всем виновата! Жадность моя ненасытная, алчность погубили тебя, Максимушка! Жить тебе по-человечески не дала, от учения отбила, сердце каменным сделала! А ведь ты не таким был, помнишь?'' И в тоске такой я однажды в церковь пришла. Знаете, как молебен с пением послушала, будто душой очистилась. Глаза мне на все открылись. Подошла к батюшке – старенькому, седому. Да все как на духу ему и рассказала. Он выслушал, помолчал немного и говорит: - Вот ты казнишь себя, дочка, а того не знаешь, что твой Максимка сейчас смотрит на тебя и плачет от радости, что многое ты поняла. Придет время – обнимитесь вы с ним, как прежде, и будете вместе неразлучно навеки… А пока, милая, молись Господу и помни, что у тебя есть дети, за которых ты в ответе перед Ним и людьми. Хоть и говорили нам всю жизнь, что Бога нет, но из храма я вся в слезах вышла… И с тех пор к отцу Маркелу каждое воскресение хожу, исповедалась, причастилась… И Игоря иногда вожу; правда, у него теперь девушка и ему недосуг, но я уверена: со временем он многое поймет... А еще я в доме престарелых за пожилыми людьми ухаживаю. Их благодарные слова ни с чем не сравнимы; хотя я теперь знаю, что добро надо нести бескорыстно, а похвалы избегать. Иначе рискуешь попасть в сети гордыни… Домой прихожу усталая, но счастливая. Гляжу на шикарную мебель, хрусталь и думаю: ''Как же так получилось, что я эти пустышки боготворила?'' А недавно хотела отыскать березку, которую мы с Максимом сажали, да куда там: теперь они все большие, свою не узнать… Постояла у одной из них, но так и не вспомнила то место. И поплелась домой… И все же на душе у меня отрадно, потому что я знаю: где-то цветет наша с Максимкой белоствольная кудрявица и радует людей…

Смуглянка

Как же здесь всё заросло. Раньше перед этим озерцом хоть лужайка была. Тут, что ли? Да, кажется. Только ветки нужно раздвинуть. Вот так… Фу, болото. От той чистой воды, которая здесь была, ничего не осталось. Хотя не мудрено, прошло столько времени… Ну-ка, посчитай… Тогда был семьдесят девятый… Больше сорока лет. А ещё помню… Впрочем, такое забыть невозможно. Несмотря на все мои усилия… И вот уже который раз себя спрашиваю: зачем? По какой такой причине именно сейчас меня сюда потянуло? Может, от того, что где-то в глубине души чувствую приближение финала своей жизни? И что? Решил со своей совестью разобраться? Так нечего тут разбирать. Совершенно очевидно, что я тогда поступил разумно. Я ведь почти не умел плавать. Как и сейчас. Так, по-собачьи, с трудом. Всю жизнь воды боялся. Отец меня с семилетнего возраста на глубину таскал. Говорил, что будет меня поддерживать, а я, мол, должен плыть сам. Но я на его руках визжал как ненормальный. И после нескольких таких попыток он махнул на меня рукой. Никакого, сказал, толку. И всё же к пятнадцати годкам я кое-как научился барахтаться. Помню, метров около двадцати проплывал, а дальше затекала шея. Так и не научился ей работать, голова всё время над водой торчала… Что я мог сделать в то утро? Допустим, кое-как доплыть до той тонущей девчонки. А дальше? Одной рукой ухватить её, а второй грести? Не смеши. Пройти по той доске, что была перекинута с одного берега на другой и с которой эта глупышка, видимо, свалилась? Предположим, я бы смог, и, присев, схватил бы её за руку. И что? Втащить её на такой узкий мостик у меня всё равно бы не получилось, только сам бы плюхнулся в воду… Да и вообще, разве можно было за те мгновения что-то успеть сообразить?.. А почему бы нет?.. Ну-ка вспомни, только честно… Честно?.. Ну-да, в моей голове тогда прежде всего мелькнуло, что ей лет тринадцать-четырнадцать, почти моя одногодка, и что она красавица. Немного загорелый цвет лица и тёмные волосы. «Смуглянка», как я её назвал, вспомнив популярную тогда песню. И что губы у неё пухлые и томные. Для жаркого поцелуя в самый раз. А глаза широкие и лучезарные… Впрочем, понятно, что она их широко раскрыла от ужаса. Крик «Помогите!» был душераздирающим, хоть и недолгим. Я когда её увидел, сперва быстро вбежал на небольшой холмик неподалёку и огляделся. Вокруг – никого. «Блин, - подумал, - хоть бы рыбак какой с Клязьмы шёл. Сколько их тут иногда ходит…» Опять подбежал к озерцу. - Плыви к берегу! – крикнул. Она повернула голову и закричала уже глядя на меня. По моей спине побежали мурашки. Настолько отчаянным был её взгляд. Я попробовал нагнуть тонкую берёзку. Никак. Огляделся. Остальные деревья вокруг были толще. Быстро подбежал к куче сухих веток, валявшихся неподалёку. Пораскидал их ногой и выбрал самую длинную. Схватил её и, подбежав к берегу, протянул тонущей. Куда там, метра полтора не доставало. Отбросил её в сторону и попробовал сдвинуть доску, которая была мостиком. Схватился за неё и потянул на себя. Ещё раз. Второй конец доски съехал с противоположного берега и плюхнулся в воду. Я попытался подтянуть мостик к девчонке, но он намертво въелся в дно. Все мои попытки оказались тщетны. «Смуглянка» продолжала барахтаться в мою сторону. Всё так же глядя на меня своими широко раскрытыми глазами. Её мокрые волосы раскинулись по плечам. - Попробуй к доске! – крикнул я, указав на упавший с одного края мостик. И тут же про себя отметил, что вряд ли она сможет за него ухватиться из воды, он был от неё высоко… Медлить больше было нельзя. И надеяться не на кого. Я снял кроссовки и джинсы и ступил в воду. И сразу выпрыгнул назад: вода была жутко ледяной. Слышал как-то от соседей по даче, что на дне этого водоёма били холодные ключи. Вспомнил, что если хотя бы раз окунуться, холод воды уже чувствуешь не так сильно. Тут же мелькнула мысль: «Не сведёт ли ногу, когда поплыву». Попытался себя успокоить: «Бывал же в холодной воде, и ничего…» Заметил, что где-то в метре от берега дно круто уходило вниз. То есть глубина этой впадины была ого-го… «Ну давай же… Ничего особенного. Ты же проплывал такое расстояние, и даже больше». Я шагнул в воду. Потом ещё. Сердце колотилось с бешеной частотой… Войдя по пояс, я попытался сделать следующий шаг. Но не достал ступнёй дна. «Всё, дальше пропасть, - мелькнуло в сознании. – Теперь только вплавь…» Вспомнил, как отталкивался от дна и плыл брасом. Да хоть по-собачьи, какая разница. Девчонка выныривала всё реже. «Толчок и вперёд!», - скомандовал я себе. И уже вытянул вперёд руки, готовясь раздвигать ими воду. Как вдруг будто током пронзила мысль: «А ведь если она в меня вцепится, точно утащит за собой на дно. Я даже пикнуть не успею…» И тут же в моём сознании возникло недавнее награждение меня в качестве победителя областной математической олимпиады. Замелькали горделивые лица моих родителей, завистливые взгляды соперников и улыбки девчонок-одноклассниц. А дальше – золотистое сияние Кубка, который мне вручал первый секретарь обкома. Под всеобщие аплодисменты… Я стоял в воде неподвижно. Раздался хриплый крик девчонки. Я немного присел, чтобы оттолкнуться от дна. Но в следующую секунду прижал подбородок к груди, зажмурил глаза и заткнул ладонями уши. - Только скорей… - сказал прямо вслух. - Ну, пожалуйста, уходи скорей…» И такая боль ударила в виски, что меня чуть не стошнило… Не помню, сколько времени так простоял, по пояс в воде… А когда с ужасом приоткрыл глаза, «смуглянки» на поверхности уже не было. И вдруг я почувствовал жуткий холод. Сначала в ногах, а потом и во всём теле. Тут же выскочил из воды и лихорадочно стал одеваться. Меня трясло… - Это чего, - сбоку раздался сиплый голос, – мост повалили, что ли? Оглядываюсь – мужик с удочками и котелком. Я попятился. Тот с любопытством на меня глянул. - Да, сами видите, - дрожащим голосом говорю, кивая на доску. – Хотел вытащить, но тяжело… - Ну-ка давай, - рыбак схватил свободный конец моста и потянул его на себя. Я принялся ему помогать. – Раз, два – взяли! - скомандовал он... - Так. Поднимаем. – Он зашёл в сапогах в воду и поднял доску где-то на полметра от воды. – Теперь толкай! Второй конец моста уткнулся в грязь на другом берегу. - Ну, хоть так, - мужик улыбнулся мне. – Спасибо. И встал на доску. - Осторожней, - говорю ему в спину. А сам думаю: «Только бы не пошли пузыри… С того места…» - Я привычный, - смеясь, ответил он. И легко перебежал на другой берег…

«Что я делаю? – мелькнуло в голове. – Надо же рассказать. Этому рыбаку или кому другому…» ,И тут же осёкся. «Чтобы вместо славы Кубка на меня свалилось клеймо труса? Пошла молва и обо мне написали в газетах? А потом каждый встречный на меня пальцем показывал? Доказывай им потом, что я ничего не мог сделать. Утопленнице уже всё равно, а у меня впереди целая жизнь». И, тяжело дыша, я побрёл по направлению к дому…

Сестрёнка

(событие середины 90-х)

- Подкатывай, жду, - положив телефонную трубку, Наталья чуть не подпрыгнула от радости. Поглядев на себя в зеркало, причесалась. Затем бросилась на кухню и, открыв холодильник, схватила припасённую к наступающему Новому Году бутылку шампанского, разделанную селёдку с луком и банку маринованных огурцов. Подумала: “Стыдоба! Стас, наверное, от такой муры давно отвык, теперь икру ложками уминает…” Вбежав в свою комнату, выдвинула из угла стол и, накрыв его клеёнкой, расставила угощение. Подсела к парализованной старшей сестре, лежавшей на кровати. - Побудешь у Ирины, - кивнула в сторону соседней комнаты, где жила их квартирантка. – Она как раз умчалась к матери в деревню. Такой подходящий момент! Я уже Стасику позвонила – прямо в его “тачку”. Он теперь “крутой”, большими баксами ворочает… Говорит, от своей “приблуды” устал и летит ко мне “на всех парах”. Так что встаём… И она взялась приподнимать Ольгу. Однако неожиданный скрип, раздавшийся в прихожей, заставил её вздрогнуть. Кто-то открыл ключом входную дверь. Наталья вышла. - Ирина Сергеевна? Что-то забыли? - Представляешь, Наташенька, - женщина шмыгнула носом, - из-за вчерашнего снегопада рейсы на Сосновку отменили. Сказали, дорогу так замело, что можно завязнуть в поле… Затем, раздеваясь, она принялась говорить, что ничего страшного нет, повидается с мамой в следующий раз… Но Наталья уже ничего не слышала, у неё потемнело в глазах… - Случилось что? – заметив её волнение, забеспокоилась Ирина Сергеевна. - Всё о кей, - очнулась та, вошла в свою комнату и, прислонившись спиной к стене, закрыла лицо руками… “Как быть? Попросить эту учительшу, чтобы сестра посидела у неё? Исключено! Эта дама таких “строгих правил”, что запросто пожалуется тётке. А та может устроить грандиозный скандал и, чего доброго, через суд лишить меня опекунства над Олькой - а значит, и права на получение её “инвалидных”… Отнести её на кухню? Тоже глупо: Ирина, как всегда, пойдёт готовить на ужин свою вонючую яичницу и увидит…Принесла её нелёгкая, ведь уехала же!..” Она простояла у стены несколько минут, так ничего и не решив… Со двора донёсся шум подъехавшей машины. Наталья кинулась на балкон, глянула вниз: он! Вышел из “шестисотки”. Длинное чёрное пальто, огромный букет алых роз!.. Наклонившись к водителю, что-то ему сказал и направился к подъезду. У Натальи гулко забилось сердце: сейчас Стас поднимется на четвёртый этаж, войдёт в её комнату и… Она заметалась туда-сюда… И вдруг как молнией ударило! Бросилась к шкафу и, открыв дверцу, принялась лихорадочно перебирать вешалки с одеждой… Вот они – старая, объеденная молью шуба, бабушкин дырявый платок, варежки! Кое-как надела всё это на сестру и, подхватив её под руки, потащила на балкон… Усадила её там на стул; но едва метнулась назад, та заголосила. - Чего тебе? – Наталья наклонилась к сестре. Съёжившись от холода, Ольга ревела. - Потерпишь. Вон какой на тебе мех, - Наталья подняла воротник её шубы. – А вечером я тебя горячим чаем напою. Или шампанским, если останется… Ну, хватит. Стасик услышит – что обо мне подумает? Вдруг тогда больше не придёт? Но та не умолкала и, казалось, силилась что-то сказать… - Слушай, дубина стоеросовая! – У Натальи сжались кулаки. – Разве я виновата, что тебя тогда с родителями этот долбаный “КАМАЗ” раздавил?! В честь чего я должна из-за тебя ставить на своей жизни крест?! Схватив сестру за плечи, она начала неистово её трясти. - Прекрати орать, идиотка! Мне двадцать лет, а я до сих пор не жила как нормальная баба! Знаешь, как осточертело убирать за тобой дерьмо и всякий мусор! – Наталья выхватила из руки Ольги засаленную бумажку, порвала её и бросила в угол. Затем ринулась к письменному столу: - Значит, по-хорошему не хочешь… И хотя Ольга неожиданно притихла, только изредка всхлипывала, Наталья вернулась с куском широкого скотча и с силой придавила его к губам сестры. Однако – видимо, от мороза – скотч отклеился и упал на колени Ольги. И в этот момент в прихожей раздался звонок. Вбежав в комнату, Наталья быстро закрыла балконную дверь и задёрнула занавески… … Повесив пальто Стаса на вешалку и убрав его ботинки, она проводила молодого человека к себе. - Располагайся, а я заварю чай… На кухне сказала Ирине Сергеевне, что это их с Ольгой давний знакомый и что они немного с ним посидят. Глянула на часы: половина седьмого. Войдя в комнату и закрыв дверь на крючок, чуть не ахнула: на столе были расставлены бутылка “Белого аиста”, коробка шоколадных конфет, фрукты, лимонад и прочая вкуснятина. - Прошу, - Стас пододвинул ей табуретку.

… После шампанского и коньяка у Натальи закружилась голова и сладко заныло в груди… Они принялись вспоминать свои прежние свидания, “тусовки”, дружков-приятелей. Хихикали… Затем Стас начал без умолку тараторить, что он совершил в своей жизни “величайшую глупость”, расставшись тогда с Натальей, и что Маринка оказалась “занудой, каких свет не видел”… - Так соскучился по чему-то настоящему, душевному, - заключил он и, придвинувшись к подруге, обнял её за талию… А когда они вдоволь нацеловались, он прибавил звук телевизора и, погасив свет, принялся лихорадочно расстёгивать на её блузке пуговицы… … Выступившие на вечернем небе звёзды, которые Наталья видела сквозь уголок зашторенного окна, словно покачивались на волнах; а луна будто улыбалась ей, разделяя её блаженный восторг… Время от времени Стас откидывался на спину, брал со стола бутылку “Белого аиста”, отхлёбывал из горлышка и, немного отдышавшись, вновь погружал себя и подругу в бесконечно сладкое безумие…

… Только ближе к десяти вечера он зажёг свет и стал быстро одеваться. - Жаль, тороплюсь. Это было что-то.., - полушёпотом проговорил он. – Через пару деньков позвоню. Посидим в ресторане и - к моему “корешу” на хату, – вот где все удобства!.. И он поцеловал разгорячённую Наталью в щёку… … Проводив Стаса, она вошла в свою комнату и взвизгнула от восторга: - Класс! Бросив в рот конфету, раззанавесила окно. Втащив сестру, сняла с неё шубу, платок, варежки и только тут увидела, что на ногах у Ольги были одни тонкие носки… Очевидно, одевая сестру, Наталья в спешке забыла про её валенки, отчего та и пустилась в рёв. - Тьфу, чёрт! Потерев ей холодные ступни, дала глотнуть коньяка. Затем уложила в постель и, накрыв одеялом, села рядом. - Знаешь, всё было как в сказке. Только бы он позвонил в субботу. Если у нас с ним что получится, я стану самой счастливой на свете! И ей на миг показалось, что Ольга попыталась улыбнуться…

… Наталья проснулась рано утром от громкого кашля, доносившегося сбоку. Потрогала лоб сестры – горячий, как огонь! Включила свет… Ольга была мокрой от пота. Хриплое и частое её дыхание не на шутку испугало Наталью. Пришлось звонить “03”… Подозрение прибывших врачей пало на двустороннюю пневмонию… Пока больную несли на носилках до первого этажа, Наталья ходила по своей комнате из угла в угол и, кусая ногти, пыталась сообразить, что бы такое можно было соврать Ирине Сергеевне и своей тётке, объясняя случившееся… А когда вышла на балкон, чтобы проводить взглядом отъезжавшую “скорую”, заметила в углу покрытые инеем кусочки фотографии, которую она вчера выхватила из руки сестры и, приняв за мусор, порвала. Внесла их в комнату и, приложив на столе один к другому, увидела давний эпизод своего детства: совсем ещё маленькие Наташа и Оля, крепко обнявшись, визжали от радости…

Родимое пятно

Здравствуй, Александра. Ты, наверное, когда увидела на конверте имя отправителя, решила, что какой-то Сергей просто ошибся адресом. Нет, Саша, это пишет тебе бывший хозяин Тишки. Как он там у тебя, не скучает по своей мамке и братикам? Сам не знаю, Александра, зачем тебе пишу – то ли от скуки, то ли моча в голову ударила. А вообще-то я частенько вспоминал то майское утро. Небо тогда было затянуто серыми тучами. Ты была одета в куртку с капюшоном.

Вокруг почти никого не было. Торгаши только-только начинали подходить, аккуратно расстилать на асфальте полиэтилен и раскладывать на него товар. Я не люблю этих людей: между ними всегда склоки и ругань; да и охрана рынка постоянно гоняет их с места на место, - поэтому я встал подальше от них, возле забора одного из частных домов… Знаешь, Александра, я тогда сразу увидел странность в твоём поведении и начал за тобой наблюдать. Разумеется, так, чтобы ты не заметила моей “слежки”, - не поворачивая головы в твою сторону. Сначала ты медленно и долго прохаживалась возле лотков с петрушкой и луком (в те дни здание рынка было закрыто на ремонт, и торговцы огородной зеленью располагались прямо на улице), - а сама нет-нет, да и взглянешь на меня. После перешла через дорогу на нашу сторону и уже бродила вблизи старушек с тряпьём, - даже у одной из них примерила блузку (скорее всего, для конспирации – мол, мне до тебя нет никакого дела). Когда я разглядел огромное пятно на твоей правой щеке, то в глубине души брезгливо поморщился. Ощущение было такое, будто тебе в лицо плеснули лиловыми чернилами и они застыли.

Знаю, говорить об этом неприлично, и даже подло, но я так устроен: если знаю наверняка, что мой собеседник меня никогда не вычислит (как видишь, конверт без обратного адреса), то можно так смачно плюнуть ему в лицо, что мало не покажется. Вот такой я злыдень. Впрочем, как и все вокруг. А потому я не скрываю от тебя, Александра, что раскусил тебя ещё до того, как, собравшись с духом, ты после почти получасового хождения вокруг да около подошла ко мне… До сих пор не уверен, желала ты действительно приобрести котёнка или это был только повод со мной познакомиться и сделать так, чтобы я в дальнейшем приходил к тебе его навещать. Думаю, всё-таки первое: я знаю немало одиноких мужчин и женщин, которые – очевидно, не в силах вынести отсутствие друзей и тем более спутника жизни, - заводят себе собак, кошек и даже попугаев, лишь бы было с кем пообщаться и кого приласкать… Безусловно, котёнок явился бы для тебя отдушиной. Но ведь, Сашенька, ты могла бы приобрести его не только у меня. По выходным дням там же, на колхозном рынке, стоят многочисленные продавцы животных, у коих этих котят – и беленьких, и рыженьких, и даже в крапинку, - пруд пруди! Не говоря уж о солидных “персах”… А ты почему-то позарилась на моего невзрачного серого Тишу… Хотя, если честно, симпатягу: мордочка у него была действительно милой; он с таким любопытством посмотрел на тебя и, пошевелив усиками, понюхал твою ладонь, протянутую к нему, что мы оба рассмеялись… Помнишь, как я раздразнил его соломинкой и он сиганул из моих рук сперва мне на плечо, а с него на забор, возле которого я стоял. Мы с тобой так перепугались, что он свалится оттуда в чужой двор, где постоянно лаяла собака, что я, как в детские годы, буквально влетел на изгородь, схватил за шкирку удирающего от меня Тишку и под его оглушительный писк торжественно вручил его тебе. Как говорится, из рук в руки. У тебя тогда было ужасно взволнованное выражение лица! - Вы даже не представляете, какой он у меня озорник, - сказал я, спрыгнув с забора и отряхнув брюки, - так что за ним нужен глаз да глаз… - Ничего, - ответила ты, - мы с ним будем всегда вместе, даже на прогулке. Правда, малыш? – И, улыбнувшись, ты чмокнула котёнка в макушку, прижала его к своей груди и принялась поглаживать по шёрстке… Затем ты затеяла со мной как бы непринуждённый разговор, мимолётно спросив, как меня зовут, и представившись сама. Поинтересовалась, что мой Тиша больше любит из еды и приучен ли он к туалету. А после, поведав, что у вас в школе был “живой уголок” и вы с ребятами ухаживали в нём за черепахой и хомячками, ты начала рассказывать о себе. О своих “закадычных” подругах и “счастливой” жизни в детском саду (естественно, “счастливой”, ведь дошколята не осознают внешнего уродства). О том, что, когда тебе не было и семи лет, отец от вас ушёл, женившись на другой женщине (тоже, думаю, ясно, почему: каждый родитель имеет пристрастие хвалиться своими детишками – причём, не столько их душевными качествами, сколько внешней, “ангельской”, красотой). Что твоя мама недавно умерла от инфаркта: у неё был врождённый порок сердца; и теперь ты живёшь одна. Наконец, что работаешь библиотекарем, любишь читать русскую классическую литературу 19-го века, особенно Тургенева, а также журналы “Вокруг света” и “В мире животных”. А когда ты говорила, что мечтаешь объездить весь мир, повидать “дальние страны” и встретить невиданных доселе “прекрасных и грациозных” зверей и птиц, - у тебя горели глаза. - Вы так любите животных? – спросил я. – Редко встречаю таких людей. - Как можно не любить такую прелесть! – ответила ты, продолжая поглаживать пригревшегося на твоей груди котёнка. Знаешь, у меня есть такая привычка: когда я вижу перед собой “счастливого” человека, или если он просто в данный момент чему-то радуется, - я тут же пытаюсь ошарашить его какой-нибудь гадостью. Разумеется, как бы ненароком. Вот и в тот миг, когда ты засияла, говоря о любви к нашим “меньшим братьям”, я возьми да и брякни, кивнув на твою щёку: давно это у Вас, не обращались ли Вы к специалистам? Ты отреагировала так, будто тебя окатили ведром ледяной воды…Что-то пролепетала, но вышло бессвязно; было видно, что тема для тебя не из приятных… В конце концов замолчала, потупив взгляд. Но мне и этого показалось мало. - Знаете, - говорю, - сейчас с помощью УЗИ можно обнаружить любые отклонения от нормы ещё у плода. Ты правильно поняла про аборт. Замечаю, как у тебя слегка задрожала ладонь, которой ты гладила “Тишку”. Ты подняла голову, но посмотрела мне не в глаза, а где-то на уровне груди:

- Моя мама была на такое не способна.

“Бедняга, откуда ты можешь это знать? – пронеслось тогда у меня в голове. – Чужая душа – потёмки”.

- Я не то имел в виду, - говорю, - просто методом УЗИ - диагностики сейчас можно найти любые дефекты внутри организма – в том числе и будущего ребёнка – и с помощью лазерной терапии попытаться их устранить. - Мне не в чем упрекать маму, - произнесла ты. - Я благодарна ей за возможность видеть солнышко, цветы, слышать пение птиц… за жизнь. “За какую жизнь? – усмехаюсь про себя. – При которой, выходя на улицу, прячешь от прохожих лицо? А всё свободное время сидишь дома у телевизора?” А вслух говорю: - К сожалению, мы мало замечаем вокруг себя прекрасное; всё суетимся, за чем-то гонимся… Ты сразу подхватила мою мысль и постепенно успокоилась… Потом мы с тобой ещё о чём-то мило беседовали… И когда я сказал, что мне пора идти, ты произнесла: - Спасибо, Вам, Серёжа, за котёнка. (Я заметил, что во время всего разговора ты старалась повернуться ко мне боком, - очевидно, чтобы я видел твоё лицо только с левой стороны. “Чего уж скрывать? – думаю. – И так разглядел…”) - Пусть он Вам принесёт радость… Ты ещё раз поцеловала моего пострела в мордашку и, робко взглянув мне в глаза, произнесла: - Если соскучитесь по Тишке, заходите. Я здесь недалеко живу, вон за тем домом, - ты показала рукой на белую пятиэтажку. – Сейчас оставлю Вам свой адрес. И, вынув из сумочки ручку и блокнот, написала название улицы, номера дома и квартиры и, вырвав листок с написанным, быстро отдала его мне. “Ну, вот и дошли до главного, - усмехнулся я в душе, - а вообще, всё сделано как положено, хоть и примитивно…” - Спасибо, - отвечаю. – Будет время, обязательно загляну… Ну, дружок, будь здоров, - я потрепал котёнка за шкирку. – Сразу видно, в хорошие руки попал… До свидания, - улыбнулся я тебе. - Счастья Вам, - услышал в ответ. “Сейчас ещё “Храни Вас Господь” добавит, прямо при всех, - заранее покраснел я со стыда. – Живой “антиквар”, хоть сейчас выставляй на торги…” Всё это, Александра, я пишу тебе потому, что слишком ненавижу кривляк. А ты, как я предполагаю, из их среды. На что ты рассчитывала? Покорить меня добротой и скромностью? Подобного я насмотрелся по самое горло; и точно знаю, что, как только человек с помощью этих качеств достигнет своей цели, они у него мгновенно исчезают… А может, ты желала со мной переспать, чтобы хоть раз в жизни почувствовать себя женщиной? Извини, но для таких “мероприятий” у меня имеется контингент отменного качества!.. А что если ты, предварительно всё рассчитав, решила с моей помощью зачать ребёнка? Тогда это с твоей стороны было верхом подлости: во-первых, я мог бы прожить всю жизнь, так и не узнав, что у меня есть сын или дочь; а во-вторых, без отцовской заботы и мужского воспитания ребёнок может вырасти не совсем полноценным - уж в этом меня переубедить невозможно, подобного я насмотрелся вдоволь…Эх, Саша! Я ведь всё прекрасно понимаю: ты цепляешься за жизнь всеми правдами и неправдами. Мне тебя жаль, но и ты пойми: людям настолько осточертело кривлянье, что, наверное, скоро в медицине появится диагноз: “расстройство кишечника на почве лицезрения притворства”… Я, кстати, при нашей с тобой встрече слегка испытывал нечто подобное; возможно, это было тогда одной из причин моего нестерпимого желания поскорее убраться восвояси… Но если ты не лгала, если ты действительно “антиквар” в чистом виде, то тебя нужно в срочном порядке “подогнать под общий интерьер” (в противном случае ты очень рискуешь попасть в “утиль”). Скажу так: то, что написано в твоих любимых романах, - чушь собачья, ничего общего с реальностью не имеющая. По большому счёту – то же самое кривлянье авторов - с целью стать всемирно знаменитыми или получать за свои публикации солидные гонорары. А истина – вот она: мы все, как один, друг другу ВРЁМ! Причём, это настолько глубоко въелось в нашу плоть и кровь, что солгать нам стало так же привычно, как, например, через каждую реплику вставлять крепкое словцо. Где, скажем, играю в “честность” и “правду” я? Во-первых, на работе. Здесь необходимо во что бы то ни стало расположить к себе клиента, восхитить его “необычайно высоким” качеством продукции, выпускаемой нашей фирмой (даже если мы гоним “липу”, что бывает довольно часто), и заключить с ним выгодный для нас договор. Во-вторых, среди друзей и знакомых – в гостях, на торжествах, презентациях и т.д., - особенно, если от этих людей напрямую зависит моё жизненное благополучие: тут нужно уметь продемонстрировать необычайно высокий уровень галантности, уважения к хозяину и его домочадцам – вплоть до домашних животных (прямо как советовал Молчалин в “Горе от ума”, помнишь?), выразить искреннюю благодарность за угощение и оказанное гостеприимство (и это при том, что мысленно ты можешь сказать своему “патрону”, например, такое: “Ну и носяра у тебя, дорогой, чисто “шнобель”)… Наконец, с любимой женщиной – особенно, опять-таки, если её папа, кум, сват или брат - “денежный мешок” или высокий чинуша. Вот здесь в ход идут и дорогие букеты цветов, и французская косметика; а однажды, когда я узнал, что моя очередная “единственная и неповторимая” – сладкоежка, то применил и “тяжёлую артиллерию” – купил ей двухкилограммовый бисквитный торт. Но всё же главное в этом деле – непрерывно струящийся из уст поток мягкой словесной субстанции, покрытой апельсиново-мармеладной корочкой, дабы красавица, самозабвенно её облизывая, случайно не обнаружила под ней кучу, пардон, отменного дерьма. А теперь, Александра, открою тебе то, во что до этого никого не посвящал. Как известно, алкоголиком не рождаются, им становятся. Первые рюмки человек пьёт с целью получить удовольствие; на тот момент он ещё может обойтись без спиртного и даже не подозревает, что наступит время, когда водка станет для него жизненно необходима, когда без неё он начнёт испытывать физические и душевные страдания. Примерно то же самое произошло со всеми нами и в смысле вранья. Объясняю. Мир, Александра, устроен так, что в одиночку обеспечить себе нормальные условия существования невозможно, мы все меж собой крепко повязаны и друг от друга зависим (от начальства и подчинённых, родных и близких, друзей и знакомых, учителей, врачей, милиции и т.д. и т.п.). Однако даром (или, как говорят, от чистого сердца) люди делать добро перестали. И чтобы дать окружающим стимул к “доброжелательности” и “спонсорству”, все как один нацепили на свои лица МАСКИ! Мило улыбающиеся, располагающие к взаимности. И вот этим маскам стали полностью соответствовать слова, исходящие из наших уст. Потому что в противном случае (у иных людей так и происходит) возникло бы явное несоответствие содержания и формы и, как следствие, раздвоение личности и шизофрения. Так вот, как ни странно, но с масками всем стало гораздо удобнее: они защитили человека от душевного напряжения, связанного с выставлением напоказ своих истинных чувств, которые могли сослужить им плохую службу. А потому маски начали надевать на себя по малейшему поводу - возьми набившие оскомину ежедневные “здрасьте”, вызывающее у того, кому оно адресовано, сладкое умиление, даже если он прекрасно понимает, что здоровающийся с ним может вполне желать ему (разумеется, не на словах, а в душе) поскорее отбросить копыта. А вот дальше произошло нечто необъяснимое (см. мой пример с алкоголиком). От былого, весело-шутливого расположения духа, с которым человек приступал к вранью, не осталось и следа. Ему на смену пришла иная причина надевания маски – СТРАХ! Всепоглощающий, животный, отрицающий даже саму мысль о выставлении на всеобщее обозрение своего истинного лица! Дело в том, что человеку без маски стала грозить не столько возможность чего-то для себя недополучить (как это было вначале), сколько потерять даже то, что он уже имел - то есть те блага, коих он достиг ещё до того, как напялил на свою физиономию маску – причём, потерять самое необходимое, то, что обеспечивало человеку более или менее сносные условия существования. А уж дальше пошло-поехало; ведь страх стоит только в себя впустить, он в душе раскинет такие крючья-метастазы, что хоть караул кричи! Так, боязнь упустить шанс на получение уюта и комфорта сменилась паническим ужасом перед клеймом психической неполноценности, присваиваемый всякому, слова и поступки которого противоречат общепринятым. Например, когда я мило тебе улыбался во время нашего с тобой разговора, то замечал, как прохожие с недоумением смотрят в нашу сторону – причём, не столько на тебя (это мне было до лампочки!), сколько на меня. Мол, неужели не видишь, какая она? Или ты, парень, совсем дурак, или… И вот это второе “или” – зубастее первого. Не сталкивалась с ним? Тогда слушай. В последнее время я стал замечать, что если чей-то поступок или, не дай Бог, сам образ жизни противоречит моральным принципам окружающих, то большинство из них воспринимают этого человека уже не в качестве маленького недотёпу, над коим можно снисходительно посмеяться и ласково-назидательно похлопать его по плечу, - а как бросающего им открытый вызов, прямо утверждающего, что не он, а именно они являют собой наглядное пособие дебилизма, трусости и свинячества. А такое простить невозможно. Подобные выходки требуют незамедлительных ответных действий. И тогда начинаются выставления “нахала” на посмешище, разного рода пересуды и перемывание косточек; в его адрес сыплются язвительные реплики и колкости. Происходит быстрое сплочение “коллектива” и немедленный старт очередного витка сочинительства; причём, боясь прослыть пособником этого “отщепенца” или хотя бы разделяющим его взгляды (общество всегда проявляет заботу о чистоте своих рядов), каждый из нас усердно старается переплюнуть в этом смысле своего “коллегу”; идёт в буквальном смысле слова соревнование, кто больше нагородит. Иными словами, мы дошли до того, что теперь вынуждены доказывать своё право на существование ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ ВРАНЬЁМ! А между тем все лжецы всё прекрасно ПОНИМАЮТ. И в свободное от словесного поноса время заглушают свою беспредельную тоску по чему-то светлому и искреннему водкой, героином, порнухой и прочей мерзостью. Я, помимо иных гадостей, такими вот “излияниями души” (в основном перед самим собой, ибо выносить подобное на люди опасно, да и бессмысленно: вряд ли кому-либо удастся что-то в этом мире изменить). А ещё тех, кто вызывает у меня отвращение (а порой и просто от скуки), рисую в своём альбоме в таком непристойном виде, что, когда просматриваю свои “художества” вновь, волосы встают дыбом! Ужасно, Александра! Ужасно и мерзко! От того, что тогда, глядя на твои опущенные ресницы, я на миг почувствовал, что вот это и есть то, о чём тайно – даже порой от самого себя – мечтает всякий нормальный человек. В какую-то минуту я даже был готов расплакаться перед тобой, как дитя, нашедшее, наконец, свою потерявшуюся мамку, которой можно пожаловаться на окружающих и которая любит непритворно, по-настоящему… И в то же время я в глубине души смеялся (да нет, дико ржал!) над тобой. Ибо видел, что ты, выражаясь языком тургеневского Базарова – этого специалиста по обезьяниванию человека, - “полураздавленный червяк”, а ещё “топорщишься”, смея на что-то надеяться… Нет, Саша, в этой всемирной драке за место под солнцем у тебя не было никаких шансов – причём, изначально, в принципе! И потому твои дешёвые попытки изменить свою судьбу меня, “стреляного воробья”, могли только разозлить. Вот только одно меня по-настоящему смущает… да и не только меня… Видел я таких, понастроивших себе трёхэтажные особняки, разъезжающих на “Мерседесах” и “Вольво”, попивающих армянский коньячок и выставляющих своих размалёванных жён и любовниц на всеобщее восхищение! Могу описать портрет этих особей, отвоевавших себе “место под солнцем”. Только не такими, какими они выглядят днём, на работе или в компании дружков-приятелей во время крикливого застолья и грохочущей рок-музыки; а именно ночью, в одиночестве и тишине, коих они боятся, как огня (почему порой и спят при включённых лампах и радиоприёмниках!). Вот он, их портрет: бледные измождённые лица, мешки под глазами, угрюмый и задумчивый взгляд в одну точку. Это, Сашенька, не что иное, как атрибуты надвигающейся ДУРНОТЫ, граничащей с БЕЗУМИЕМ! Вызванных ясным осознанием не просто абсолютной бессмысленности тех идеалов, коим этот человек поклонялся и на достижение которых угробил всю свою жизнь; но главное, смутной догадкой о существовании истинных ценностей, подлинной системы координат. Которые рано или поздно явятся миру и в которых, Саша, я подозреваю, ты предстанешь перед всеми без этого проклятого пятна, а с чистым и светлым Ликом. В отличие от нас, принявших свой истинный вид. В этом новом мире мы будем тыркаться своими сопливыми рылами в твои стопы и издавать пронзительный визг. От того самого страха, коим были когда-то ослеплены до такой степени, что прозевали миг, когда у нас вместо носов появились свиные пятачки… И вот тогда, Сашенька, я буду не в состоянии даже попросить у тебя прощения, поскольку вместо человеческих слов моё горло будет извергать хрюканье. И при всём этом, поверь, над нами будет точно такое же сероватое небо, как было при нашей с тобой первой встрече, а на тебе – та же самая куртка с капюшоном… Ты ласково прижмёшь к своей груди моего Тишку и, мягко ступая по небесной лестнице, пойдёшь к свету…

Завывание ветра

Как-то навестив своего друга Сергея, с которым давно не виделся, я увидел у него дома пушистого котенка. Однако разговор о нем Сергей поддержал неохотно, всячески стараясь перевести его на другую тему. И только выпив несколько рюмок ''Кремлевской'' за встречу, он поведал мне следующее:

''Месяца два назад решил я приобрести щенка или котенка: думал, займу им сына – у нас с женой появится больше свободного времени. Приехав на выходные дни к матери в поселок Мызино и разговорившись с соседом, узнал, что его теща в деревне Каменка, расположенной недалеко от Мызино, раздает только что появившихся на свет котят бесплатно. Не раздумывая, я сел на свой «Урал» и помчался туда. - Эх, - покачала головой хозяйка, выслушав меня, - приехал бы вчера, я б тебе на выбор пятерых предложила, а теперь только один остался: хотела внучке подарить, да она отказалась… Мы прошли в маленькую комнату, и в углу, в куче тряпья, я увидел кошачье семейство. - Ну-ка, отойди, - отшвырнула бабка кошку и, взяв котенка за шкирку, плюхнула его в мой вещмешок. – Только поторопись, сейчас наверняка Сонька взбесится, - добавила она, кивнув на насторожившуюся кошку. - Правда? – улыбнулся я. – Тогда вы ее подержите. Выйдя во двор, я погрузил поклажу в коляску и покатил восвояси. А когда въехал на холм и обернулся, чтоб окинуть взглядом красоту полей, то увидел, что мотоцикл стремительно догоняет старухина кошка. ''Все-таки вырвалась, - понял я, и меня охватил азарт, - ну, держись''. И я поддал газу, подняв позади себя столб пыли… Вскоре, увидев, как мой Пашка взвизгнул от восторга, вытащив из вещмешка живую игрушку, я просиял от радости… Теперь, когда он стал часами возиться с котенком, мы с Ниной могли спокойно заняться огородом и, искупавшись в озере, полежать под ветвистым дубом, глядя на убегающие вдаль облака… Но вот выходные кончились, и мы поехали домой, в город, дорога в который проходила через Каменку. До нее было километров шесть. Но, проехав метров четыреста от Мызина, мы заметили впереди небольшой бугорок; а когда приблизились, я заглушил мотор. На краю дороги лежала бабкина Сонька. Морда ее уткнулась в пыль, по шерсти ползали муравьи и мухи. Я рассказал все жене, и мы решили закопать бедное животное. Взяв лопату, я отошел от дороги к оврагу, и вскоре ямка была готова. Бросив туда труп, я засыпал его землей, и мы поехали дальше. А проезжая мимо Каменки, я решил на минуту заскочить к теще своего соседа, чтобы сообщить ей о ее кошке. - Да пес с ней, - махнула рукой бабка, - чумных держать – спасу нет. Я когда четверых ее пострелят стала в корзину класть, она, паразитка, меня так за палец тяпнула, что до сих пор болит. - Почуяла, что другим отдаете? - Что топить понесла. Кому они нужны?.. И ведь дверь снаружи заперла; так она мне, гадина, всю обшивку изодрала… Потом целую ночь где-то шлялась… А наутро явилась вся в грязи, тине и шасть по половикам! Стирки было после нее – я чуть Богу душу не отдала. … Мы вернулись домой, и жизнь вроде бы пошла своим чередом – работа, друзья-приятели, по вечерам уроки с сыном. Только чувствовал я – не по себе мне. Такая тоска нахлынула, хоть волком вой. Однажды после получки зашел в ''Закусочную'', хотя до этого почти не пил. ''С ума спятил? – спохватился. – Из-за облезлой твари?'' Дошло до того, что возвращаясь как-то с работы, специально завернул в книжный магазин и из учебника зоологии вычитал: поступками животных руководят инстинкты. ''Значит, - заключил, - она мчалась за своим отпрыском неосознанно, как мы чисто механически испытываем, например, чувство голода или жажды''. Подумав так, немного успокоился… Но однажды увидел, как Нина ласкает только что вымытого Павлика, целует его, расчесывая мокрые волосы, как глаза ее сияют бесконечным счастьем, - и у меня защемило в груди. Бедная Соня тоже носила под сердцем своих малышей… Они родились беспомощные и, голодные, неумело тыкались мордочками в ее соски. Она по очереди заботливо их облизывала и, согревая своим телом, оберегала их сон… Она не понимала и не хотела понимать, почему ее котята не имели права жить. Даже чувствуя, что ничего не в силах изменить, она отчаянно вцепилась в руку своей хозяйки, взявшей на себя роль судьи… Она грызла запертую дверь, когда слышала удаляющееся мяуканье своих малюток… Ночью она звала их, бегая взад-вперед вдоль берега; и, несмотря на природное отвращение к воде, кинулась в нее… Она воротилась домой усталая и опустошенная, бросилась в угол к своему последнему детенышу, решив ему одному подарить всю любовь и ласку, что не успела дать остальным. А когда и его у нее стали отнимать, она бежала за своим малышом до тех пор, пока не отказало сердце… Все это так ясно предстало перед моими глазами, что я до сих пор не пойму, как я мог такое сотворить. Но одно могу сказать совершенно точно: вернуть душевное спокойствие мне поможет только забота вот об этой молодой кошечке, которая, свернувшись клубочком, сладко посапывает сейчас возле камина; и надежда на то, что Господь со временем подарит ей малюток и я смогу сделать все, чтобы она ощутила радость материнства, которую не успела почувствовать ее несчастная мать. Ибо что толку, что однажды, остановившись в поле по пути в Мызино, я попросил у загубленной мною души прощения, если в ответ услышал только завывание ветра…''

Даун

- Заходи… Заходи, мой лучший друг Лёха. И закрой за собой дверь. Не хочу, чтобы нас кто-нибудь потревожил. Из этих лизоблюдов. Ведь ни один из них сегодня не говорил искренне, когда, читая набившие оскомину поздравления, расплывался в сладостном упоении… Хорошо сказал? Всё ж филолог по образованию, как и ты. Хоть и этот… как нас величают… олигарх… звучит как аллигатор, правда? Ха-ха… Зато ты, Лёха, - учитель. Педагог!.. Эх, где мои молодые годы? Знаешь, я на хмельную голову иногда тоже декламирую.

- Восстань, пророк! И виждь, и внемли! Исполнись волею моей! И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей!

Правильно? То-то же. Я ведь, брат, всё помню. И не только Пушкина, но и наши с тобой мечты служить красоте и истине… Ты не думай: я хоть и напился сегодня (да и как не напиться на банкете по случаю собственного пятидесятилетия!), а всё соображаю. Оно даже лучше, что я напился. Именно сейчас. Когда мы с тобой так долго не виделись, а теперь вот сидим вместе, как когда-то на балконе нашей институтской общаги… Вообще-то я давно этого хотел - поболтать с тобой наедине. А то всё застолья, шум, гам… и анекдоты… Ух, как я ненавидеть стал эти анекдоты! И знаешь, за что? Будешь смеяться. Когда люди ржут, я не могу видеть их дрожащий язык и жёлтые зубы! Мне всё кажется, что передо мной двуногие лошади. Ха-ха… Не обращай внимания. Хватил я сегодня коньячку столько, что кажется, лечу куда-то… Уж не в преисподнюю ли? Скажи, Лёха: есть она, преисподняя? Или врут попы? Ха-ха… Значит, ты до сих пор пытаешься сеять разумное, доброе, вечное? Жечь глаголом сердца людей? И тебя слушают?.. Вот-вот, ты прав: сейчас в идеалах всё больше не Дон-Кихоты, а Абрамовичи. И я в их числе. Ну, так время такое. Я его тогда просёк, а ты нет. Помнишь начало девяностых? Когда учителям по полгода даже их мизерные зарплаты не выплачивали… Что? Вечные ценности? Только не надо, Лёха, меня учить, какие ценности являются вечными… Вот ответь, почему мы с тобой, будучи студентами, любили пофилософствовать, глядя на ночное небо с яркими звёздами? Помнишь?.. Да потому что сытые были. А отними у нас родительские переводы, так нас с тобой и от философии, и от твоих идеалов затошнило бы так, что из всех интересов остался бы один – чего-нибудь слопать… Физиология человека – это, брат, такая сила, против которой не попрёшь. Уж кто-кто, а я это знаю точно. Возьми мою секретаршу, Любочку, видел её? По правую сторону от моего зама сидела. Уж на что девка была с норовом. И с этими… идеалами… А как с полгодика походила под улыбочки своих сослуживцев в стареньком потёртом костюмчике (а иного на свой секретарский окладик она себе позволить не могла), да как я предложил ей ежемесячную надбавку в полтора куска баксов (конечно, не через бухгалтерию, чтоб другие не узнали, а в конвертике!) – за определённые виды услуг… понимаешь, да?… так она хоть и краснела первое время, а после ничего, втянулась, и теперь все мои причуды воспринимает как должное. Или Гаврик… То есть этот… Гаврилов. Сергей Николаевич… Коммерческий директор “Трансавто”, нашего поставщика. Когда-то отбрыкивался от нас, не хотел иметь с нами никаких дел. А я велел Никитке, нашему начальнику безопасности, со своими пацанами к нему домой нагрянуть… Ну, они его утюжком слегка и погладили… Да не морщись, по-людски, через тряпочку… И насчёт его сынишки Славика предупредили… Так буквально на следующий день контракт был подписан… Мы после такие бабки начали загребать – тебе и во сне не приснится!.. Что говоришь?.. Понимаю, что тебе это неинтересно. Просто я тебе проиллюстрировал закон, который по своей силе и неотвратимости равен закону всемирного тяготения… Помнишь, как нас в школе учили: Ньютону яблоком по башке – шарах!.. Ха-ха… И ты, Лёха, ему подчинишься так же, как наш Гаврик, если попробовать. От родной мамы отречёшься, когда горячим утюжком по спинке или раскалённым паяльничком в задницу… Ну-ну, сиди… Обиделся, что ли? Брось. Мы же с тобой друзья детства… Слушай, а среди ваших учеников есть… как их… даунята?.. А, они учатся в спецшколах?.. Это которые для дураков?.. То есть они шизики, да?.. Нет, это я так спросил, из любопытства… Я побледнел? С чего ты взял? Ну, перепил слегка… Щас газировочки хлебну, и всё пройдёт… Бр-р! Колючая какая… Так о чём бишь я? Нет, первое время после института я о бизнесе не думал. Планировал устроиться в какую-нибудь частную фирму – хоть бухгалтером, хоть снабженцем… Бизнес – это уже после пошло. Загорелось во мне так, что дух захватило! Как зачем? Хм…

Ты знаешь, я порой задаю себе тот же вопрос. А вместо ответа в голову всякая чепуха лезет. Типа жареных сосисок с кетчупом и… извини… голого женского зада. Ха-ха! Кстати, как твоя супруга?.. Ушла? И давно?.. Ну, этого и следовало ожидать. Что ты мог ей дать на свои учительские гроши? Да не обижайся! Какой ты, Лёха, вспыльчивый, ей-богу! Это жизнь, нормальная человеческая жизнь. А ты, если хочешь нести обществу свои идеалы, не взирая, как ты когда-то говорил, на испытания, - будь добр, не подвергай этим испытаниям других, которые желают иного. Тем более своих близких. Или я не прав?.. Уверен, что твоя бывшая жена сейчас замужем за каким-нибудь менеджером… Почти угадал? Серьёзно? Вот видишь! Я же говорю, что лучше тебя понимаю жизнь. А знаешь, как такой опыт приходит? Просто нужно в ответственные и судьбоносные моменты включать разум. Ох, брат, великая это вещь – разум! Животным он не дан, поэтому они и страдают. Вон, собака одного моего бывшего сослуживца, которого я за пьянки уволил. Захотел я как-то взять её себе… и колбаской, и даже шашлычком её подманивал – не идёт ко мне ни в какую. Всё за своим спившимся хозяином бредёт… Он её, соседи говорили, и не кормил уж, и лупил порой чем попадя, – а она от него ни на шаг… Что говоришь? Преданность? Да тупость – и ничего больше! Обычная дебильность! Потому как отсутствует ум! Инструмент, который дан человеку, чтобы он мог просчитывать ситуации и делать правильный выбор! Это ж прямо Божий дар! Вот кем бы я был сейчас без мозгов?! Дворником?! Или как ты?!. Да нет, я не раскричался… Просто тащусь от собственных мыслей. Которые опять же ум вырабатывает. Согласись, общество развивается благодаря людям высокого интеллекта, а не глупцам… тем же даунам… Которые только на нашей шее сидят и, как паразиты, пьют нашу кровушку. Вот на каком основании я обязан платить налоги из своего кармана на содержание этих нахлебников? Одни работают, другие – нет, а кушают все. Где справедливость?.. Не хочешь газировочки? Нет? А я выпью… Фу! Дрянь стали делать газировку. Помнишь, какая в наше время была, в автоматах? М-м!.. Да, в то майское утро мне тоже нестерпимо захотелось газировки... Было очень жарко. Я шёл с ночного дежурства (помнишь, я на третьем курсе подрабатывал сторожем на стройке) и изнывал от жажды. Поэтому свернул в переулок (там у продуктового магазина были автоматы с газировкой) и пропустил пару стаканчиков “Крем-соды”. Крякнул от удовольствия и направился к нашей общаге. Только решил не возвращаться к центральной дороге, а пройти напрямую, по частному сектору. Помню, глубоко о чём-то задумался, глядя перед собой в землю… кажется, о предстоящих экзаменах… Вдруг вижу - слева от меня, метрах в ста, дым валит. Я мигом туда. Горел деревянный дом. Двухэтажка. А вокруг – никого.

Огнём были охвачены верх боковой стены и часть крыши. Окна были закрыты; и на подоконнике одного из них, с внутренней стороны, представляешь, стояла плачущая девочка лет пяти-шести, в белой сорочке – похоже, прямо с кровати… И больше в помещении, видимо, никого не было. Во всяком случае, живых.

Я подбежал к дому, подёргал входную дверь – закрыто! Глянул в замочную скважину: на лестнице слегка клубился дым, но огня не было. Отбежал, осмотрелся. Телефонных будок нигде не было (мобильники нам тогда даже не снились!). Я кинулся к соседним домам. В одном из них у калитки лаяла собака, не пройти. В другом несколько минут бестолку пробарабанил в дверь… Наконец, в следующем какой-то подвыпивший мужик выглянул в щёлку, увидел горящий дом и поковылял к виднеющимся вдали пятиэтажкам – к сестре, кричит, у неё телефон. Я – назад. Гляжу, дело плохо. Пока этот мужик добредёт до домов, позвонит, пока приедут пожарные, - ребёнок задохнётся в дыму. Но что можно было сделать? Нужна была лестница, чтобы, приставив её к стене, взобраться по ней к окну второго этажа и выбить в нём стекло. Однако где её было взять? Опять бегать по соседним домам? Только время терять… Оставалось одно: высаживать дверь и проникать в комнату. Веришь, я так и собрался поступить. Как вдруг почему-то пристально всмотрелся в горящие брёвна… И увидел, что в одном месте крыша прогорела так, что были видны охваченные пламенем потолочные балки... И вот тут, Лёха, включился в действие мой ум. Знаешь, у меня в своё время друган был, Витёк. Уже когда я институт окончил. Так вот он был буквально помешан на философии. И утверждал, что мышление сыграло в развитии человека такую неоценимую положительную роль, что просто, как он говорил, дух захватывает. Я ему как-то сказал, что однажды присутствовал при тушении горящего дома. - Как пожарные действовали, - спрашивает он, - грамотно? - Да, - отвечаю. - Подъехали, развернулись, быстро наметили план действий и вперёд… - Вот. A теперь представь себе, - Витёк даже палец кверху поднял, - что вместо них прибежали бы какие-нибудь олигофрены. - Кто? – спрашиваю (я тогда не знал значение этого термина). - Ну, придурки, - говорит. - Например, дауны, - подсказываю я. - Во-во, - отвечает, - типа этих идиотов. Если даже предположить, что они вообще стали бы что-нибудь делать… Но я его тут же перебил: - А ты сомневаешься? Он глаза вылупил: - Да они практически животные, - говорит. - А вдруг он поймёт, что человек погибает? - Да если даже в его глупую башку, - почти кричит Витёк, - и влезет мысль кого-то спасать, то он не сообразит, как это сделать лучше! В отличие от человека умного! Не стал я больше ни о чём его спрашивать, чтоб не раздражать. Интеллект – это хорошо. Вон сколько люди всякой техники понаделали, в космос полетели… Только… Дай-ка я ещё коньячка хряпну… Мне много? Нет, Лёха, мне его много не бывает. Даже напротив: мозги с ним так работают – дай Бог каждому… О-ох! Хорошо!.. Так вот, уважаемый Алексей Иваныч! Я тогда, на пожаре, и включил свой разум. Как всем Витёк рекомендует. С целью стать человеком более высокого порядка, нежели всякие, как он говорил, пьяницы, бомжи и дебилы. Включил - и жду его работы. И тут, к моему удивлению, он начал мне выдавать идеи вовсе не о том, как попытаться эффективнее помочь ребёнку. Обработав только что полученную по зрительным каналам информацию, он сразу задал мне вопрос: а не будет ли тебе самому худо, если ты полезешь в это пекло? Тем более что потолок уже горит! И может рухнуть в любую минуту. - Так может, - попытался я уточнить, - или точно рухнет? - Главное здесь, - ответили мне мои мозги, - высчитать вероятность такого исхода событий (есть так ой термин в математике). - А какая она, вероятность? – поинтересовался я и взглянул на горящие балки. - Да в общем-то невелика, если не сказать - совсем мала, - был мне ответ. И я шагнул к двери, намереваясь вышибить её ногой… Но мимолётно опять взглянул на бушующее пламя под крышей, и вдруг с ещё большим удивлением услышал от своих мозгов такое: - А пожалуй, и не мала. Где-то половина на половину. Я замедлил шаг. - Нет, выдержат – вон они какие крепкие! – пронеслось опять в моей голове... - Спятил? Повалятся если не сразу, то по пути из комнаты - точно! - выдал мне мой интеллект, когда я был уже метрах в пяти от двери. - А то и вообще придавят, едва войдёшь! Я остановился, соображая. И тут, представляешь, в моей башке - то есть в моём разуме, делающим меня высшим существом! - стали один за другим мелькать… не удивляйся!.. сосиски с кетчупом, пирожные Эклер и стакан с “Крем-содой”. Кои мы с упоением уминали с тобой в кафешке после институтских лекций. Да, не улыбайся. Закружились в шумном хороводе!.. Тут же к ним добавились наши кокетливые девушки-однокурсницы… А через пару секунд я уже видел себя в элегантном пиджачке с дипломатом в руках, выходящим из крутой иномарки. И поджидающих меня подчинённых, которые протягивали мне руки, чтобы поздороваться, и заискивающе улыбались… А дальше - свою будущую жену, своих маленьких детишек, которым я тыкался в личико своим носом, отчего они смеялись и визжали… Будто вся моя настоящая и будущая жизнь промелькнула передо мной. Причём, в несколько мгновений... Позже я понял: мой мозг предупреждал меня, что всё это я могу потерять, если меня сейчас накроет горящими досками… В общем, это была настоящая комедия. Смотри: когда я отходил от пылающего дома где-то метров на двадцать от него и видел задыхающуюся в дыму девочку, разум говорил: “Балки выдержат, вон они какие толстые! Ещё с полчаса прогорят и не дрогнут!” Однако едва я приближался к двери дома, тот же самый биокомпьютер решал: “Нет, точно не выдержат. Рухнут или сразу при входе, или, в крайнем случае, когда пойдёшь с девчонкой на руках обратно”. И тут же опять сосиски, бабы и я в пиджачке и с дипломатом… Представляешь, я несколько раз так бегал – к дому и обратно… И вдруг меня осенило: я свою ЭВМ просто включил не до конца – как говорят, не совсем врубился. Мой разум выдал мне несколько вероятностей исхода событий, а окончательный вывод должен быть сделан, так сказать, на высшем руководящем уровне. Прямо как в бизнесе!

И вот тогда, как и полагается у высшего существа (я беру терминологию Витька), мой интеллект заработал, что называется, на всю катушку (то есть до того момента он действительно спал!). Итак, рассуждал я, если я сейчас выломаю дверь и вбегу в комнату, где на подоконнике стоит просящий о помощи ребёнок, то, согласно среднему арифметическому выдаваемых моим мозгом данных, половина на половину, что горящие балки в этот момент рухнут и похоронят под собой меня и эту девчонку. Хм, пятьдесят процентов. Это ведь не пять и не десять!..

А теперь подумай (это мне мой интеллект выдавал!): если ты откажешься войти в дом, то, оставшись в живых, - а значит, со временем окончив институт, - ты дашь образование сотням и тысячам людей, если пойдёшь работать по специальности; или осчастливишь их приобретением новых квартир (я тогда подумывал о риелторстве). А если сейчас погибнешь, то и здесь ребёнка не спасёшь, и другим людям уже никогда не сможешь стать полезным. Сравни: лишь пятьдесят процентов вероятности спасения одной жизни - и, с другой стороны, стопроцентная гарантия принесения пользы тысячам людей. Представь себе, что сейчас рядом с тобой стоит, скажем, молодой Альберт Эйнштейн. Готовый ринуться в огонь. Разве, зная о его предназначении в качестве гениального физика и той пользе, которую он принесёт всему человечеству, ты не схватишь его за шиворот? Да ведь тут, как говорил Достоевский, математика. А с ней не поспоришь!.. Что говоришь? Трусость? Лёша, дорогой, эта категория есть не что иное, как отражение работы нашего ума и, соответственно, того решения, которое он выдаёт. Это мне Витёк сказал. Когда мозг (чаще всего на подсознательном уровне) выдаёт большую вероятность положительного исхода того или иного поступка, который намеревается совершить человек или отказаться от него, он это действие совершает. Если же такая вероятность мала, то воздерживается от него. А окружающие в первом случае превозносят такого человека как героя, во втором же – хают как труса. Не подозревая, что дело здесь в простом вычислении, а не в эмоциях. Согласен, что в одинаковой ситуации люди могут поступать по-разному. Но только потому, что одни из них просто ошиблись в расчёте… Однако и этого мало. Я тогда ещё вот о чём подумал. Представь себе, что два человека – даже, допустим, закадычные друзья! – попали на необитаемый остров. На котором только пресная вода. А пищи никакой нет, одни голые скалы да редкие деревца. И этим бедолагам нужно продержаться до проходящего мимо корабля где-то около месяца. Естественно, за это время человек должен погибнуть от голода. И вот тут разум этим людям подскажет, что было бы логичным одному из них съесть другого. Конечно, не сразу. А растянуть процесс настолько, насколько может в их условиях сохраниться мясо. То есть не протухнуть. И это будет делом более справедливым, чем умереть обоим. По той простой причине, что выживший из этих двух продолжит приносить обществу пользу, тогда как два покойника людям совершенно ничего не дадут. И даже более того, этим двум нужно не какой-нибудь там жребий бросить, кому приносить себя в жертву. Здесь опять же должен быть трезвый расчёт. А именно: прикинуть, кто из них может впоследствии дать обществу больше всевозможных благ. То есть нужно будет учитывать уровень образования, профессию, квалификацию и так далее. А сам… скажем, процесс… провести цивилизованно, как и полагается людям высокого интеллекта. То есть не глотку там перерезать, а, допустим, сделать из ремешка брюк петлю, привязать её к ветке дерева и... Причём, один другому обязательно должен в этом помочь... И такие люди, Лёха, высшего полёта, герои! Поскольку руководствуются не личными интересами!.. Давай-ка ещё коньячку. Не будешь? Дело твоё. А я выпью… В общем, я когда в тот момент всё это понял, подошёл к стене дома и глянул в окно. В комнате уже появился дым, и девочка неистово ревела. Правда, за наглухо закрытыми оконными рамами слышно ничего не было. Я начал показывать ей, чтобы она попробовала толкнуть их рукой. После продемонстрировал, как нужно открыть задвижки. Но девчонка – видимо, ничего не понимая (вот она, проблема с интеллектом!) - смотрела на меня широко раскрытыми глазами и что-то быстро лепетала, не переставая плакать. А что я мог сделать? Мы словно попали с ней на тот самый необитаемый остров. Глядя на девочку, я пожал плечами – мол, извини, но сделать ничего не могу: условий для моей безопасности при спасательной операции нет, нужно ждать пожарных… А ещё я подумал, что она, если бы спаслась, со временем стала бы красавицей. О чём говорили её пухлые губки и карие глазки. И детишки у неё могли быть красивые… Но и у меня, подумал я тогда, тоже могут быть дети. Не рисковать же ещё и ими… Заметь, Лёха, что с момента, как я достучался до того мужика, опять примчался к дому и принял окончательное решение, прошло… ну, от силы три минуты. А ощущение у меня было такое, будто я за это время прожил целую жизнь. В тот день я вернулся в общагу совершенно другим человеком… Что? И ты в определённый момент заметил во мне перемену? Я стал более замкнутым? Себе на уме? Ха-ха! Просто я тогда не хотел ни на что отвлекаться, ибо выстраивал в своей голове новую модель человеческих взаимоотношений. Не ухмыляйся. Именно так. Ради одной простой цели. О которой мы с тобой мечтали, будучи студентами, - принесения обществу как можно больше пользы. И просчёта всех вариантов достижения подобного. Скажем, если я понимаю (то есть просчитываю!), что могу построить бизнес так, что прибыль получу гораздо более офигенную, чем какой-нибудь Гаврик (да-да, тот самый, которого мои ребята утюжком погладили, чтоб у этого лентяя заработали мозги!), то почему бы мне не присоединить собственность этого самого Гаврика к своей, чтобы, модернизировав его производство, начать выпускать товаров почти вдвое больше того, чем мы оба выдавали прежде! Естественно, получая за это дивиденды. А что ты можешь иметь против оплаты за выполненный труд? А коньячок или там расслабуха с Любочкой – не более чем психологическая разгрузка после утомительного рабочего дня. Здесь ничего неразумного нет. Потрудился бы ты с моё да понервничал, как я, - заговорил бы по другому. Неразумное в другом… Знаешь, до поры до времени мне тут всё было ясно… Щас, ещё стопочку хряпну и расскажу… Во-от… Видишь ли, во время того пожара внезапно появился один тип, на которого мне тогда было наплевать, но который позднее стал подтачивать меня изнутри, словно червяк яблоко… Короче, из стоявшего неподалёку полуразвалившегося дома, в оборванных трико и майке, на слегка кривых и коротких ножках выскочил он... Я как глянул в его рыло, у меня мурашки по спине побежали… Нет, мне и раньше приходилось таких встречать…ну, этих… с синдромом Дауна… ты сам, наверное, таких видел… все на одно лицо и взгляд придурковатый… Но этот скорчил такую ужасную гримасу – натурально как у макаки… Сразу – шасть ко мне, я аж отпрянул (я их побаиваюсь, ведь они и впрямь наполовину животные, мало ли что в голову ударит!). И начал мне на окно показывать, где девочка стояла. И мычать: “У-у… у-у”. То есть вдобавок глухонемой был. У меня вообще чуть ноги не подкосились. А он всё машет руками и мычит… После подбежал к окну, где стоял ребёнок, и там замычал… И вдруг подскочил к двери. Дёрнул её на себя. Раз, другой, третий. Но она не открывалась. Он опять ко мне. Показывает на дверь и мычит… Я тогда ему руками показал, что балки могут рухнуть. Он на них глянул… и снова мне на девочку в окне показывает… и мычит… И вдруг с разбегу – бах в дверь плечом! Та не поддалась. Он разбежался и опять – бах! Бестолку. Потёр ушибленное плечо и снова – бах в неё… Только где-то после десятой попытки замок сломался. Этот тип сразу в коридор сунулся - и тут же отпрянул. Потому что оттуда повалил густой дым и показались языки пламени. Тогда он опять подбежал к окну и, глядя на плачущего ребёнка, в который раз начал махать руками и громко мычать… А когда девочка сползла вниз (очевидно, от удушья теряя сознание), этот тип снова подскочил к двери… на секунду застыл… и, загораживая лицо рукой и заревев, как леопард, кинулся в дом… Э-эх, славный коньячок. Так по мозгам бьёт!.. Где-то здесь у меня лимончик был… Во-от он, родимый… Щас, отрежем кусочек и…ам… Здорово… Что? Чем всё закончилось? А ты угадай… Нет, брат, разум – великая вещь. Не обладал этот тип способностью… вернее, возможностью посчитать вероятность исхода событий – вот и получил по заслугам. Недаром говорят: заставь дурака Богу молиться, он себе лоб расшибёт… Да-а… Зато представь себе моё упоение (у меня тогда от восторга даже мурашки по спине побежали!), когда примерно через пару минут после того, как этот идиот вышиб дверь, поехала крыша… Ха-ха. Ну ты, Лёха, шутник… Нет, не у меня. У дома… Правда, вся она не упала, повалилась только её небольшая часть. А за ней рухнуло несколько потолочных балок. И как раз в той комнате, где был ребёнок… Да какое кощунство?! Что ты сегодня на меня ополчился?! Мне и тогда было эту девочку жаль, и сейчас… Упоение на меня нашло от осознания того факта, что мой расчёт оказался верным. Пусть и с небольшой погрешностью, дело это не меняет… А значит, если бы я не заставил тогда работать свои мозги, скорее всего не сидел бы сейчас здесь с тобой. Просёк? И не было бы того успеха в бизнесе, который нынче эта фирма имеет. А значит, тысячи… а скоро и миллионы людей остались бы без наших “Рено” и “Шевроле”. Скажи, не окупилось ли за все эти годы моё тогдашнее… скажем, хладнокровие? А, Лёха? Только честно. Что говоришь? Особой пользы от моего бизнеса не видишь? Ну ты, брат, даёшь. Если бы мой бизнес не имел пользы, люди нашу продукцию не покупали бы. Это закон экономики… Как? И наркотики с удовольствием берут? Ну, ты за базар-то отвечай. Сравнил хрен с пальцем… Причём тут жаргон! Между прочим, на зоне очень меткая лексика. Бьёт, что называется, не в бровь, а в глаз… Тачки мои, видите ли, ему поперёк горла встали… А ты не имеешь? Хочешь, подарю? Как старому другу… Скажем, “Мазду”… Или “Тойоту”, скоро из Японии придёт партия. Хошь металик, хошь чёрную. Или красненькую, как вишенка. М-м, загляденье… Тут один мой знакомый, Шурик Валяшкин, свою такую “вишенку” о столб возле троллейбусной остановки грохнул. Сам ушибами отделался, а вот толпу здорово помял. Одного насмерть, троих “Скорая” увезла… Ничего, этот со своими бабками любого судью с потрохами купит… А всё из-за пустяка. К Нинке, тёлке своей, торопился. Он мне сам после сказал. Так у него зачесалось, что не рассчитал скорость, и на повороте его занесло… Дела-а… Гляди, какой закат красивый. Помнишь, как мы с тобой с балкона общаги на такой же смотрели? И всё философствовали… мечтали… А? Не о сосисках и не о бабах? Это уж точно. Ха-ха… Что-то я всё не о том… Тебе пора? Да посидел бы чуток. Столько лет не виделись… Ну, как хочешь… А вообще, я рад был с тобой повидаться. С кем же мне ещё поговорить по душам? Не с этими же… Слышишь? В пляс пустились. Ведь я им по большому счёту до лампочки. Одни пришли вкусно пожрать да в баньке молодых баб за задницы потискать (во-во, какие мне порой мерещатся!), а другие… потому что надо прийти. Потому как я их шеф. А шефа не просто уважают (даже вообще не уважают!), его боятся. А мне от этого на душе так сладко!.. Пусть бы только попробовали не прийти. Ха-ха… А ведь я однажды застал Любочку ревущей… Нет, при мне она так улыбается, что просто ягодка. А вот наедине с собой прямо волком взвыла. И чем не довольна? Вроде всё ей дал. И проблем никаких не должно быть, у неё ведь ни семьи, ни детей… А Гаврик. Приручить-то я его приручил, а душу, чую, не покорил. Знаешь, как он однажды на меня посмотрел, стоило мне только отвернуться. Я в зеркале увидел. Казалось, готов был зубами мне в глотку вцепиться!… А едва я к нему опять повернулся, он морду такую скрючил – сама преданность… Эх, и сволочи меня окружают. Вот так, Лёха. Ты хоть и критикуешь меня, да говоришь обо всём честно. А эти… Того и гляди, всадят тебе нож в спину. И главное, не знаешь, когда и где… Видишь, не совсем моя теория работает. Да? Ха-ха… Где моя рюмашка?… О-ох, здорово… Вот ты мне, Лёха, скажи: может ли дебил…ну, то есть тип с напрочь отключёнными мозгами… принимать какие-то решения? Что? Только на уровне физиологии? Это как?… А-а, здесь я согласен. Пожрать там да потрахаться…То есть как скотинка. А теперь более конкретно. Какой-нибудь шелудивый пёс, попав на тот пожар, бросился бы спасать девчонку?.. Во-от, в этом всё и дело. Он в лучшем случае полаял бы, глядя на огонь, и побежал бы дальше… А этот… ну, который дверь вышиб… вот именно, даун… если бы он был как пёс, только в человеческом обличии, то просто стоял бы, глазея на горящий дом, и от удивления ковырял бы у себя в носу… Понял?.. Ну, что ты тормозишь! Я пьяный, и то врубаюсь… Если у него мозги были в отключке (а это действительно так, потому что эти типы даже элементарной арифметики не понимают!), раз он не мог посчитать вероятность падения крыши, если не мог даже ошибиться в расчёте – а значит, не имел возможности осознать, что не сгорит! - то что заставило его броситься в огонь?! А?! Какая фигня его на это толкнула?! И главное, Лёха, почему её не оказалось у меня?! А что если этот даун знал… вернее, ощущал… не только больше пса, но и больше нашего с тобой? Чуешь? И мозги у него для того и были отключены, чтобы не мешать это ощущать?.. А не приходило тебе в голову, что, возможно, он кинулся бы в дом даже тогда (лично я подозреваю, что кинулся бы точно!), когда осознал бы наверняка, что вероятность краха была бы не пятьдесят процентов, а, скажем, девяносто! То есть когда потолок начал бы рушиться прямо на его глазах!.. Что говоришь? Опять побледнел? Я, Лёха, давно такими припадками страдаю. Внезапного побледнения. Это ещё Любочка заметила… Пошёл? Ну, давай. Ты извини, я тебя проводить не смогу, шатает меня… Переборщил, ты прав… Щас вот ты уйдёшь, а у меня, блин, опять тоска… Что? Надо отоспаться?.. Да, пойду лягу… Только… что-то я хотел… А, вспомнил… Где тут у меня… Вот, возьми… Да я не тебе, гордый какой… Попросить тебя хочу, для того и звал… Купи на эти деньги букет…ну, гвоздички там…или розы… какой хочешь… Вот бумажка… здесь номер участка и могилы… Найдёшь… её ни с одной не спутаешь: травой заросла, без оградки… крест вообще сгнил… Отнеси туда цветы… Что? Я сам? Нет, Лёха, я боюсь… Чего? Э-эх, не поверишь…глаз его… Ну, того самого, который без мозгов… И кому только в башку ударило фотку на крест присобачить... с таким дебильным взглядом... Зачем цветы, говоришь? Какая тебе разница. Положи и всё… И…это… скажи ему чего-нибудь… от меня…Ну, откуда я знаю?.. Ты лучше меня должен знать, что говорить…

Всё, иди… Шагай, брат Лёха, и не поминай лихом раба Божьего…как бишь… фу, чёрт, допился… забыл, как меня и звать…

А может, так и надо?.. без имени… Зачем оно мне?.. Кто меня добром вспомнит?.. Кому я что хорошего сделал?.. Жизнь, Лёха, промелькнула, как сон… Все свои годы на эти железяки угробил!.. От которых такая вонь кругом да грохот, что башка трещит!.. На которых - пойми! - не хлеб людям возят, а такие, как Шурик, сломя голову к своим проституткам летят!.. Да не ору я, и на соседей мне наплевать!.. Направление-то пути ему не сердце показало, а хрен его торчащий! Лёха, ты только вдумайся: хре-ен! Как стрела компаса!… Да не трогай ты меня, я спокоен! Иди своей дорогой!.. Ступай, Лёха! Ты, может, ещё дойдёшь! Я – уже никогда! Никогда! Понял?!.

Белогрудка

Где-то в начале 90-х в терапевтическом отделении стационара я познакомился с девушкой. И вот что она мне рассказала во время одной из наших встреч.

«Однажды я шла на день рождения к своей подруге в сопровождении Васи (несмотря на мои протесты, он все еще пытался за мной ухаживать), и в полутемном дворе к нам внезапно приблизились трое парней. Попросили закурить, начали приставать… Вася что-то им сказал и сразу получил кулаком в лицо. Шпана полезла ко мне… Вдруг со стороны арки к нам быстро направился проходивший мимо молодой человек в сером костюме с галстуком и букетом алых роз в руке.

- В чем дело, ребята? – спросил он.

- Вали отсюда, - выступил вперед широкоплечий верзила.

Но ''красавец'', аккуратно положив цветы на скамейку, лихо подпрыгнул и нанес ему такой сокрушительный удар ботинком в челюсть, что вся компания тут же кинулась врассыпную…

- Помочь? – наклонился наш ''спаситель'' над Васей, который, чуть не плача, размазывал кровь под носом:

- Не надо, спасибо.

Мне стало так стыдно за моего побитого ''ухажера'', что в тот момент я была готова провалиться сквозь землю.

- Послушайте, - сказал мне молодой человек, - Вы – Катя. Я узнал Вас по фотографии, где Вы с Аленкой сидите за одной партой… Мы с ней недавно познакомились в доме отдыха, и она меня пригласила к себе на день рождения…

Наспех попрощавшись с Васей, мы пошли с Романом к подруге… Как-то незаметно он взял меня под руку…

Во время застолья Роман за мной ухаживал, подливая вино и подавая угощение, приглашал танцевать…

После этого мы с ним стали встречаться почти каждый день…

Честно говоря, я боялась упустить свой шанс. Роман, как оказалось, не курил, практически не употреблял спиртного и занимался восточными видами единоборств. А недавно окончил институт, получив специальность программиста. Говорит, что сейчас она как никогда перспективна. Его отец, руководитель одной из крупных фирм, занимавшихся реализацией компьютеров, уже приготовил своему сыну высокую должность в своей организации. Словом, Роман был парнем, о коем любой девушке приходилось только мечтать!

- Не то что твой ''голубятник'', - сказала мне однажды Алена, намекая на Васю, с которым мы в юности часто бывали в старом заброшенном доме, где подкармливали голубей.

- В отличие от него, - ответила я подруге, - я давно не ребенок.

… Через три месяца после нашего с Романом знакомства мы подали с ним заявление в ЗАГС. Мой будущий свекор купил нам трехкомнатную квартиру. Решив сделать в ней евроремонт и наняв с этой целью высококвалифицированных специалистов, Ромка с энтузиазмом и педантичностью распоряжался отделочными работами (в нем уже проглядывали черты будущего руководителя)… А когда я сказала ему, что забеременела, он тут же расцеловал меня и сломя голову помчался на отцовской ''Ниве'' в универмаг за детской коляской… Счастью моему не было предела: у меня будет сын или дочка и заботливый любящий муж… Да и Ромка все эти дни сиял!.. Лишь однажды он явился домой немного грустным и показал мне повестку в военкомат.

- Конечно, - сказал, - отслужить обязан каждый настоящий мужчина, только знаешь… так хочется не терять эти два года, а поскорее начать заниматься любимым делом…

- Рома, - успокаивала я его, - с армией у тебя проблем никогда не будет. Мой отец все сделает! (Полгода назад он получил высокую должность в военкомате).

Роман сначала отнекивался, говоря, что не хочет иметь репутацию ''блатного'', но потом махнул рукой:

- В конце концов, в своей фирме я принесу государству намного больше пользы, чем в окопах…

Свадьба была в ресторане – да такая шикарная, что позавидовал бы любой толстосум. Столы ломились от дорогих вин и деликатесов, была приглашена известная в крае рок-группа… А вечером мы с ребятами устроили салют из петард!..

Проснувшись на следующий день, Роман шепнул мне :

- Давай не поедем к твоим, а посидим с пацанами у меня на работе.

Я кивнула, поцеловав его в щеку…

Правда, в компании Ромкиных дружков я чувствовала себя ''не в своей тарелке'': разговоры были о ''закупочных ценах'', ''конъюнктуре'', звучали замысловатые термины… Я шепнула об этом мужу, и он тут же захлопал в ладоши:

- Мужики, имейте совесть! Даме скучно!

Как по команде все заулыбались, наполняя бокалы шампанским.

- Катрин, - обратился ко мне Роман (он любил иностранные имена). – Ты со своим поклонником больше не общаешься?.. Ну, с хлюпиком этим, которому тогда нос расквасили… Имя у него еще… как у кота…

- С Васькой, что ли? Он мне нужен, как собаке пятая нога…

- Парни, представляете? – Роман обвел взглядом сидящих за столом. – Этому типу – двадцать один год, а он все о птичках думает…

- Случайно, в бантики с котятами не играет? – вставил кто-то, вызвав всеобщий хохот.

Захмелев от шампанского, я лишь махнула рукой:

- Если дать – будет!

И прыснула со смеху вместе со всеми.

- И голуби-то, говорят, давно разлетелись, - не унимался Роман. – Какого дьявола он в тот сарай шастает?

- О, ребята, - я изобразила на лице грусть, - здесь романтическая история!

- Да ну?

- Точно, - кивнула я, уминая кусок торта. – Года четыре назад ему тетка привезла из деревни белогрудую голубку, которую там пацаны из рогатки подстрелили прямо сидящую на гнезде… Птенцам стала подбрасывать еду сама; а их мамашу-подранка приволокла племяннику, зная, что тот к живности неравнодушен. Мол, самой заниматься с ней некогда, а оставить погибать жалко… Вот он ее несколько месяцев и выхаживал. Да меня, молодую и глупую, втянул… Представляете, она научилась Ваську в губы целовать… А по весне от него сиганула… Он и пригорюнился… Сколько раз потом ему говорила: хватит там торчать, она же тварь безмозглая… А он… Балбес, в общем… Но консервную банку с водой и кормушку, говорят, до сих пор в чистоте держит; мальчишек оттуда гоняет… Мать сказала, сейчас опять на речку за водой поперся…

- Парни! – глаза Романа блеснули. – Есть идея, как развеять скуку. Сделаем из этого сарая грандиозный факел! Пощекочем себе и этому переростку нервы! Один черт, до старой развалины никому нет дела…

Все согласились. И, опрокинув по стопке коньяка, стали одеваться…

… Заглушив ''Ниву'' у развилки дорог, мы взяли с собой канистру бензина и направились к полуразрушенному дому.

В одной из его комнат нашли ухоженный уголок с кучей свежего сена, несколькими блюдцами и тряпьем. Усевшись у окна, стали ждать…

- Идет, - минут через десять сказал один из ребят.

- Наконец-то, - потер руки Роман и, обмотав тряпкой подобранную во дворе палку, полил ее из канистры. Затем чиркнул зажигалкой и, скомандовав нам: ''К машине!'', сам попятился назад… И вдруг, споткнувшись о выступающую из пола доску, повалился наземь. При этом горящая тряпка отлетела к канистре…

Вспышка была столь мощной, что я на какое-то время ослепла…

А когда пришла в себя, увидела в окно, как двое парней, крича и размахивая руками, кувыркаются в луже возле дома, сбивая с курток огонь…

Подскочил Роман с перекошенным от ужаса лицом:

- Дверь горит, не выбраться!

Я взглянула на окно, через которое, видимо, вылезли ребята: оно уже вспыхнуло…

Пламя мгновенно охватило прогнившие деревянные стены; мы заметались из угла в угол.

Наконец муж сообразил:

- В подпол, я видел из него второй выход!

И, потянув на себя массивную дверь в полу, спрыгнул вниз. Я последовала за ним.

В подвале было так темно, что мне пришлось идти, вытянув руки вперед, чтобы не наткнуться на какой-нибудь предмет…

Вскоре мы попали в небольшое замкнутое помещение, типа погребка, в потолке которого имелось квадратное отверстие шириной около метра.

Наверху огня не было, однако снизу из-за сильной тяги мощным потоком шел дым. Глаза слезились, мучил нестерпимый кашель.

- Ищи лестницу или шест! – крикнул Роман и сам бросился шарить по углам. Я же, обессилев от страха и удушья, присела на мокрую землю.

- Чего уткнулась? – затряс меня муж. – Хочешь, чтобы мы сыграли в ящик? – Он вскинул голову. – Эй! Наверху! Кто-нибудь!

Молчание.

- Идея! – Его руки задрожали. – Вставай, соберись с силами! – Он поднял меня и подвел прямо под спасительное окно. – Скрести ладони, я на них обопрусь и встану тебе на плечи. Только держись на ногах крепче!

- Я посмотрела ему в глаза:

- А я?

- Дура, я наверху веревку видел, сброшу ее тебе.

- Я не заметила там никакой веревки… Да у меня и сил не хватит по ней взобраться. Лучше подсади меня, я постараюсь выбраться и позвать людей.

- Куда тебе с твоим пузом!

- Давай попробуем…

- Некогда рассуждать, становись!

У меня закружилась голова:

- Свою задницу спасаешь?

Тогда муж схватил меня за ворот свитера:

- Если ты сейчас не будешь стоять, - взревел он, брызгая слюной, - я тебя в этой жиже зарою!

И стал лихорадочно влезать мне на плечи… Когда же ему это сделать удалось, и, держась одной рукой за мои волосы, другой он стал тянуться к окну, - ноги мои подкосились…

Роман шлепнулся лицом в грязь, тут же вскочил и с силой пнул меня ногой.

Я упала на спину возле стены, застонав от боли и страха за своего младенца. Тут же подумала, что теперь уже ни ему, ни мне не спастись…

И вдруг сверху раздался знакомый голос:

- Вы здесь?.. Я сейчас сбегаю на берег за веслом!..

- Некогда бежать, - взвизгнул муж, - задыхаемся! Прыгай сюда, я знаю, что делать!

- Вася, - хриплым голосом позвала я.

Тот на миг застыл и тут же спрыгнул вниз:

- Катя, ты?

- Иди сюда! – скомандовал Роман. – Стой так! Понял?!

Быстро забравшись на Васю, он достал рукой до окна и, лихо подтянувшись, выбрался наружу.

Вася приподнял мою голову, из глаз у него покатились слезы:

- Катенька…

- Я… беременная, Вася… Ребеночка жалко…

- Вставай, - сказал он и, поставив меня на ноги, опустился на четвереньки. – Садись мне на шею и держись за подбородок.

А когда я сделала это, услышала его мучительный стон: Вася с трудом поднялся сначала на одну ступню, затем на другую… После чего, задыхаясь, проговорил:

- Вставай… мне на голову и… хватайся за засов…

Собрав последние силы, я поставила свою кроссовку, с которой стекала грязь, на его затылок, нащупала пальцами рук металлическую скобу, прикрепленную к доске; а когда Василий приподнялся на цыпочки, я подтянулась и, уперевшись о края окошка коленкой, сделала рывок и вылезла наружу…

Затем, уже теряя сознание, поглядела вниз: упав на колени и тяжело дыша в сизом дыму, Вася смотрел на меня младенческим взглядом…

… Очнувшись от плавного покачивания, я сообразила, что меня несут на носилках. Повернула голову: Аленка. Заметив, что я открыла глаза, она наклонилась ко мне:

- Как ты?

Я рассказала ей все, как было.

- Прости меня, подружка, - она всхлипнула, - я думала, будешь с этим программистом счастлива, вот и смолчала… Он ведь, как узнал, что твой отец – заместитель военкома, так и подпрыгнул: ''Это, - говорит, - то, что надо. В армию сейчас одни ''лохи'' идут! '' И велел мне держать язык за зубами!.. И драку тогда он со своими дружками из секции разыграл, чтоб перед тобой выпендриться...

- Где Вася? – спросила я.

Алена отвернулась; и я поняла, что случилось непоправимое…

А когда меня проносили мимо косой березы на берегу реки, я вспомнила: еще юнцами мы стояли с ним на этом месте вдвоем. Одной рукой Вася обнимал меня, а на ладони другой у него сидела голубка с белой грудью и смотрела вдаль…

- Тоскует по птенцам, - задумчиво произнес Вася.

- Жалко, если улетит, - промолвила я.

Словно поняв, что говорят о ней, птица потянула шею в нашу сторону и принялась поочередно тыкать своим клювом нам в губы.

- Прощается, - вздохнул Вася. – И благодарит за все.

А когда голубка замахала крыльями, он подбросил ее кверху; и, описав над нами круг, она постепенно скрылась за горизонтом…

Тогда мне стало так грустно, что , помахав ей вослед, я заплакала… А Вася, еще крепче прижав меня к себе, сказал:

- Верь, Катюша, рано или поздно вернется наша с тобой белогрудка. Вырастит деток и прилетит. И мы опять будем вместе. Ведь настоящая любовь, однажды родившись, не умирает никогда…»

Братан

Молодой мужчина высокого роста и худого телосложения подошёл к двери частного дома и нажал на кнопку домофона. - Слушаю, - раздался полусонный голос. - Скажите, Садыковы здесь проживают? - А чего надо? - Вам телеграмма. - Какая телеграмма? От кого? - Сейчас… Почтальон открыл папку: - Посёлок Нурлаты... От Хасана Чуфарова… Через минуту дверь открылась, и на пороге появился мужчина лет тридцати в светло-серой рубахе. - От дяди Хасана? – Он с волнением переспросил. – Что-то случилось? - Там всё написано… Вот здесь, пожалуйста, распишитесь… - худой протянул хозяину ручку. Однако едва тот наклонился, разглядывая каракули на листе бумаги, почтальон выхватил из кармана куртки пистолет и нанёс им мужчине удар по голове. Тот вскрикнул и отскочил к стене дома. Из-за угла которого выбежал ещё один молодой человек, наголо побритый и со шрамом на щеке; и вдвоём с почтальоном они принялись избивать хозяина… - Давай в дом, - сказал худой, - и закрой дверь… Они втащили избитого в комнату и прижали его к стене. - Ну, черножопый, привет! – проговорил лысый. И ударил его коленом в пах. Хозяин застонал и повалился на пол. - Больно? – мужчина со шрамом улыбнулся. – Можешь не переживать, они тебе больше не понадобятся… - Прикуй его, - худой сунул в руки лысому наручники, - а я посмотрю, что в хате… И он юркнул в соседнюю комнату. Лысый защёлкнул наручники на руке хозяина и батарее. Затем вытащил из его брюк ремень, обмотал им ноги пленника чуть ниже колен и крепко затянул. - Вот и всё, - он похлопал хозяина по щеке. - Вы чего, мужики, - тот выплюнул изо рта осколок зуба, - у меня ни денег, ни камушков – ничего… Лысый ударил его кулаком в лицо. - Как же долго я тебя искал, - он скорчил страдальческую гримасу, - как же до-о-олго… Что, Маратик, не узнаёшь? Скуля от боли и держась за глаз, тот повертел головой. - Не мудрено, - у лысого задёргалось веко, - на фига тебе нас помнить… А вот твоя рожа у меня все десять лет перед глазами стоит… Напомню… Май восемьдесят пятого… Доблестная Советская Армия… Ночью со своими дружками ты в каптёрке отмечал свой скорый дембель. Вы напились «Агдама», наорались своих степных песен… А после у тебя здесь, - он кивнул на ширинку брюк хозяина, - взыграло. Ты стал жаловаться, что устал два года без бабы; что у тебя, наверное, всё отсохло. И прочее-прочее… Дружки твои ржали и соглашались… А после один из них показал на двух молодых пацанов. Которые в углу каптёрки бушлаты новые складывали, помнишь? А чё? Можно. Они же были «щеглы», первые полгода вообще никто. Правильно? Он плюнул хозяину в лицо. Тот вытерся свободной рукой. Затем пристально всмотрелся в лысого. В комнату вошёл худой. - Ну что, объяснил пациенту нюансы предстоящей операции? - Там чего? – Лысый кивнул на дверь соседней комнаты. - Чисто. - Я напомнил мальчику, - лысый осклабился, - откуда у него такой неутешительный диагноз. Просто он в своё время плохо себя вёл… - Мужики, - дрожащим голосом ответил пленник, - я тогда глупый был, двадцать лет… И пьяный вдрызг. Ничего не соображал… Мужики, давайте как-то уладим. У меня баксы есть, я крутые дела делаю… Лысый прищурился. - Ты чё, бабло нам предлагаешь? – Обернулся к напарнику. – Серёга, он в натуре откупиться хочет… - Наклонился к хозяину и схватил его за волосы. – Ты знаешь, отморозок, что нас после в части свои же за глаза пидорами называли. Хотя мы им пытались объяснить, что меня с Серёгой сначала перчатками боксёрскими так измордовали, что мы на ногах стоять не могли… а потом нас каждого по три ублюдка держали… Я со стыда два раза из части сбегал. Если бы замполит не пожалел, давно бы на нарах гнил!.. После на гражданке один из сослуживцев бывших проболтался. Весь двор узнал. Девчонки знакомые однажды так хихикнули, глядя на меня, что я чуть в петлю не полез… Нам, - кивнул на напарника, - в другой город пришлось уехать. Новое жильё искать, работу… Нет, подлюга, ты такое натворил, что никакого бабла не хватит расплатиться. И кореша твоего, который Серёгу насиловал, мы тоже найдём. Не сомневайся. Мы с Серёгой с детства во одном доме жили, всю школу за одной партой просидели, и я за него любому глотку перегрызу… - Ну, татарин, - сказал худой, - давай снимать штаны. А я поищу скальпель. Лысый с удовольствием потёр ладони, а Марат побледнел: - Мужики, простите… - его глаза забегали как у овцы, которую тащили на заклание, - я всё, что хотите… - Во, подойдёт? – Худой показал огромный кухонный нож. – Острый, как бритва. - Помогите! – Хозяин закричал в сторону окна. И тут же получил от лысого удар ботинком в живот. Застонал. - Мужики… мужики… - Серёга тебя просто кончить предлагал. Но я сразу сказал, что это будет слишком милосердно. – Лысый подошёл к окну и глянул на улицу. – Сам посуди: лежишь себе в могилке и ни о чём не жалеешь… - Обернулся. – Тишина, покой… Нет, ты страдать должен. И желательно, всю жизнь… Щас мы у тебя причину наших бед отчекрыжим, чтоб ты никогда больше этого удовольствия не знал, и тогда будем в расчёте… Пленник согнул ноги в коленях. - Ты не бойся, - присел перед ним лысый, - у нас будет всё как положено в медицине. Бинт, антисептик… Да, Серёга? Тот улыбнулся, продолжая трогать лезвие ножа, и добавил: - Вот только обезболивания не обещаю… - Это точно, - подтвердил лысый. – А чтобы ты не орал, как бешеный… Он вынул из кармана куртки моток широкого скотча и потряс им перед лицом хозяина. И в этот момент раздался детский плач. Лысый вскочил. - Это кто? Худой ринулся в соседнюю комнату… Тут же вернулся. - Ребёнок в коляске… - Ты же говорил, всё чисто! - Показалось, она пустая… Лысый нагнулся к хозяину. - Твой? Тот испуганно кивнул. - Так… Баба твоя где?.. Молчание. - Где баба, спрашиваю! – Лысый замахнулся кулаком. Пленник загородил лицо свободной рукой: - К сестре пошла… - Вернётся когда? - Обещала к двенадцати… Худой глянул на часы. - Если поторопиться, успеем… И, крепко сжав в ладони нож, он подошёл к хозяину. - Погоди… - лысый остановил его рукой и посмотрел на пленника. – Подумаешь, отрежем мы ему елдак. Он и без него проживёт… Будет женщин по-другому удовлетворять… - Усмехнулся. – Да, чумота?.. А вот если и заставить его выть до конца дней, то только этим… Ну-ка… - Он взял из руки Сергея нож и направился в комнату, где стояла коляска. Хозяин закричал и задёргал рукой, пытаясь оторвать наручники. - Эй, Толян, - худой догнал напарника у самой двери и схватил его за рукав куртки. – Ты ополоумел? Тот удивлённо посмотрел на руку худого, вцепившуюся в его куртку. Поднял глаза. - Ты чё, Серёга?.. - А ты?.. Ребёнок тут ни при чём. Тот прищурился. - Ах, во-от оно что… - скривил губы в усмешке. – Жалостливым стал… А жопа у тебя с тех пор не болит? Нисколько? А то, что пацаны нам ясно дали понять, что такие дела решаются кардинально и клеймо наше смывается только кровью – это тебе по фигу? - Его кровью! – худой показал на плачущего хозяина. - Да мне его хрен и на фиг не нужен! – Лысый закричал, брызгая слюной. – Я хочу, чтобы в его зенках ужас был! Дикий, животный! Чтобы он после всю жизнь себя проклинал за то, что со мной сделал! Мясо и жилы на себе рвал! Орал бы не так, как сейчас скулит, а чтоб от его крика лавина с гор сошла! Он мне жизнь сломал! Я теперь до самой смерти буду от братвы слышать, что мне, мол, «целку порвали»! И плата за это, - он зашептал, почти прислонившись губами к уху напарника, - должна быть адекватной… - И уже громко добавил, кивнув на пленника: - А ты, если хочешь, после оттяпай ему, что собирался. Возражать не стану… И он взялся за ручку двери. Напарник схватил его за ворот куртки и отбросил назад. - Опомнись, чучело! Это же младенец! - А вот этого, Серёга, не смей! Ты меня знаешь! Если я через себя не переступлю, я самого себя уважать перестану! Он ринулся было в комнату, но Сергей ударом кулака свалил его на пол. - Интересно, - поднялся тот, держась за челюсть, - кто бы мог подумать… И он в прыжке нанёс напарнику удар ногой в грудь. Тот повалился к стене, схватился за затылок и поморщился. Лысый оттащил его к противоположной стене и похлопал ладонью по щеке. - Ну всё, братан, остынь… - он улыбнулся. – Шустрый какой… - Затем крепко обнял его. – Мы ещё с тобой, Серёга, таких дел наворочаем. Как в детстве мечтали, помнишь?.. Поднялся и взял в руки нож. - Умоляю, - Марат встал на колени. – Режь меня! Хоть всего! Руки, ноги, голову! Только дочку не трогай. – Он громко зарыдал. – Оставь маленькую… - Вот это мне от тебя и нужно, трахальщик, - глаза у лысого заблестели, - ох, какой кайф! И он направился в соседнюю комнату. - А-а-а! – заорал пленник. Лысый открыл дверь… и почти одновременно с выстрелом выгнул спину. Оглянулся. - Братан… - пошатнулся и схватился рукой за дверь. – Как это?.. Рухнул на пол. Хозяин затих и посмотрел на худого, лежавшего у стены. Тот опустил руку с пистолетом и на четвереньках подполз к напарнику. Потрогал его шею… Сел на пол и свесил голову на грудь… Девочка в коляске заплакала громче. Затем закашляла… Марат встрепенулся: - Салима!.. Что же это… Салима!.. Кашель ребёнка усилился. Марат заёрзал на полу. - С ней что-то случилось… Послышался хрип. Хозяин обернулся к худому: - Да помоги же, будь человеком!.. Сергей вынул из кармана куртки ключи от наручников и бросил их пленнику. Тот освободился, сделал вид, что идёт к двери… и вдруг, резко обернувшись, ногой выбил из руки Сергея пистолет и тут же ударил его табуреткой по голове. Подобрав оружие, подбежал к телефону и трясущейся рукой набрал номер. - Гнедой, возьми ребят с пушками и быстро ко мне!.. Положив трубку, юркнул в комнату, где была коляска… Через пару минут плач прекратился, и хозяин вышел. Обшарил карманы лысого и потрогал пульс на его шее. Затем наклонился к Сергею, по лицу которого текла струйка крови. Взял его за руку и оттащил к стене. Обыскал, вынул из бокового кармана куртки паспорт. Полистал и сунул обратно. Похлопал худого по щеке. Тот открыл глаза. Марат еле справился с дрожью. - Очухался, специалист по оскоплению? Сейчас его на себе испытаешь. И это будет только разминка. - Что с девчонкой? – Сергей сглотнул и поморщился. - Обошлось? Хозяин помолчал. Затем утвердительно кивнул: - Немного слюной поперхнулась… - Сколько ей? - Шесть месяцев. А что?.. - Горластая… Марат улыбнулся: - Она такая… Через некоторое время зазвонил домофон. Хозяин пошёл открывать дверь; и вскоре вошёл в комнату вместе с крепкими ребятами, в руках которых были пистолеты. Показал на труп лысого: - Скормите сучару собакам. И побыстрее, пока не протух… - А этого? – Амбал с рыжими волосами кивнул на худого, лежавшего у противоположной стены. - Этого? – переспросил хозяин. Подошёл к нему, наклонился и посмотрел ему в глаза. - Будь человеком, - тихо прошептал Сергей, – прикончи сразу. Устал я… Марат немного помедлил… затем обернулся к рыжему и сказал: - Он мимо проходил... Помог мне этого гада завалить, – кивнул на лысого. – Орёл мужик… Отвези его к Ринату, пусть ему башку заштопает. И на ноги поставит… После дашь ему сотню баксов на дорогу, и пускай едет домой, в свой Нижний… Рыжий кивнул. Двое парней взяли Сергея под руки и повели к выходу. Остальные за ноги волоком потащили труп лысого. А когда дверь за ними захлопнулась, Марат с силой сжал голову руками и, словно от дикой боли, застонал: - Ий Раббым, мине ярлыкагыл!*

*- Господи! Прости меня! (с татарского)

Мушка

- Как он надоел, – Екатерина Васильевна приподнялась на кровати и, отдёрнув штору, посмотрела в окно. – Всё утро орёт!- Мама, - в комнату вбежала Настя, - там котёнок… - Она показала пальцем в окно. - Смотри: вон, на дереве…

Затем накинула на себя кофточку, бросилась в прихожую и стала обуваться.

- Ты куда? – крикнула ей вдогонку мать.

- Я мигом…

Открыв входную дверь, девочка выскочила на лестничную площадку. Оттуда – на улицу. И сразу – к берёзе, откуда раздавался тоненький писк и на одной из веток которой сидел маленький серый котёнок.

- Кс-кс, - позвала его Настя.

Зверёныш сделал движение по направлению к девочке, но чуть не сорвался: повис на ветке и запищал ещё громче. После чего вцепился в ствол дерева.

- Всю улицу разбудишь, - с укором проговорила Настя. – Спускайся по стволу ко мне…

И она протянула к нему руки.

Котёнок словно понял её намерение и принялся осторожно, цепляясь коготками за кору берёзы, двигаться задом вниз… Наконец, Настя подхватила зверёныша на руки. Почувствовала, как он дрожит.

- Замёрз, маленький? Или от страха? – Она посмотрела в крохотные глазки котёнка и прижала его к своей груди.

Ощутив тепло, тот замурлыкал...

Настя подошла к своей квартире. На лестнице стояла её мать.

- Ты почему за собой дверь не закрыла? – строго посмотрела она на дочь. – А если нас обворуют?

- Смотри, мам… - Настя с сияющими от восторга глазами протянула матери котёнка.

- Ещё и в руки взяла, - покачала головой Екатерина Васильевна. – А вдруг у него лишай. Или чесоточный клещ. Хочешь заразить и себя, и нас с отцом? Отнеси его туда, где взяла. И иди домой…

Настя надула губы и вышла из подъезда. Увидела неподалёку маленький ящик. Подошла, высыпала из него мусор и, положив котёнка в ящик, отнесла его под балкон первого этажа. Вокруг которого густо росли трава и кусты акации.

- Посиди тут, - сказала она зверёнышу, – никуда не убегай…

Через десять минут она вышла с пакетом в руках. Нырнула под балкон.

- Ты здесь, малыш?

Котёнок посмотрел на неё из ящика любопытным взглядом.

Расстелив на травке газету, Настя положила на неё несколько кусочков варёной курятины; затем налила из бутылки в консервную банку молока и вытащила зверёныша из ящика.

Заурчав, котёнок жадно набросился на угощение.

- Не торопись, иначе подавишься… - сказала ему Настя…

Наевшись, четвероногий малыш сладко зевнул и потянулся… Девочка положила его опять в ящик:

- Поспи…

Тот немного полизал свои лапки и грудку… после чего свернулся калачиком и засопел…

К полудню возле ящика с котёнком собрались друзья и подруги Насти. И поочерёдно принялись гладить четвероногого малыша по головке и спинке.

- Откуда же ты взялся? – Юля почесала зверёныша за ушком.

- Потерялся… или выбросили… - вздохнув, ответила Света.

- Что будем с ним делать? – обвёл всех взглядом Илья. – Может, кто-нибудь возьмёт его себе?

- Меня уже мама отругала, - сказала Настя.

- Мои вообще животных на дух не переносят… - покачал головой Толик.

- А у моего папы аллергия на шерсть, - поведала Юля. - Слёзы текут и чихает. Помните Альму? Собирались усыпить. Хорошо, дядя Коля взял её себе в деревню…

У Ильи и Светы ситуация с родителями была не лучше.

- Тогда пусть прямо здесь и живёт… - подвела итог Настя. – Будем его три раза в день кормить. За кустами его не видно. Лишь бы собаки не учуяли…

- Особенно Грэй… - ухмыльнулся Илья.

- Да уж, - кивнула головой Света, – не пёс, а настоящий монстр…

- … и квартирка у него плохая, доски вон как оттопырились, - добавила Настя, глядя на разбитое жилище котёнка.

- Ну, это мы поправим, - ответил Толик…

Вечером он принёс молоток, гвозди и отремонтировал домик четвероногого малыша. Девчонки постелили ему газету, а Настя принесла из дома блюдце и пластмассовую баночку из-под йогурта.

- Из них ты будешь кушать, - объяснила она котёнку.

Тот обнюхал посуду.

- Смотрите, - Илья взял зверёныша на руки, – сам серый, а лапки снизу до половины белые. Как сапоги у Дартаньяна. – Он поставил его на землю.

- Идея, - сказал Толик, - давайте назовём его “Мушкетёр”.

- Между прочим, - деловито сказала Света, - это девочка.

- Да? – Толик почесал в затылке. – Тогда…

- Тогда пусть будет “Мушка”, - предложила Настя.

Никто не был против.

Будто в знак согласия с присвоенной ему кличкой, котёнок принялся тереться о ноги ребят и мурлыкать…

Первые дни четвероногий малыш в основном отсыпался в своей “коморке”… Затем стал из неё выходить и, с любопытством озираясь по сторонам, прогуливаться по палисаднику… А уже вскоре бегать по двору и играть с ребятами.

Настя дразнила его прутиком с листочками, и тот носился за ним по всем ямам и колдобинам… Иной раз вздумает гоняться за воробьями. Однажды полез за ними на рябину, сорвался с ветки и грохнулся в кусты репейника. Выбежал оттуда как ошпаренный – весь в колючках! Ребята после целый час отдирали репей с его живота и морды. При этом озорник орал во всё горло… Но больше всего зверёныш любил неожиданно нападать на прохожих из-за угла дома или из-за дерева. Идёт кто-нибудь мимо него, ничего не подозревая; а котёнок внезапно – хвать его за ногу! Хорошо, если это человек не злой; но бывало, вздрогнув от неожиданности, прохожий недовольно заворчит на зверёныша, а то нагнётся за камнем или палкой. А ведь Мушка, привыкшая к ласке и хорошему к ней отношению, не всегда осознавала опасность…

А однажды ребята увидели Мушку, спящую возле подъезда. Осторожно накрыли её всю шапкой, которую нашли в палисаднике, и спрятались за кустами. И тут баба Дуся из подъезда вышла… Глядь – чья-то вязаная шапка валяется. Бабушка посмотрела туда-сюда – никого. Но едва наклонилась, чтоб её поднять, шапка зашевелилась и запрыгала к бабушке. Та как закричит! И дёру. А шапка за ней!.. Ребята расхохотались; но вечером перед бабушкой Дусей извинились. Толик потом шапку на колышек забора возле палисадника повесил. Но баба Дуся с тех пор её за несколько метров обходила…

Вскоре о шаловливом котёнке узнали ребята из других домов. Приходили посмотреть на него. Приносили ему угощения – да столько, что порой вся Мушкина “квартира” была завалена кусочками колбасы, рыбы, сыра и даже вафлей. Настя иногда ругалась:

- Чего таскают, Мушка и так сытая по горло…

Но дети всё равно тайком подсовывали в ящик что-нибудь вкусненькое…

Не нравилось Насте и то, что многие из ребят подолгу гладили и трепали Мушку за загривок, а то и брали её на руки.

- Замучили малышку, - недовольно ворчала Настя, - дайте ей отдохнуть!

Отбирала у детей котёнка и клала его в ящик, карауля, чтобы больше никто его не тревожил…

Иногда приходилось оберегать Мушку от местной дворничихи, тёти Люды. Которая в последнее время стала ворчать:

- Развели тут грязь!.. Скоро тараканы в квартирах появятся…

Раз она даже попыталась поддать Мушку метлой, но промахнулась…

Особенно ребята опасались огромного пса по кличке Грэй. Эту среднеазиатскую овчарку (которую жители двора прозвали “живоглот”) выводил на прогулку такой же “мордастый”, как Грэй, его хозяин, Геннадий Викторович. В прошлом - директор завода, ныне - “почётный пенсионер”. Причём, пёс гулял без намордника. А поводок во время прогулки хозяин отстёгивал, и “живоглот” совершенно свободно бегал по двору. При появлении Грэя на улице все собаки и кошки прятались по кустам и подвалам, а вороны и голуби взлетали и садились на ветви деревьев. Торопились убраться куда подальше и местные бомжи, которые постоянно копались в мусорных бачках. А хозяин пса не спеша проходил по тротуару и гордо посматривал по сторонам, как бы чувствуя свою власть над людьми и животными двора. Как-то одна из жительниц дома сделала Геннадию Викторовичу замечание – мол, такую большую собаку нужно выводить на поводке или в наморднике; но когда “живоглот” громко на неё гавкнул, женщина замолчала и поспешила удалиться…

И вот однажды, пробегая мимо палисадника, где жила Мушка, Грэй остановился и принюхался… Затем подкрался к кустам. И вдруг увидел среди них котёнка, умывающего лапкой свою мордочку… Как после рассказывала баба Дуся (видевшая всё происходящее из открытого окна своей квартиры), пёс подошёл к Мушке, обнюхал её и зарычал… И в этот момент Мушка несколько раз лизнула “живоглота” в его страшную морду… Пёс, явно не ожидая такого к нему отношения, застыл, как вкопанный… А котёнок неожиданно тронул его нос своей лапкой – раз, другой, третий… а затем принялся прыгать на собаку и трепать её за шею… Пёс отошёл в сторону и некоторое время как-то удивлённо смотрел на зверёныша… Затем опять к нему подошёл и тоже тронул его лапой… Мушка снова встала на дыбы и – бац собаку по морде! Затем дала от неё стрекоча. Пёс – за ней. После наоборот – котёнок за псом. Так они бегали один за другим минут десять… То собака пригнётся и прыгнет на котёнка; то Мушка, прижавшись к траве, наскочит на пса. И вдруг Грэй – этот здоровенный пёс, наводящий ужас на местных людей и животных, лизнул Мушку в темя…

- Эт-то что такое? – внезапно появившийся хозяин пса стоял с выпученными глазами. Видимо, он никак не ожидал такого от своей собаки. – А ну!… - крикнул он. Тут подбежавшая Настя быстро взяла Мушку на руки.

- Домой! – приказал Геннадий Викторович своему псу. Тот покорно последовал за хозяином...

После этого случая хозяина Грэя положили в больницу с гипертоническим кризом. И пса стала выводить на прогулку жена Геннадия Викторовича. В это время Грэй частенько заглядывал в палисадник к Мушке и они несколько минут успевали полизаться и побегать друг за дружкой...

- И вовсе он не злой… - говорили после о собаке ребята…

Наступил сентябрь, и дети пошли в школу. Мушка до самого обеда оставалась без присмотра. И Настя, сидя за партой, беспокоилась: как там её малышка?

После школы она, не заходя домой, подбегала к кошачьему домику.

- Муша, всё в порядке?

Котёнок вылезал из своей “коморки” и первым делом потягивался и зевал.

- Ах ты, маленькая… - гладила свою любимицу Настя. – Сейчас принесу обед…

Дома Настя принималась быстро разогревать суп или молочную кашу…

- Опять своей ненаглядной? – спросила её как-то мама.

А когда Настя убежала, Екатерина Васильевна сокрушённо покачала головой и сказала мужу:

- Совсем девчонка голову потеряла… Так и учёбу запустит…

- Ты посмотри, - ответил Настин папа, Игорь Семёнович, - как изменились ребята, когда начали с этим котёнком возиться: перестали шляться где попало да хулиганить…

А Настя выбегала с угощением и – к Мушке… И когда та наедалась, они шли с котёнком гулять в небольшую берёзовую рощу за домом…

Однажды было так тепло, что Настю, севшую под дерево, сморил сон… А когда она проснулась, то увидела, что Мушка лежит, прижавшись к её плечу, и тоже сладко посапывает.

- Вы прямо как мама с дочкой, - сказал подошедший к ним Толик. Котёнок в это время проснулся и, зевнув, растянулся на спинке.

- Ах, негодник, - ласково сказала Настя, - погладить по животику просит…

И они вдвоём с Толиком принялись гладить Мушку, которая замурлыкала от удовольствия…

Однажды котёнок увидел сидящую на цветке бабочку и, пригнувшись к земле, по-охотничьи, стал к ней подкрадываться. Прыг! Бабочка успела вспорхнуть; а Мушка угодила в глубокую лужу, оставшуюся после ночного дождя… Когда Настя прибежала из школы и заглянула в ящик, то увидела мокрого и грязного зверёныша…

- Ты где так вымазалась, трубочистка? – укоризненно покачала головой девочка...

Затем вынесла тазик с тёплой водой и принялась котёнка отмывать… После тщательно обтёрла его сухой тряпочкой и причесала расчёской… Когда к вечеру шерсть у Мушки высохла, она заблестела пуще прежнего.

- Больше в грязь не суйся, поняла? – наставила её Настя. Котёнок в ответ принялся играть с девочкой лапкой…

Однако такая “баня”, видимо, не прошла для Мушки даром. Она стала часто чихать и плохо кушать. Играла уже как-то неохотно и вяло – всё больше спала в своей “коморке”… А со временем и вовсе перестала из неё выходить. Лизнёт несколько раз молочка – и уляжется, закрыв глазки…

- Ну, что с тобой, Муша? – спросила её как-то Настя. – Поешь, ты же похудела…

Подошли Илья и Юля. Потрогали Мушку.

- Фью, - свистнул Илья, - да у неё температура. Видать, простудилась…

- Я виновата, - покачала головой Настя. – Зачем тогда стала её мыть?

- Брось, - махнул рукой Илья, – она после той лужи была уже вся сырая…

- Что теперь делать? – забеспокоилась Настя.

- Надо её хорошенько укутать и поить тёплым молоком, - предложила Юля.

- Она почти ничего не ест и не пьёт, - сказала Настя.

- Надо поить насильно, - ответила Юля. – Снять со шприца иголку и прямо из него вливать ей в рот понемногу молока…

Слух о том, что Мушка заболела, за один день распространился по всему двору. Мальчишки и девчонки со всех окрестных домов принесли кто кучу тряпок, кто тёплого молока, иные даже таблетки аспирина и мёд.

- С ума сошли с вашим аспирином? - отругала их Настя. - Это же не человек…

Прошло несколько дней, но лучше котёнку не стало.

- Её нужно ветеринару показать, - посоветовал Толик. – Я знаю, где ветклиника находится…

- Там деньги нужны, а у нас их нет…- вздохнула Юля.

Услышав про деньги, многие из ребят побежали домой… а через некоторое время уже возвратились с мелочью в руках, некоторые принесли по десятирублёвой купюре…

На следующий день после школы Настя, Света и Толик понесли Мушку в ветеринарную клинику…

- Он чей? – осмотрев котёнка, спросила женщина-врач.

Дети на секунду замялись.

- Наш, - ответила Настя.

- Ясно, - кивнула головой ветеринар, – бездомный… А ночует где, в подвале?

- В ящичке, под балконом… Но мы ему тряпочки постелили…- как бы оправдывалась Света.

- Нет, ребята, теперь тряпочки не подойдут, - нахмурила лицо врач. – Дело серьёзное. Кому-нибудь из вас нужно взять его домой, в тепло, хотя бы на период лечения. И ещё. Вы найдёте взрослого человека, который стал бы ему делать уколы?

Ребята завертели головами.

- Тогда, - врач вздохнула, – будете приносить его ко мне два раза в день. Недельку его поколем, а дальше будет видно. Если он начнёт кушать сам, скажете мне. Хорошо?

Настя протянула врачу деньги.

- Оставьте себе… - сказала та…

С этого дня Настя начала носить Мушку на уколы (правда, только один раз в день, после учёбы, чаще не получалось). И, ожидая своей очереди, сидеть с больным котёнком в ветклинике иногда больше часа… А по вечерам она узнавала у ребят, гуляющих во дворе, кто из них мог бы на время приютить котёнка; многие из них были не против, но им не разрешали родители…

Мама Насти была очень недовольна, что её дочь подолгу возится со зверёнышем – мол, тратит время “попусту”. Доходило даже до скандала.

- В конце концов я тебя стану запирать на ключ! – крикнула как-то она…

Примерно через неделю, после очередного осмотра котёнка, ветеринарный врач спросила:

- Вы так и держите его на улице?

Настя кивнула.

- Девочка, пойми, по ночам уже холодно, на сегодня вообще синоптики обещают заморозки. При таких условиях лечение крайне неэффективно, что я и наблюдаю… Котёнку нужно тёплое помещение, и как можно скорее… Ну, давай уколемся…

Когда врач делала Мушке укол, она покорно, не шелохнувшись, лежала на столе, глядя на Настю – словно, доверяя ей свою судьбу… А девочка вышла из клиники с котёнком в сумке и заплакала…

Вечером Настя – бледная, как мел - подошла к своей квартире с Мушкой на руках и позвонила. Дверь открыла её мать.

- Что за шутки!.. – нахмурила она брови. – Больного и вшивого в квартиру?

- Мама, можно он немного поживёт у меня в комнате?..

- Совсем спятила?! – закричала на неё мать.

- Всего несколько дней. Чем он тебе помешает? – Настя надула губы.

- Нет, с этим пора кончать, - Екатерина Васильевна вспыхнула, - я сама виновата: не пресекла вовремя твоей глупости, распустила тебя… Вместо того, чтобы заниматься уроками, на курсы шитья ходить, ты со всяким дерьмом возишься! Ведь тебе двенадцать, ты почти взрослая! Пора уже стать ответственной за свою судьбу! Или ты хочешь на всю жизнь малым дитём остаться?! И в игрушки играть?!..

- Ты что, мама, - опешила Настя, - это… не игрушка… она живая… живая… как ты и я… и она больна…- Настя всхлипнула.

- Ну, вот что, - Екатерина Васильевна смягчила тон, - перестань плакать… сейчас же отнеси котёнка на место и мигом домой: ты ещё не делала алгебру, а завтра у тебя контрольная! Ты понимаешь или нет: кон-троль-на-я! – Она выделила каждый слог. – В общем, я жду. Будем разбирать материал вместе…

И она захлопнула дверь…

Настя вышла из подъезда… подошла к ящичку и осторожно положила в него Мушку. Потрогала её носик. Он был сухой и горячий.

- Муша, ты, пожалуйста, поправляйся, - она утёрла слёзы ладонью, - ладно?

И погладила четвероногого малыша по головке.

Котёнок посмотрел на девочку глазками-пуговками и хрипло мяукнул…

- Потерпи эту ночь, - всхлипнула Настя, - я что-нибудь придумаю… обязательно придумаю… С завтрашнего дня ты будешь жить в тепле, я обещаю…

Она чмокнула Мушку в лоб, укутала её в тряпочку и направилась домой…

После ужина Настя выполнила все домашние задания и упражнения по подготовке к контрольной по алгебре и принялась его листать.

- Ну, вот и славно, - обрадовалась Екатерина Васильевна, - завтра будем с отцом за тебя болеть. Правда? – она обернулась к мужу. Тот вздохнул и кивнул ей в ответ…

Настя плохо спала ночь. Ворочалась с боку на бок – то проваливаясь в сон, то опять просыпаясь…

Когда утром она стала одеваться, чтобы, как обычно, перед школой навестить свою любимицу, из кухни вышла её мать с пластиковой бутылочкой в руках.

- Ничего не забыла, что мы с тобой вчера учили? – с беспокойством спросила она. – На вот, я вскипятила для твоей усатой-полосатой молока… Так уж и быть, отнеси ей. - Она потрогала бутылку. – Тёплое, в самый раз будет…

- Спасибо…- ответила Настя.

Когда она вышла, Екатерина Васильевна достала учебник по алгебре и принялась его листать.

На кухню вошёл Настин отец.

- Проверяю, - обратилась к нему Екатерина Васильевна, – всё ли вчера повторили. Волнуюсь ужасно. От результата этой контрольной будет зависеть, кто поедет на областную олимпиаду – наша дочь или эта… Прохорова… Будем надеяться на лучшее… Ты что всё молчишь?

Но Настин отец опять ничего не ответил…

Через несколько минут раздался звонок. Екатерина Васильевна открыла дверь. Настя вошла в прихожую, медленно сняла сапожки, прошла на кухню и, вынув из пакета бутылку с молоком, которое дала ей мать, поставила её на стол. Она была по-прежнему полной.

- Что, твоя ненаглядная не пожелала пить? Видать, она у тебя заелась... Давай садись завтракать и бегом в школу, а то, не дай Бог, опоздаешь…

- Ей уже не надо молока… - тихо произнесла Настя.

- Что? – не поняла мать. – Почему не надо?..

Не притронувшись к приготовленному для неё завтраку, Настя вышла из квартиры.

Когда за ней захлопнулась дверь, Екатерина Васильевна обернулась к мужу:

- Разве можно с таким настроением приступать к контрольной! Она не осознаёт всей серьёзности того…

Но договорить не успела. Потому что Настин отец с силой ударил кулаком по столу. Бутылка с молоком упала на пол и покатилась. Побагровев, Игорь Семёнович посмотрел на супругу:

- Что ты делаешь? – Было видно, что он с трудом держит себя в руках. – Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?!.

- Рехнулся? – еле выдавила из себя Екатерина Васильевна, не привыкшая видеть мужа в таком состоянии.

Вечером того же дня ребята закопали Мушку в роще за домом. Воткнули в холмик веточку берёзы, с которой любил играть их четвероногий малыш… Стояли у могилки молча, никто ничего не говорил. Тишина была мёртвой, даже ветер затих. И только на балконе соседнего дома внезапно завыл огромный пёс Грэй, по прозвищу “Живоглот”…

Скотч

- Ну чего зенки вылупил? Вижу, что узнал... Да-да, я. И никто другой. Твоя доченька, как ты меня называл при маме. Вот только ты мне не папа, уж извини. Потому что он у меня на пожаре погиб, когда детишек из огня выносил. Герой, настоящий мужчина! Не то что ты, мразь… И как тебе удалось тогда мою маму захомутать, не пойму. Что в тебе было особенного? Ну да, брюнет был, красавец. И такой галантный. Всё маме ручку целовал. Слова всякие нежные говорил, особенно под шампанское. Или Саперави. Выведал, гадёныш, у её подруг, что она грузинские вина любила… Ну и меня, естественно, в щёчку чмокал. А как же иначе? Женщина должна знать, что кандидат в её мужья любит и её детей. Это работает. Ну, а когда ты сказал ей, что готов меня удочерить, тут уж мама совсем растаяла…

А я… Ты даже не представляешь, как мне было плохо без папы. Я ведь помнила его объятия. Даже будучи маленькой девочкой… И когда ты брал меня на руки и целовал, я так трепетала! Мне так хотелось отцовского тепла, ласки!.. Мама это видела и иногда плакала от умиления…

Помнишь нашу с тобой первую поездку на дачу? Мне тогда шёл девятый год. Мы купались в лесном озере, собирали первую землянику, играли в догоняшки… А после срывали белые пушистые одуванчики и дули на них, запуская по всему дачному участку парашютики. Я визжала от восторга… А когда мама увидела, что мы обнялись, тут же нас сфотографировала.

После я всё пыталась приклеить эту фотку в наш семейный альбом. Но клей уже высох; и фотография выпадала, когда в очередной раз я или мама открывали альбом. И тогда ты купил моток широкого скотча, отрезал от него кусок и приклеил им фото к альбомному листу…

Я очень за вас с мамой радовалась. Особенно когда вы говорили друг другу тёплые слова. Даже будучи ребёнком, каким-то чутьём понимала, что после ужина и ночью к вам в комнату входить нельзя. А когда видела вас утром улыбающихся друг другу, моему счастью не было предела…

Но… как это всегда бывает, хорошенького помаленьку…

Когда я уже заканчивала школу, мама заболела… Я тогда не очень разбиралась в медицинских терминах; но что такое карцинома, запомнила на всю жизнь…

Ну, а когда она легла в больницу, всё и началось… Не сразу, конечно. Сначала ты просто ходил угрюмый… После стал часто вздыхать… И вдруг однажды сказал:

- Тяжело мне без мамы…

Я, дура, ничего не поняла и ляпнула:

- Мне тоже…

Ты в ответ только улыбнулся…

Через несколько дней маму выписали. Умирать дома. У неё была уже четвёртая стадия, химия не помогла… Ты принялся самоотверженно за ней ухаживать. Кормить, переодевать, выносить утку… Мама смотрела на тебя нежным и благодарным взглядом. Бедная! Теперь-то я понимаю, почему ты так старался. Боялся, что она завещает квартиру мне. Своего-то угла у тебя не было. Ты всем своим видом пытался ей показать, какой ты добрый и порядочный человек. Как жаль, что она так и не узнала тебя настоящего!..

После похорон ты часто открывал наш альбом и глядел на старые фотографии. Я сначала думала, ты скучаешь по маме. Но однажды, проходя мимо тебя, увидела, что ты с интересом рассматриваешь фото маминых подруг в молодости… Заметив это, ты сказал:

- Мы все когда-то были красивыми… Вот как ты сейчас у меня. Просто принцесса.

И так на меня глянул. Я аж вздрогнула.

Однажды, когда я стояла под душем, ты, чтобы помыть руки в умывальнике, совершенно спокойно зашёл в ванную (задвижка давно сломалась, и ты не спешил её починить). Я ойкнула и присела в воду. А ты с лёгким удивлением на меня посмотрел.

- Ты что, меня стесняешься? Я же твой отец…

Я тогда даже растерялась. Подумала, может и впрямь в семье это ничего особенного?

Через пару дней ты крикнул мне из той же ванной, чтобы я потёрла тебе спину. Помнишь? Мол, руки у тебя уже старые и корявые.

- Ты уж как-нибудь сам, - смущённо говорю в ответ.

А ты мне:

- Значит, буду всегда ходить с грязной и вонючей спиной.

И с такой интонацией это сказал, будто я какая-то неблагодарная…

Через неделю всё повторилось.

- Не могу, - кряхтел ты. – Не достаю… Опять немытая, чесаться будет…

Ладно, - говорю. Зашла в ванную и стала намыливать губку.

- Да брось её, она ничего не отмывает,- сказал ты. - На вот…

Ты встал во весь рост и потянулся за мочалкой, которая лежала на полке. Я отпрянула. Гляжу на себя в зеркало - красная как помидор…

А ты мне:

- Вот чудачка. Ей замуж выходить можно, а она от мужиков шарахается…

А спустя пару дней после выпускного ты вошёл в мою комнату, подсел ко мне и спросил:

- Что думаешь делать дальше?

- Поступать на экономический, - говорю. - Мне математика хорошо даётся…

А ты:

- Бухгалтером, что ли, стать захотела?.. Скукотища… Слушай, давай на выходные махнём на дачу. Помнишь, как в детстве? Озеро, ягоды…

У меня на секунду загорелось в груди. Но, почувствовав что-то нехорошее, я отказалась…

- Жаль, - сказал ты. – Прекрасно бы провели время. Опять бы сфоткались… Вон какая ты у меня выросла. Заглядение. Всё при тебе…

И ты погладил мои волосы, потом плечи. Я отодвинулась:

- Пап, ты чего?

А ты мне:

- Да что ты всё «пап» да «пап»… Ты же знаешь, я тебе не родной отец. Не биологический. Представь, что я просто твой хорошо знакомый мужчина… Понимаешь?.. И этому мужчине очень нравится девушка, которая сидит рядом. Молодая, красивая…

И ты прижал меня к себе. Я вскочила. А ты в ответ:

- Ой, вспыхнула… Пошутить нельзя… День сегодня какой, помнишь?

Я помотала головой.

- Мамины сороковины, - сказал ты. - Если любишь маму, грех не отметить…

Я согласилась… До сих пор виню себя в этом…

- Чего испугалась? – сказал ты мне вечером, наливая бокал вина. – Оно ж слабое. Попробуй. Полусладкое, ароматное. Между прочим, твоя мама обожала Саперави.

Я выпила. Голова с непривычки закружилась, и стало как-то веселее… Потом ещё. Помню, на юмор потянуло. И на воспоминания… А ты всё подливал и подливал. Давая заесть конфеткой.

- Земля пухом твоей маме…- слышала твоё бормотание.

И отвечала:

- Да, за мамочку нужно выпить… Она хорошая была. Как мне её не хватает!

- Ну что ты, дурочка, - обнимал ты меня, - у тебя есть я…

И мне так хорошо стало, так тепло на душе. Я только прижалась к твоему плечу и улыбалась…

Но потом сказка окончилась. И начался фильм ужасов. Хорошо хоть с алкоголем, будто во сне…

Ты уволок меня в мою комнату, положил на кровать и принялся стаскивать с меня платье и всё остальное. А я, пьяная, не имела сил сопротивляться. Только беспомощно болтала руками по воздуху и пробовала брыкаться ногами. После, пока ты раздевался, я попыталась встать и повалилась на пол. Ты поднял меня и, откинув одеяло, бросил на постель… Смутно помню, как ты лапал мою грудь и бёдра… А потом меня внизу пронзила жгучая боль… Я завизжала. Ты заткнул мне рот ладонью. Но я завертела головой и принялась кричать ещё громче. И вот тогда ты вынул из моего письменного стола моток скотча (тот самый!), отрезал от него кусок и заклеил им мне рот. Потом прижал мои руки к кровати. А дальше – только покачивание, как на морских волнах… И змеиное шипение на ухо:

- Девочка моя… девочка моя…

Наутро я стояла в ванной как оплёванная. Пол подо мной качался, тошнило ужасно. Пришлось применить два пальца. Отпустило. После ты плеснул в стакан вина.

- Выпей, полегчает.

Я стала одеваться. Быть в одной квартире с тобой мне стало невыносимо.

- Только учти, - бросил ты мне вдогонку, - ты совершеннолетняя, так что статья о совращении мне не грозит. А остальное не докажешь. Скажу, ты напилась, разомлела и сама предложила… А парни, если узнают, даже смотреть на тебя перестанут, это уж мне поверь…

Ты был умница, всё предусмотрел…

Я ушла к подруге. Её родители на лето всегда уезжали в деревню; и она согласилась, чтобы я у неё пожила. Пришлось ей сказать, что, мол, отчим привёл домой тётку, и мне с ними стало неуютно. Она поверила…

Стала готовиться к поступлению в университет. Погрузилась в учебники. Иногда ходила со школьными друзьями в кино или в гости. И как-то успокоилась. Наверное, если бы этим всё закончилось, моя жизнь наладилась бы. Но оказалось, проблемы только начались.

Сначала появились тошнота и слабость. Подруга всё списывала на переутомление от моих сидячек за учебниками и скудное питание. Я с ней соглашалась. Но когда надолго пропали месячные, перепугалась и побежала в аптеку. Купила полоски. Сделала всё как положено по инструкции и… чуть не упала в обморок. Наутро – в поликлинику. Точно. Это было оно самое.

Я, дура, с перепугу к тебе бросилась. Девчонка была, глупая. Не знала, что и делать.

Ты как узнал о моей беременности, заорал на меня, брызгая слюной:

- Рожать и думать не смей! У меня скоро повышение по службе, и мне всякие сплетни и скандалы ни к чему. А ты об учёбе подумай. Да и замуж тебя с дитём никто не возьмёт. Таких дураков, как я, мало…

В общем, нашёл какого-то частника, тогда это было просто. Заплатил ему; и тот мне всё пузо перепахал, как трактором...

Вскоре я сдала вступительные и поступила на бюджетное место. Кое-как дождалась конца августа, когда можно заселяться в общагу, собрала вещи и тю-тю в Питер.

Училась с каким-то остервенением. Наверное, очень хотелось стать сильной и независимой. И получилось. Даже на повышенную стипендию потянула. Хотя всё равно после занятий торговала на рынке. То куртками, то сапожками…

По окончании учёбы работала менеджером в очень солидной компании. А когда там увидели мои достижения, сделали главой отдела маркетинга… Ну а дальше пошло-поехало. И вот я уже первый заместитель председателя правления. Уважаемый в своих кругах человек, с хорошим доходом и неплохими связями… Вот только…

Однажды я встретила мужчину. Сергеем зовут. Как-то случайно, просто в кафешке сели перекусить за один столик. И разговорились. И так легко мне с ним было, будто мы сто лет друг друга знали. Потом стали встречаться, вместе ходить в гости, вдвоём провели отпуск… А после уже души друг в друге не чаяли. Бежали с работы без оглядки, чтобы вместе провести время. Наш с ним круиз по Балтийскому морю не забуду никогда…

Но главное, мы мечтали с ним о семье. О детях. Как дадим им образование, будем воспитывать, жизнь их сделаем интересной и насыщенной… Хотели девочку и мальчика… Но когда прошёл год, а я всё не беременила, решила сходить к гинекологу. А она меня как обухом по голове: детей я иметь не смогу. Никогда!.. Мне прямо у неё в кабинете плохо стало. Пришлось даже нашатырь нюхать…

- Почему? - спрашиваю.

Она вздохнула и говорит:

- Беременность прерывали?

Я кивнула. А она мне:

- Вот тогда Вам и напортачили…Такое ощущение, будто в вашем животе двоечник ковырялся…

Пришлось Сергею про аборт и его последствия рассказать. О тебе смолчала. Сначала он меня жалел. Даже к известному профессору в Германию свозил. Но тот приговор подтвердил. А когда я заикнулась об усыновлении, Сергей сразу отказался. Оно и понятно. Зачем ему растить чужих детей, когда он мог иметь своих.

Ну, а дальше он очень культурно извинился, и мы расстались.

Так что я вот уже пятый год одна. Нет, мужики, конечно, у меня иногда бывают, когда уж совсем тошно. Но долго я их при себе не держу. Не хочу сначала обнадёживать, а потом причинять боль. Как Сергею. Поэтому семьи у меня не будет никогда. По твоей, ублюдок, милости…

Я вот всё на судьбу удивляюсь. Такое ощущение, будто кто-то за нами наблюдает и иногда подбрасывает нам всякие сюрпризы. Чаще плохие, но иногда и приятные. Сам посуди.

Сначала я хотела тебя отравить. Приехать в гости и подсыпать что-нибудь в вино. После думаю, зачем светиться. И решила нанять крепких ребят, чтоб они из тебя мозги вышибли. За хорошие деньги это не проблема. И вдруг - на тебе. Тётка звонит и говорит, что у тебя инсульт. И что из родни, кроме меня, у тебя никого нет (официально я ведь твоей дочерью числюсь!). Как не воспользоваться моментом!

И вот теперь ты у меня в коттедже. И, наверное, надолго. Потому что врачи сказали, что никакого выздоровления у тебя в ближайшие месяцы не предвидится. А этого времени мне хватит по самую макушку…

Что мычишь, как бык? Ах да, завотделением говорил, что у тебя, кроме руки и ноги, ещё и речь отнялась! А то бы ты сейчас меня матом крыл, правда? Что головой трясёшь? Не стал бы? Ну, это вряд ли…

Ты не думай, я тебя кастрировать не собираюсь. Ещё из-за такой твари в тюрьме сидеть… А вот твою любимую жареную картошку не обещаю. И вообще, смотри как ты потолстел. Дай-ка по пузу твоему похлопаю. Ух ты, жиру-то сколько! Нет, тебе определённо нужна диета. Причём, голодная. Да? И водички можно только разок в день хлебнуть. Полстаканчика – и хватит. Зачем поджелудочную нагружать. А ещё вонь от тебя прёт такая, что хоть нос затыкай. Но ванную я тебе не предлагаю. Просто будешь лежать голый. Я вот окошко открою, ветерком тебя обдувать будет. А ветерок у нас в Питере бывает холодненький и колючий. Бр-р! Особенно сейчас, когда зима на носу. Но согласись, не нюхать же твой пот. Уж не говоря об испражнениях. А подгузники, думаю, можно и раз в неделю менять. Ничего, полежишь в собственном дерьме. Своё, как говорится, не пахнет. А чтобы ты не визжал и не привлекал внимание прохожих, я тебе подарок привезла. Уверена, ты будешь так ему рад, как никогда в жизни. Ведь он воскресит тебе твоё романтическое прошлое…

Вот, смотри. Узнаёшь? Вижу, вспомнил. Да-да, тот самый моток скотча. Которым ты когда-то нашу с тобой фотографию в семейный альбом прилепил; а после им же мне рот заклеил, чтобы я не кричала, когда ты меня трахал. Я его тогда с собой в Питер взяла. Для канцелярских работ… Теперь я хочу возвратить тебе долг. И потому, когда ты станешь корчиться от голода и жажды, от вони и зимней стужи, я залеплю твой поганый рот именно этим скотчем. Так, что никто ни одного звука из открытого окна не услышит. Договорились? Вот и умничка.

Да не отворачивайся, это не сейчас. Пока полежи спокойно. Осмысли, так сказать, происходящее. Что за всё в жизни рано или поздно придётся ответить. Потому что таков закон кармы, дружок. А с ним не поспоришь…

Давай я его пока положу куда-нибудь, чтоб он тебе глаза не мозолил… Вот, на стол… Нет, давай его спрячем. Это что на стуле, твоя куртка? Замечательно. Тогда положу его в твой боковой карман… Вот так… А там что у тебя за бумага? Ну-ка…

Ёкарный бабай! Ты что, её с собой таскаешь? Эту нашу дачную фотку? Ну, ты даёшь. Четверть века прошло.

Какая я ещё маленькая была. Волосы аж до плеч. А ты-то здесь какой молодой и сильный. Сейчас седой и пузатый, а тогда был чернявый и стройный. Так и расцеловала бы. А обнял-то меня прямо по-отцовски. Да?..

Да, свинья?! Как отец обнимает любимую дочурку?! Как тот, на кого хочется опереться, кого хочется любить и кому хочется верить?!.

Что ж ты всё испортил, поганец! Что ж ты всё испортил!.

Заревел? Это как понять? Да не мычи ты, скажи по-человечески! Какое «паси»?! Я не врубаюсь! Хватить мямлить! Что за «паси»?! Кого пасти?. А может, ты мне хочешь сказать «прости»?! Глядите, люди добрые, он головой закивал. Совесть проснулась! А где она раньше была?! Где, мать твою?! Когда я по-человечески жить хотела! Когда мне, несмышлёной и слабой девчонке, отец был нужен! Слышишь ты?! Отец, а не похотливый подонок!.. Да я бы и это стерпела! Но вот эскулапа твоего криворукого не прощу тебе никогда!..

Господи, как я устала! Как я устала жить, кто бы знал! Даже от злобы на тебя – и то устала!..

Блин, вывел из себя. Опять эти слёзы и крик. Ты-то хоть замолчи! Разревелся, как баба...

Чего киваешь? А, это. Да не выброшу я твою фотографию, не бойся. На вот, возьми её. Пальцы-то ещё держат? Вроде, пока держат…

А это что у тебя на ладони? Кровь? Да ты весь вымазался в крови. Откуда она?.. Дай гляну… Лезвие? Как оно у тебя оказалось? Из больницы, что ли? Ну-ка дай. Не трепыхайся, дай сюда, говорю… Это что на запястье? Это ты себя полоснул? Блин… Ты что удумал? Ты рехнулся?.. Погоди, я сейчас…

Вот. Дай руку. Это перекись водорода. Немного пощиплет и пройдёт… Держи вату. Ах-да, не можешь, я и забыла… А где скотч? Моток был, я в руке держала… Вспомнила, в куртке. Сейчас им вату прилеплю…

Вот так… Видишь, пригодился. Не зря, выходит, я его с собой взяла. Да?.. Успокоился? Ну, наконец-то. А то всё крики да слёзы. Ох, мать твою, как они надоели, эти слёзы! И вообще, всё надоело!.. И жопу ещё закололо. Ни к селу, ни к городу. Отсидела, наверное.

Ой, улыбнулся. Насмешила я тебя, да? Надо было как-то поприличнее сказать? Да ну тебя. Ещё в своей семье я буду культурные слова подбирать. Извините, мол, но моей попе дискомфортно… Ха-ха… Так, да? Ха-ха-ха… Смеёшься?.. Смотри, дохохочешься до второго инсульта… Батюшки, ты пукнул? Класс! Если кишка работает – значит, ты на поправку пошёл. Ха-ха-ха… Люди добрые, он какашками стреляет, а я ему должна памперсы менять!.. Ох-х-х!.. Не, лучше я тебе сиделку найму… Тебе молодую или сисястую?.. Ха-ха!.. Чего мычишь? Или зашевелилось что на старости лет? А?.. Ой, не могу, сейчас описаюсь…Ха-ха-ха!... Фу, ну хватит ржать. Сил нет…

Успокоился? Вот и хорошо… Ну, мы с тобой сегодня даём. Как говорится, начали за здравие, а кончили за упокой… Или наоборот?..

Слушай, а может, пошло оно всё к едрене фене? То, что было. Всё равно ничего не вернуть, а жить-то надо. Вот именно. Ты правильно промычал. Сединушка ты моя. Небритый, неухоженый. И голодный поди-ка. Киваешь? Ох, горюшко.

А давай мы сегодня с тобой всю диету побоку. Откупорим бутылочку Саперави. Тебе капельку, а мне остальное. Я твоей любимой картошки пожарю, курочку потушу. Да? И закатим пир. Только уговор: все дурные мысли из головы вон! Резаться он надумал. Ты что, крест на себе поставил? Дурачок, ты ещё поправишься. Я тебя к лучшим врачам увезу, в Германию. Они тебя живо на ноги поставят. Мы ещё с тобой и к маме на могилку съездим, и на дачу. Подуем на одуванчики, как раньше. Давай я тебя потеплее накрою. Так хорошо? Сейчас пойду на кухню и всё приготовлю. Только сначала сопли свои утру и умоюсь. А ты пока отдохни. А лучше поспи немного. Ладно, пап?..

Клоака

Как только Василий Фёдорович вышел из проходной, ему в лицо ударил свежий холодный ветер. Он глубоко вдохнул и от удовольствия закрыл глаза. Василий Фёдорович не любил застолий; и потому, выпив два фужера шампанского и сразу захмелев (поскольку пил он вообще мало и его организм к спиртному не привык), главный конструктор не стал более утруждать себя присутствием среди высокого начальства и миловидных дам и решил немного прогуляться. А заодно посмотреть на своё детище со стороны. Именно, как он полагал, своё; ибо основную роль в создании химического комбината, пуск очередной линии которого был назначен на сегодня, он отводил себе. Ведь это в его голове родилась грандиозная идея, впоследствии воплощённая в реальность. А лавры… что ж, пускай на них почивают правительственные и областные чины, под “чутким руководством” которых, как они, наверное, считают, и был возведён данный объект. Его, главного конструктора, это нисколько не огорчало. Он был воспитан в семье, презирающей потребительскую мораль и всякого рода похвалу. А потому всевозможные премии и почести его абсолютно не прельщали. Василия Фёдоровича радовало другое: он в очередной раз выполнил перед людьми свой долг – возвёл оснащённое современным оборудованием промышленное предприятие. На этот раз - по получению нового вида поролона, позволяющего создать мягкую мебель более высокого качества и долговечности. А по большому счёту (и этим главный конструктор гордился прежде всего) – улучшить характер людей и морально-нравственный климат в обществе. Василий Фёдорович рассуждал так: усядется гражданин, например, после тяжёлого трудового дня в мягкое удобное кресло, хорошенько отдохнёт – вот уже и прекрасное настроение у него, и улыбка на лице при разговоре с окружающими. А те ему в ответ тоже улыбнутся – и мир и покой в семье или коллективе обеспечены! “Почему, в отличие от людей, - думал он, - дикие звери такие злые? Да потому, что живут в холодных сырых норах и спят на жёстком грунте… Нет, вовсе не труд, как нас когда-то учили, превратил обезьяну в человека, – он лишь сделал её более рассудительной, - а именно уют и комфорт, кои умягчили её животный нрав, позволили ощутить радость жизни…” Главный конструктор окинул взглядом здание управления комбината, и сердце его сладко заныло: блестящая металлическая крыша, светлые окна, оббитые белыми пластиковыми реечками стены. Красота! А дальше – массивные корпуса цехов. И всё это было воплощением именно его, Василия Фёдоровича, идеи, его мечты… Он обошёл предприятие сбоку, по-хозяйски деловито осмотрел складские помещения и подсобки… Подошёл к тому месту, где из нижней части здания основного производственного цеха выступала выкрашенная в чёрный цвет металлическая труба для слива промышленных отходов - “клоака”, как он шутливо её называл, всматриваясь в контур трубы ещё на чертежах в своём КБ. Василий Фёдорович посмотрел на часы: до пуска линии оставалось двадцать пять минут, ещё было время немного расслабиться и подышать воздухом. Правда, солнце зашло за тучу, стало темновато, и начал моросить мелкий дождик. Но ведь сегодня это были мелочи… Главный конструктор забрался на трубу и осторожно, раскинув руки в стороны, зашагал по ней вперёд. Приблизившись к краю, он присел на корточки и провёл пальцами по внутренней поверхности трубы. Поднёс их к носу, поморщился. Василия Фёдоровича беспокоило, достаточная ли толщина антикоррозийного слоя была им предусмотрена. Но ржавчины не было. “Сто лет прослужит”, - успокоился главный конструктор, ласково похлопал “клоаку” ладошкой; затем выпрямился во весь рост и неожиданно для самого себя отбил чечётку, которую очень любил. “Ну и шампанское, - тут же удивился Василий Фёдорович, - надо же, как стукнуло по мозгам!” А едва он пустился вприсядку (да и было отчего: всё в его жизни шло замечательно – любимая работа, хороший заработок, жена с детьми неплохо устроены), как вдруг при развороте его правый ботинок скользнул по мокрой от дождя поверхности трубы; и главный конструктор, не удержав равновесия, упал с неё и скатился по глинистому склону оврага до самого его дна… Первое, что он сразу сделал, поднявшись на ноги, это прыснул со смеху: - Самый что ни на есть алкаш! Надо же до такой степени напиться! Он вытер руки о сухую траву и оглянулся, однако темнота полностью скрывала от него окружающее. Виднелись лишь покосившиеся на склоне силуэты деревьев и редких кустарников. Василий Фёдорович взглянул наверх: с высоты семи-восьми метров на него зловеще смотрела “клоака”. “Спасибо, родная, удружила”, - подумал он. - Эй, есть кто-нибудь наверху?! – крикнул главный конструктор, вспомнив, что возле одного из складов видел двух рабочих. Но никто не отозвался. “Ну и вонища, - мелькнуло у него в голове, - так недолго и отравиться…” И, придерживаясь за сучья и камни, он двинулся по направлению к не очень крутому месту на склоне, по которому рассчитывал выбраться наверх. Внезапно наступил на что-то упругое. Протянул руку вниз и нащупал пальцами вязкий и сырой сгусток. Поднёс его к глазам; но поскольку во мраке ничего нельзя было разглядеть, осторожно понюхал… и отпрянул: мертвечина. “Уж не трупы ли своих жертв или их “фрагменты” сюда сваливает мафия? – мелькнуло в его воспалённом воображении (Василий Фёдорович насмотрелся боевиков с подобными элементами сюжета в огромном количестве). – А что, место гиблое. Пока милиция раскочегарится и надумает сюда заглянуть. А тут я со своими отпечатками пальцев! Чёрт! Ещё не хватало вляпаться в историю!” И Василий Фёдорович двинулся вперёд значительно быстрее… Но неожиданно раздавшийся откуда-то слева прерывистый писк и еле уловимый шорох заставили его застыть на месте и обернуться. Подозрительные звуки повторились. Однако среди зарослей в темноте рассмотреть что-либо было невозможно. “Лешака да бабу-ягу, кого же ещё здесь встретишь?” - мелькнуло у главного конструктора в голове. - И, с опаской поглядывая на кусты, откуда был слышен писк, Василий Фёдорович поспешил дальше. Внезапно на его лицо налипло что-то мягкое и шершавое. “Паутина!” – пронеслось у него в голове. Василий Фёдорович с детства боялся пауков, и сейчас даже вскрикнул и принялся стряхивать руками со своего лица эту мерзость. “Тут её, наверное, тьма!” – в ужасе подумал он. И в этот момент из-за тучи выглянуло солнышко. Едва оранжевый луч проник сквозь кроны деревьев в овраг, Василий Фёдорович с ужасной гримасой на лице взглянул прямо перед собой: нет, это была не паутина, а склеенные грязью сухие листья, свисающие с небольшого деревца. Главный конструктор облегчённо вздохнул, но тут же опять вздрогнул: вокруг себя и там, откуда он шёл, лежало несколько трупиков крохотных птичек, въевшихся в ил. Вероятно, на один из них он несколько минут назад и наступил… Брезгливо поморщившись, Василий Фёдорович сплюнул и сделал было шаг по направлению к тропинке, которую увидел на склоне оврага, как вдруг сзади него раздались всё те же шорох и писк. Теперь, при выглянувшем солнышке, место, откуда они доносились, было видно намного лучше; и главный конструктор, с трудом ступая в вязкой грязи, подошёл к нему, раздвинул траву и… остолбенел: в тесной земляной норе, нахохлившись, сидела большая белая чайка – вся облепленная засохшей грязью. Раскрыв клюв и тяжело дыша, она постоянно закатывала и вновь открывала глаза. А возле неё пищал птенец, барахтая крохотными крылышками и стараясь выбраться из густой, смешанной с илом травы, опутавшей его лапки. Василий Фёдорович выпрямился, тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от наваждения… Затем опять нагнулся и глянул на птенца. Тот замолчал и, распустив свои крылышки, с которых стекала тёмная жижа, раскрыл клюв и замер. - Вы откуда здесь взялись? С неба свалились? – недоумённо разглядывал пернатых Василий Фёдорович. Птенец, казалось, тоже с удивлением посматривал на появившееся перед ним существо. А едва главный конструктор протянул к нему свою руку, он так больно ущипнул клювом его палец, что мужчина охнул. Затем быстро обсосал больное место и сплюнул. - Мерзавец! – в сердцах бросил Василий Фёдорович. – Ну и сиди тут! Сейчас отсюда, - он кивнул на край трубы, торчавшей сверху из земляного вала, - так брызнет, что мало не покажется! И сделал несколько шагов по направлению к склону… Но, остановившись, вздохнул и вернулся к норе. Наклонился. Птенец широко раскрытыми глазами смотрел на человека. - Чего ты клюёшься? Я тебя режу? И Василий Фёдорович вновь предпринял попытку взять птенца. Однако тот часто замахал крылышками, кое-как выпутался из тины и, подскочив к чайке – вероятно, своей мамаше, - юркнул под её крыло и высунул оттуда свою головку. С минуту они настороженно смотрели на человека – больная и измождённая птица и маленький птенчик - ещё полный сил, но худой, как скелет… - Пойми, глупыш, - снова обратился к птенцу Василий Фёдорович, - твоя мамка тебя уже не прокормит, она сама чуть живая. Давай я тебя из этой помойки вытащу. А, желторотый? И он опять протянул к пернатым руку. Птенец угрожающе раскрыл клюв. А когда Василий Фёдорович собрался с духом и всё-таки схватил того за хохолок, он так запищал, что в свою очередь загоготала его мамаша, – видимо, несмотря на свою крайнюю слабость, материнский инстинкт в ней ещё не угас. Однако тут же она снова закатила глаза и нахохлилась, тяжело дыша. Василий Фёдорович вытащил кричащего “желторотика” из норы, легонько сжал его в правой руке, а левой ласково погладил птенца по макушке: - Успокойся, ну… Тот попытался ущипнуть человека за палец, однако на этот раз главный конструктор был готов к этому и вовремя отдёрнул руку. - Сиди смирно! – прикрикнул он на птенца. Вынул из кармана горсть семечек, которые обожал с детства и почти всегда имел при себе, разгрыз несколько из них и поднёс “желторотому”: - На-ка, поешь… Однако птенец опять затрепыхался. Тогда Василий Фёдорович раскрыл ему клюв и сунул туда ядрышко семечки. Тот завертел головой, задвигал клювом и проглотил угощение. - Не любишь, когда насильно? Но иначе нельзя – помрёшь с голоду. Только вот водички, брат, извини, у меня пока нет… Он огляделся, нашёл глазами всё ту же тропинку, ведущую по склону наверх, и сделал несколько шагов по направлению к ней. Внезапно птенец резко рванулся и едва не выскочил из руки Василия Фёдоровича, который успел схватить его за лапку. Тут же заметил на ней кровоточащую ссадину. - Тьфу! – чуть не выругался он. – Ещё этого не хватало… Да не дёргайся ты, глупый! Получишь заражение крови – узнаешь, где раки зимуют. Он крепко сжал птенца в правой руке, а левой вынул из кармана пиджака носовой платок, зубами и свободной рукой разорвал его и, обтёр им кровь с лапки “желторотика”. Затем, еле сдерживая трепыхающегося птенца, поднявшего неистовый крик, он обмотал его ранку и осторожно завязал её на слабый узелок. - И нечего орать! Для тебя же стараюсь!.. Тут же посмотрел на часы и ахнул. - Тикаем! Иначе искупаемся в такой гадости, что не приведи Господь! Уж я-то знаю!.. И главный конструктор стал быстро взбираться по склону оврага, цепляясь за ветки деревьев и кустарников. Однако взявшись за одну из них, не удержался на ногах и упал, чуть не раздавив собой “желторотого”. Встал, осмотрелся. Оказалось, в спешке он ухватился за веточку птичьего гнезда. Вернее, того, что от него осталось – кучки сухих, торчавших в разные стороны прутьев. А дальше Василий Фёдорович увидел ещё с десяток таких же обвисших “гнёзд”. “Вероятно, где-то неподалёку был небольшой водоём, и на этом склоне поселилось несколько птичьих семейств, - подумал он, - но затем тут поработал бульдозер, расчищая место под строительство… Взрослые птицы, скорее всего, покинули свои жилища, а птенцы попадали из гнёзд, после чего стоки комбината довершили дело…” Он взялся за ствол дерева и только тут разглядел в нескольких его местах белизну. “Когда-то это было красивой берёзкой”, - мелькнуло у него в голове. “Желторотик” в его руке притих. “Поди-ка устал от волнения и писка”, - подумал Василий Фёдорович. Он почувствовал ладонью остренькие коготки птенца, частое биение его сердечка… и ощутил в своей душе давно забытые им, “технарём”, чувства умиления и нежности… И вместе с тем неописуемой жалости к несчастному птенцу. “Что хорошего видел бедолага с самого своего рождения? – подумал Василий Фёдорович. – Только грязь и мрак…” Он остановился, чтобы передохнуть. Поднёс птенца к лицу. Тот слегка раскрыл клюв – то ли от страха, то ли от жажды. И глянул на Василия Фёдоровича своими влажными выпуклыми глазёнками. Казалось, он пытался поверить в то, что человек не причинит ему вреда… - Держись, братишка, - подмигнул ему главный конструктор. – Осталось чуть-чуть… И тут совсем рядом раздался такой оглушительный рёв, что земля под ногами Василия Фёдоровича задрожала. Он машинально схватился за сучок, разжав руки, и птенец упал наземь. Запищав, тут же кинулся вниз по склону. - Назад! – громко крикнул Василий Фёдорович. – Куда ты, бестолочь?! Цепляясь за ветки и постоянно жмурясь, чтоб они не ткнули ему в глаза, он ринулся за “желторотым”. Однако спускаться было намного труднее, чем подниматься, поскольку верхняя часть склона освещалась солнцем намного лучше нижней… Он быстро соскочил вниз и, услыхав сбоку шорох, ринулся туда, снова утопая в вязкой грязи. От ужасного смрада его начинало тошнить. Он огляделся, но птенца нигде не было.

Тогда он бросился к гнезду, где укрывалась чайка. Наклонился. “Желторотый” прижался к мамке, которая уже повалилась набок, и тяжело дышал. - Иди сюда, живо! – скомандовал Василий Фёдорович. И протянул к нему руку. Птенец пискнул и клюнул главного конструктора в палец за прежнее место. - Дурачок, - отдёрнул руку Василий Фёдорович. – Если ты останешься здесь, то прямо сейчас погибнешь – и это в лучшем случае! А в худшем – будешь медленно умирать от отравления и удушья! Но на повторную попытку схватить птенца тот опять угрожающе раскрыл клюв. И вдруг, резко навалившись на сгусток травы и тины, проделал в нём дыру и шмыгнул вглубь норы. Как ни старался Василий Фёдорович, но дотянуться до него не мог. Командный тон главного конструктора моментально пропал. - “Желторотик”… Миленький… - чуть не плача, водил он рукой в норе, уже нисколько не боясь вляпаться в паутину или того, что птенец может тяпнуть его за палец. – Где ты, малыш?.. Отзовись… А когда внезапно совсем рядом забулькало, Василий Фёдорович вскочил на ноги и бросился вверх по склону… Он продирался сквозь сучья и ветви, почти не ощущая, как они царапают ему лицо и шею… Выбравшись наверх, он с трудом отдышался… Затем приник к краю оврага и услышал оттуда глухое клокотание, сопровождавшееся нарастанием резкой вони, и… где-то в глубине… совсем слабый писк… Василий Фёдорович с силой зажал уши ладонями и зажмурился, хотя прекрасно понимал, что всё равно был не в состоянии разглядеть, что творилось внизу… А когда минут через пять он открыл глаза и опустил руки, гул уже прекратился. В овраге было тихо, лишь изредка раздавалось глухое бульканье… Зато из ярко освещённого окна второго этажа главного корпуса внезапно донеслась громкая музыка, и Василий Фёдорович увидел в нём пляшущих людей: руководящий персонал комбината и высокие чиновники продолжали отмечать пуск новой технологической линии. Они дёргались, будто находясь под высоким напряжением, вертя головами взад-вперёд и широко размахивая руками. Из откупоренной кем-то очередной бутылки шампанского брызнула пена. “Довольны, что осчастливили свои задницы мягкими табуретками, - подумал Василий Фёдорович. Он присел на трухлявый пенёк и опустил голову…

Старший брат

- Ну, привет, старшой… Как дожди перенёс? Поди-ка тоскливо тут в сырость. Ни солнышка, ни птичек… Ничего, синоптики обещают потепление… Надо бы у тебя немного порядок навести, веточки и сухие листья собрать…

Давненько у тебя не был. Всё дела, заботы. Забывать даже стал, как ты выглядишь. Только здесь, как на фотку твою пожелтевшую гляну, вспоминаю…

Ну что смотришь? Опять спросить меня хочешь?... Я тоже не могу понять, какого хрена нас тогда к лодке понесло… Шли себе и шли с рыбалки. Весёлые, с уловом. Представляли, как наш Барсик от пуза налопается окуней… А тут гром. Тучи стали собираться. Ну, мы с тобой и решили: чем переться пару километров до моста и, конечно, промокнуть до нитки под дождём, лучше быстро на дяди Колиной лодке переплыть Мокшу. А там до дома рукой подать… Ты смелый был. Оно и понятно, семнадцать лет. Возраст отваги и решительности. Я тогда на целых шесть годков от тебя отставал, пацан ещё был, молокосос.

Мы с тобой залезли в лодку и положили удочки и рюкзак на дно. Ты лихо оттолкнул её от берега и, запрыгнув, взялся за вёсла…

Солнышко тогда играло бликами в водяной ряби. Я зачерпнул ладонью из речки и отхлебнул. Мокша была далеко даже от малых от городов, поэтому вода в ней была кристально чистой.

Ты, кажется, тогда напевал…эту… «Летят перелётные птицы», точно… А мне было так спокойно и уютно с тобой. Мышцы у тебя были крепкие, накачанные на канате и брусьях… Ты работал мощно, уверенно. А я перевёл глаза на водную гладь и начал всматриваться вдаль, на заливные луга и берёзовые рощи…

Хорошо помню, как ты сказал: «Ну вот, почти дома».

И тут же – хруст под моей левой ногой…

Вот я думаю иногда. Как люди раньше жили без мобильников? Прямо в информационном вакууме. Ни тебе жене позвонить из магазина, чтоб узнать, какой сорт колбасы купить; ни такси из любого места вызвать…

Это я к чему?.. Ну, да. Дядя Коля, может, и знал, что у его лодки дно прогнило; только как он мог нам сообщить об этом, если мы на рыбалку с ночёвкой умотали. Вот был бы мобильник… А может, он и не догадывался о пробоине, кто его знает…

Но фонтан хлынул порядочный. Ты и осколок доски пытался на место поставить, и рюкзаком дыру заткнуть, - всё было бесполезно. Видимо, из-за сильного течения напор был такой, что из пробоины щепки вылетали. Тогда ты схватился за вёсла, а мне велел вычерпывать воду. Помню, я тогда как вкопанный стал, ничего сообразить не мог. Ты опять крикнул мне, и я принялся ладонями выплёскивать воду за борт. Однако силы были неравные, мы это поняли в первые же секунды.

Сейчас я могу в своём воображении это замедлить, вспомнить детали… А тогда всё случилось очень быстро.

Когда лодка наполнилась где-то до четверти, грести уже не хватало сил. Да и незачем было. Ещё минута, и она точно нырнёт под воду. Пока ёмкость только наполняется жидкостью, она ещё может держаться на плаву. Но когда до краёв… Тут же как топор без топорища…

Всё пошло стремительно. И погружение лодки, и наши мысли.

И главные из них были две. Первая – до берега было метров сорок, а глубина Мокши в этом месте была ой-ой-ой! А вторая – и более важная – мы оба не умели плавать!..

Господи, это какое-то недоразумение, насмешка. Ты имел отменную дыхалку, мог пробежать километров десять, забраться по канату на любую высоту, крутиться на перекладине! А бассейн и водоёмы терпеть не мог! Впрочем, как и я, и отец… В крови это у нас что ли …

Внезапно ты что-то увидел под скамейкой и сунул туда руку. Затем вторую… И вытащил спасательный круг. Пошарил ещё – пусто. Он был только один. Видно, дядя Коля всё же решил себя подстраховать…

Ты прижал круг к себе.

Вот так было бы правильно, старшой. По справедливости.

Это ты был отличник, умница, победитель математических олимпиад и литературных конкурсов. Это тобой гордились учителя, и даже из гороно приезжали тебя поздравить. Это ты мог потом стать руководителем крупного предприятия или высоким чиновником. Обществу нужны люди с хорошей отдачей. Ведь не зря же в природе вершителем судеб является естественный отбор! Если погибнут сильные, популяция сдохнет. Поэтому в жертву приносят слабых! Это разумно!

А мне… Мне тогда хотелось жить! Да, никчемному по сравнению с тобой, хиляку и троечнику, – но всё равно жить! Я не строил, в отличие от тебя, никаких планов на будущее, перспективы меня почему-то не интересовали. Мне хотелось просто дышать летним воздухом, ходить на рыбалку и слушать соловья…

Я тогда затрясся. Не задрожал, старшой, нет. Именно затрясся, как в лихорадке. Потому что своим одиннадцатилетним разумишком понял, что сейчас всего этого лишусь…

И когда вода заполнила половину лодки, я захныкал. Перекосив свою моську и вытянув в разные стороны губы, как младенец в коляске.

Ты стоял, прижав к груди спасательный круг, и смотрел на меня. Карими немигающими глазами. Как удав смотрит на кролика. Уже пошёл дождь, и капли спадали с твоих кудряшек.

- Смотри, – сказал ты, – я беру круг за эту сторону, а ты за другую. Вот так. – Ты показал. – Левой рукой. А правой будешь одновременно со мной грести к берегу.

Я продолжал хныкать.

- Понял? – Ты повысил голос.

- Я… не смогу… у меня не получится… - пищал я.

- Это хоть какой-то шанс, - ты смахнул капли со щеки. – Держи, нет времени…

Я положил на спасательный круг ладонь.

- Не так, в обхват! – почти крикнул ты.

Я заревел громче и опустил руку.

- Я не умею… я утону…

Мы стояли друг против друга. Два брата. Которые вместе делали уроки, ходили на рыбалку и слушали новые песни. Говорили о девчонках и рассказывали друг другу смешные анекдоты. Даже иногда вместе сочиняли разные интересные истории. Мы были родными друг другу, и мы это знали. Но сейчас будто оказались разделёнными бетонной стеной.

- Не сможешь? – Ты посмотрел на меня в упор.

Хныкая, я помотал головой.

- Тогда всё просто…хлебнёшь воды в лёгкие и уснёшь…сладко-сладко…

Я продолжал реветь, а ты ещё крепче прижал к себе круг.

- Прощай, меньшой.

Твои глаза блеснули.

И когда лодка стала уходить из-под наших ног, я закричал. А ты быстро надел мне на шею спасательный круг и вытащил поверх него мои руки. Последнее, что я успел увидеть, глядя на тебя, - твоё белое как мел лицо…

Вот так, старшой… Вот так… Блин, опять эти слёзы…

Знаешь, когда два человека прощаются, это у всех происходит по-разному… А ты со мной простился именно так…

Смутно помню, как дополз тогда до ближайшего дома. Тётя Нюра как увидела меня мокрого, в грязи и на карачках, так и заголосила. Сразу неладное почуяла… А тебя только на третьи сутки нашли, у Песчаной Косы…

Вот и солнышко выглянуло из-за туч. Скоро здесь всё высохнет и запоют воробьи. Тебе не так скучно будет. Крест немного треснул внизу; но ничего, я замажу.

В следующем году у тебя юбилей, и мы к тебе все придём: мама, я, жена и дочь. Маринка, племяшка твоя, скоро школу закончит. Отличница, как и ты.

Она не знает, чем тебе обязана. Я никому из своих не рассказывал подробности, как тогда всё было. Пусть живут спокойно. А прошлое останется только нашим с тобой…

Собака, на которой не таяли снежинки

- Так Вы ничего об этом не слышали? – удивлённо спросила меня пожилая женщина, с которой мы разговорились на автобусной остановке возле одного из посёлков области. – У нас эту историю каждый сельчанин знает…

Когда ж он мне в первый раз на глаза попался? Дай Бог памяти… Где-то в начале сентября. Я как раз из города от племяшки воротилась: ей тогда тридцать стукнуло, отмечали… Гляжу, белый пёс с ошейником по остановке взад-вперёд бегает. Повизгивает, глаза блестят… Только двери автобуса открылись, он к пассажирам! Обнюхал прямо каждого. Кто шугал пса, кто ему подмигивал…

“Видать, потерялся”, - подумала я тогда. Да что тут поделаешь: бродячих много бегает, не в диковинку…

В следующую субботу я в город на базар поехала, яблоки продавать: у нас их той осенью уродилась тьма. Вижу, опять этот беляк на остановке сидит… И, как в прошлый раз, только автобус подъедет, он – шасть к дверям! Хвостиком завиляет, и давай пассажиров обнюхивать. Одного, другого, третьего… А как все разойдутся и автобус тронется дальше, пёс отойдёт в сторонку, к кустику, да усядется возле него. Другой, стало быть, автобус поджидать…

Я его и в следующую субботу видела, и ещё через неделю, и даже в будни. Всё на том же месте. С такими же блестящими глазами и виляющим хвостиком…

Как-то один мужик стал его палкой гнать. “Всё кругом, - говорит, - изгадил”. И подошву мне от сапога показывает, с налипшим дерьмом… Пёс к оврагу отбежал… А когда мужик пошёл в сторону посёлка, он – тут как тут: уселся и опять стал на дорогу смотреть, уши торчком – большие такие… Мужик назад, орёт на кобеля, палку опять схватил. Тот снова к оврагу… После видит, мужик убрался, и опять – шасть к остановке. Хитрю-ющий, бестия!

На Рождество Богородицы я к свахе поехала. Когда в город автобус ждала, пёсика не было... А назад еду – он тут как тут. Правда, уже и шёрстка испачкалась, и глаза не так сверкают. Да и прыти поубавилось: к автобусу теперь не подскакивает, а идёт шагом. Людей уже всех обнюхать не успевает. Погрустнел, хвостиком вилять перестал. Сжалилась я над ним, кусок от батона отломила и сую ему под нос. Но он только башку воротит. И отъезжающий автобус взглядом провожает…

Гляжу, возле кустика, где он обычно сидит, груда косточек лежит: кто-то бедолагу стал подкармливать. Я ему хлебца в эти кости и бросила.

А в следующий выходной там уже пластмассовая миска стояла с похлёбкой… Правда, я однажды видела, как тот мужик – ну, который собаку палкой гонял – эту миску сапогом поддал. Прямо с супом… Но к четвергу в миску опять кто-то налил бульона, да ещё куриную ножку туда положил…

В начале октября дожди полили – как из ведра. Почитай, неделю без просыху. Псину я в те выходные мельком увидела: сидит у кустика весь мокрый, уши обвисли, от холода трясётся… А на буднях кто-то на куст железный лист положил. Видно, для собаки. Я её как-то в дождик под ним увидела: значит, сообразила, лопоухая…

Сообразить-то сообразила, да всё-таки дожди взяли своё: пёс чихать стал; лежит, не вставая, и ничего из миски не ест. А когда автобус подъедет, собака вскочет, носом в сторону пассажиров поведёт… и опять уляжется, голову на лапы положит и в землю смотрит…

Вот тогда я и познакомилась с теми людьми. И ведь столько годков с иными жила поблизости друг от друга, а поговорить пришлось только в тот раз, на остановке. Получается, пёсик нас свёл… Так вот, гляжу: возле собаки молодой мужчина стоит (рядом его машина была, Алексей – человек не бедный, менеджер в какой-то фирме). Подошла я к нему и завела разговор… Ему про эту собаку соседка говорила (она тоже частенько на рынок моталась, и пса этого каждый раз на остановке видела). Алексей сначала ухмылялся… после начал призадумываться… а теперь вот решил на него взглянуть.

Минуты через две недалеко от нас самосвал остановился, и из него вышел мужик – крепкий, коренастый. Звали его Семёном, работал он водителем на стройке.

- Он ещё в прошлую среду заболел, - говорит, кивая на пёсика, - у меня сноха в ветеринарке работает, я с ней договорился: завтра привезу её, она этого кобелька посмотрит… Я, когда мимо еду, ему костей оставляю. Теперь, думаю, не по зубам они ему будут, надо мясных обрезков на рынке купить.

Ну, я и вызвалась в этом Семёну пособить: уж кто-кто, а я-то знаю, где можно этих обрезков подешевле достать и помясистее. Я их своему Барсику беру.

- Он что-то совсем ничего не ест - сказал Алексей.

- Откуда он тут взялся? – спросил Семён.

И как раз Марина подошла, наша односельчанка, деваха двадцати шести годков. С бидоном. Оказалось, это она собаке бульон варила.

У Марины этой недавно с мужем, Сергеем, разлад вышел. Он – скульптор. Маринка сказывала, целыми днями у себя в мастерской торчал, да ещё запирался, а по хозяйству ничего не делал. Ну, скандалы пошли, нервы-то у обоих не железные… Короче, уехал он от неё в город, к матери. Да Маринка затосковала по мужу, принялась иногда к нему наведываться. Только он и в городе тоже весь в этом…как он говорит… творческом поиске. На жену – ноль внимания…

Так вот, Марина и сказала нам в тот день, что, оказывается, её подруга в августе-месяце видела, как из автобуса вышел мужик. Лет пятидесяти, коротышка, с рассечённым правым ухом. Грязный, обросший, пьянющий. И с этим псом на поводке. Быстро его отцепил, шуганул, а сам в тот же автобус – шасть! И укатил…

- Ясно, лишний рот, на “пузыри” деньги отнимает, - промолвил тогда Семён.

А Алексей мотнул головой и говорит:

- Я недавно из Германии приехал, так у немцев даже в маленьких городишках для них, - кивнул на пса, - приюты есть, а у нас…что за страна!

В общем, делать было нечего, мы записали друг у дружки номера телефонов и разошлись…

Семёнова сноха, как я после узнала, наведывалась к собаке четыре раза. Делала ей уколы, а Семён приносил лопоухому чего поесть. Пёс оклемался. Но уже был не такой, как прежде. Глаза почти потухли; к автобусу он уже брёл лениво, с полуопущенной головой и поджатым хвостом.

А однажды он захромал на левую переднюю лапу. Видать, палкой или камнем кто-то зашиб. Уж не тот ли неугомонный мужик, что его в сентябре от остановки отгонял? А может, пацаны? Я их возле пса как-то видела. Не знаю, напрасно говорить не буду…

После навес железный утащили. И не мудрено: сейчас металл дуром прут, даже провода срезают…

А в миске кто-то дырочку проделал, почти на самом дне. Очень аккуратная дырочка, сама образоваться не могла, кто-то нарочно сделал. Гвоздиком или шилом. Марина в первый раз её не заметила, налила в миску супу, а он через минуту и вытек весь… Пришлось в другой раз новую посудину приносить…

К ноябрю шерсть у пса наполовину слезла, клоками начала свисать; по морде и по бокам болячки пошли…

Позвонил мне как-то Алексей.

- Я, - говорит, - долго думал и решил взять его себе. У меня хоть и свой пёс имеется, ну да ничего, как-нибудь их подружу. Не могу больше на этого бедолагу смотреть, сердце кровью обливается. Думал, рано или поздно он отсюда уйдёт. Тогда, как говорится, с глаз долой – из сердца вон. А он будто прирос к этому месту. Зимой-то наверняка околеет…

И попросил меня пособить на всякий случай.

Купил ремешок, намордник на первое время, шампунь собачью – всё, что надо.

Только незадача вышла. Как только прицепил он ремешок псу и потянул его за собой, тот как зарычит, залает – откуда только силы взялись, ведь доходягой стал.

Алексей и приказным голосом, и лаской пробовал его взять – ни в какую. Не идёт за ним собака – и всё тут.

Присел он возле пса, осторожно погладил его по голове и говорит:

- Глупыш, скоро будут холода, ты замёрзнешь. А у меня и камин дома, и свинины с курятиной – сколько хочешь... Пойми, твой хозяин за тобой никогда не придёт. Он тебя бросил, насовсем. Он плохой человек, пьяница. Зачем тебе такой нужен?

И представьте себе, пёс ему что-то в ответ проскулил. И улёгся.

Потянул его опять за собой Алексей; но тот упёрся, как бык, даже на лапы не встал.

Постояли мы возле него, повздыхали… Затем Алексей отцепил ремешок, ещё раз погладил пса по макушке, чтоб тот успокоился; и мы с Лёшей в посёлок пошли. Как говорится, не солоно хлебавши…

Когда пришли холода, суп в миске стал замерзать. И если пёс его сразу не съедал, то оставался голодным. К тому же Марина теперь приезжала в посёлок редко: она вроде бы помирилась со своим мужем и теперь большую часть времени жила у него в городе.

Я иногда варила собаке лапшу, но и она на морозе становилась как камень...

А в двадцатых числах так завьюжило, что куст, где обычно лежал пёс, замело. Так что он теперь и дневал, и ночевал прямо на снегу. Шерсти на нём осталось мало; и снег, падая на полуголое тело пса, почти сразу таял. Оттого собака постоянно была мокрой… А после ночного мороза на морде и на животе у пса были видны сосульки.

Так мне стало жалко бедолагу!

Как-то его увлекли запахом макарон с тушёнкой работники пищеблока нашей поселковой больницы. Пёс принюхался в их сторону… а затем медленно, опять хромая на ту же лапу, поплёлся за ними… “Господи, - я прямо взмолилась, увидев это, - хоть бы его при больнице приютили…”

Уж не знаю, накормили собаку женщины или нет, только не было пса на остановке, почитай, трое суток. Я уж было обрадовалась… А в субботу он опять там появился. Приплёлся, бабы сказывали, почти шатаясь. Улёгся возле своего кустика, наполовину занесённого снегом, положил на передние лапы голову и закрыл глаза… Так и пролежал не шелохнувшись до самого автобуса. А когда тот подъехал, он поднял голову, принюхался… и вдруг вскочил на лапы, взвизгнув, как прежде, когда был ещё в силе. Завилял хвостом, бросился, хромая, к дверям, проковылял метра три… И застыл, провожая одного из пассажиров взглядом… Видать, обознался... Опустил голову, воротился назад к своему кустику, понюхал заиндевевшую миску и опять улёгся головой к остановке – он никогда не лежал головой в другую сторону…

На следующий день я принесла ему колбасы.

- Поешь, дурашка, - говорю.

Поднял он голову, посмотрел на меня как-то странно… и опять положил её на лапы. От прежнего сияющего взгляда ничего не осталось.

Положила я еду около его носа и пошла домой.

Вечером звонит мне Алексей.

- Тётя Клава, - говорит, - синоптики обещают с завтрашнего дня морозы, ветер сильный, северный… Я сейчас созвонился с Семёном. И вот что мы решили. Его сноха – она ветеринар, помните?..

- Да-да! – кричу ему. – Помню! – А у самой сердце часто-часто заколотилось: “Только бы, - думаю, - помогли чем-нибудь лопоухому…”

- … так вот: она сделает собаке укол снотворного, и мы перевезём её на машине в мой коттедж. Я её там пока подержу взаперти, чтоб не убежала, и попробую войти к ней в доверие. А дальше видно будет… В любом случае оставлять её на улице уже нельзя.

- Когда, - спрашиваю, - будете перевозить? Я обязательно приду, пособлю…

- Я хотел завтра после обеда; но сейчас мне позвонила сестра из Иванова: завтра она с мужем приезжает с ночёвкой, никак с псом не получится… А во вторник утром я их провожу – и сразу к собаке, прямо с вокзала. Выходит, где-то к десяти утра буду на месте. Семён и Марина уже в курсе… Тётя Клава, у Вас не найдётся каких-нибудь тёплых вещей? Ну, там старые шубы, пальто… А то у меня собаке даже постелить нечего…

Я после этого разговора была на седьмом небе от счастья. Ведь как всё хорошо повернулось!

А ещё я подумала: я-то как до этого жила: всё на базар ездила да прибыток считала, а тут в заботу ударилась. Хоть о собаке бродячей, вроде бы – тьфу на неё, а вот видишь, до переживаний дошло…

На следующий день я с утра – к Алексею. Принесла ему шубу, как он и просил.

А вечером супу сготовила - жирного, наваристого, с кусочками говядины. Не пожалела для пса.

Иду к нему и думаю: не будет есть, так в рот ему силой волью. А главное, хотела его погладить, утешить, ведь зимовать ему на морозе осталось одну ночку. И хватит, скажу ему, дурью маяться. Ишь, присосался к своему кусту, прямо экскаватором не оттащишь!..

Я даже не помню, сколько тогда простояла возле лопоухого без движения. С термосом в руках. То ли десять минут, то ли полчаса. Перед глазами всё плыло, будто кто поленом по голове съездил.

Он уже возле своего куста вытянутый лежал. На правом боку, головой к остановке. А глаза так и не закрылись…

Во вторник, как и планировали, мы все встретились. Только уже по другому поводу.

Отнесли пса в овражек. Выбрали местечко, где меньше всего было снега; и Алексей, Семён и Сергей, муж Марины, стали ломиком по очереди долбить землю… Выдохлись до ужаса… Через час ямка была готова.

Алексей опустил туда собаку, и мы засыпали могилку землёй. А после припорошили её снегом, чтоб какие-нибудь озорники не узнали и не разрыли…

Постояли молча… Затем поднялись к остановке и стали прощаться.

- Жаль, что ты мне про этого пса раньше не сказала, - обратился Сергей к жене. – Может, я что-нибудь для него бы сделал…

- Зато я родню встретил, - смахивая слезу со щеки, сказал Алексей.

- Ты здесь ни при чём, - отозвался Семён. – Тут другой тип ответить должен… У меня двоюродный брат в ментовке работает, попробую я через него отыскать этого…хозяина… всё ж приметы есть… Найду – двину ему раз в его пьяную морду…

- Не ищи на свою задницу приключений, - сказал Алексей, - нажалуется – получишь срок.

- Тогда хоть в глаза ему посмотрю…- вздохнул Семён…

С тем и разошлись…

С той поры иногда перезваниваемся друг с другом, спрашиваем, как здоровье, дела… И на этом разговор заканчивается. А о чём ещё говорить? Кроме того беляка, нас больше ничто не связывало…

А эта псина здесь с января стоит. Вылитый лопоухий. Это Сергей сделал, Маринин муж. Из гипса. Зимой на неё, как тогда на нашего беляка, падают снежинки. Только уже не тают.

Гляди. Этот пёс так же, как когда-то лопоухий, пристально всматривается в пассажиров, выходящих из автобуса. Мол, не идёт ли за мной мой хозяин? Не забыл ли он меня? Ведь я так скучаю по нему, по его ласковым рукам, которые помню ещё с тех пор, когда был маленьким щенком. С того времени, как мне хотелось уткнуться в них своей мордочкой и благодарно лизать… Где же ты, мой сердечный друг? Никогда я тебя не забуду…

Вишь, в слезу вогнал…

Скульптуру эту одно время хотели убрать. Кто-то властям накляузничал – мол, незаконное сооружение возле остановки объявилось. Да сельчане вступились. Ещё и в газету написали. Даже корреспондент приезжал, обо всей этой истории меня подробно расспрашивал… А когда в нашей районке статья про лопоухого появилась, оставили памятник в покое.

Да ещё после этого кто-то гвоздички у лап собаки положил. И ведь не спёр никто. Так они здесь до самого мая и пролежали. Пока не высохли, и ветер не раскидал их по кустам…

Неоконченная картина

- Так вы, ребята, рисовальщики? - окинув взглядом сваленные в углу комнаты рюкзаки и мольберты, хозяйка спросила двух юношей, которые сидели напротив неё за столом и пили чай с брусничным вареньем. Около часа назад они попросились к женщине на ночлег. - Мы студенты художественного училища. Идём к тигровому мысу делать наброски… - Взаправду?.. – та оживилась. – Да-а, место красивое… А слышали вы историю об известном художнике, который тоже бывал у тигрового мыса? - Нет, - покачал головой старший из ребят. – Расскажите, тётя Даша. Женщина отхлебнула из чашки и, немного помедлив, как бы собираясь с мыслями, начала своё повествование…

Давно это было, ещё в прошлом веке. Мне моя бабка сказывала: жила в нашем посёлке (он тогда маленьким был) одна деваха, которую односельчане промеж себя называли “Варька-чума”. Да и впрямь: сутулая, на коротких ножках, одна меньше другой – потому ходила вперевалку. Шея немного скособочена, один глаз как бы в сторону смотрит. А уж улыбаться или реветь начнёт – нижняя челюсть так отвиснет, что смотреть без смеха и ужаса нельзя. Стеснялась Варька своего убожества; потому, видать, и чуралась людей. В лавку за товаром, аль ещё куда выйдет - прохожих стороной обходит, в землю смотрит… Да-а… Зато сдружилась она с сельским зверьём. Люди порой диву давались, когда на их глазах местные кошки и злые по натуре псы, завидев “чуму”, подбегали к ней и давай хвостиками вилять. А та ни одного из них вниманьем не обойдёт: кого за ушком почешет, кого по спинке погладит… Хворый ли кто – приведёт к себе, молочком тёплым напоит; хромому лапку полечит и тряпочкой перевяжет… Побежит кошка или собачонка довольная, а Варька смотрит ей вослед и кривит рот - улыбается… А ещё Варька лес любила. Порой с утра до вечера там пропадала. Видели сельчане, как она ромашки да лютики целует, берёзку обнимает; а уж лесных птах вокруг “чумы”, бывало, целые тучи вьются. Она им пшена набросает и любуется, как они его клюют и щебечут. Хорошо ей с ними было. Оно и понятно: зверьё не видит уродства…

И вот однажды – а было это в начале лета – шла она по лесу мимо Шалуньи-реки: так её за бурное течение да каменные пороги прозвали. Глядь: молодой парень в порванной грязной рубахе на краю обрыва стоит, за ветку сосны держится. И вроде бы собирается вперёд шагнуть… Кинулась она к нему: - Совсем спятил?! – кричит. Схватила его за рубаху и от обрыва оттащила… Отдышалась, к парню пригляделась; а тот рукой водит - будто ищет, за что ухватиться. - Так ты… слепой? – опешила Варька. А незнакомец уткнулся лицом в землю и заплакал, как ребёнок… Кое-как привела его Варька к себе домой. Сбегала за своим дядькой, Михеем, - единственным её родственником, оставшимся после смерти её родителей (они на телеге вдвоём под лёд провалились). Тот хотел было отвезти парня в город и сдать его там в участок; да Варька настояла, чтоб слепой остался у неё: мол, не в себе он, да и слабый совсем, помрёт по дороге. Делать нечего: затопил Михей баньку и отмыл парня, как следует. Одели его в чистое бельё, спать уложили. Да вот беда: захворал тот. Всю ночь в бреду пролежал, пот с него градом катился. А наутро ни ест, ни пьёт, еле губами шевелит… Взяла тогда Варька из своих мешочков по щепотке трав, которые в лесу собирала, приготовила из них отвар да стала поить им больного. А на ночь ему горячего молока с мёдом давала… И за неделю ушла хворь из парня… Узнали они, что звали его Никола. Деревня его была в семидесяти верстах отсюда; был он таким же сиротой, как и Варька. С детства любил рисовать (отсюда прозвище – “малявщик”), целыми днями бродил по окрестным лесам и лугам в поисках подходящего “пейзажа”. Прослышал он о красотах тигрового мыса и решил во что бы то ни стало до него добраться. Наконец, нашёл его. Но случилось несчастье: ослепила его молния. Стал он звать на помощь. Да разве встретишь кого в глухом лесу!.. Побросал он кисти и краски и поплёлся в ту сторону, откуда пришёл. Голодный, озябший, промокший до нитки под дождём, бродил он так пять или шесть дней... - Что теперь делать, не знаю, - закончил он свой рассказ. – Кому я такой нужен?.. - Живи у меня, - встрепенулась Варька, - места хватит… - Спаси тебя Господи, добрая душа, - тот едва сдержал слёзы…

… Стали они жить вдвоём. Постепенно Николай освоился в хате; стал быстро находить кровать, стол, печку. Затем научился не только ориентироваться во дворе, но и понемногу работать: колоть дрова, доставать воду из колодца. Иногда помогал Варьке копать грядки - по верёвочке, натянутой между колышками. Даже хотел корову Милку подоить, да Варька его остановила: мол, ещё боднёт. А уж сама деваха прямо расцвела: целыми днями то в избе убирается, то у печи вертится. Связала Николаю носки и варежки “на зиму”. Примерил тот и говорит: “В самый раз. Да какие тёплые! Спасибо.” А у той от радости аж щёчки горят! Ещё дядька Михей сказывал: подаст она Николаю обедать, сядет поодаль и любуется, как он ест… Кот по прозвищу Тимофеич сначала шипел, завидев Николу. Но Варька с ним поговорила, и вскоре зверь уже тёрся о его ноги. “Подлизываешься”? – проговорил как-то Николай и бросил ему увесистый кусок рыбы. Кот громко зачавкал. - Какого он цвета? – спросил Никола Варвару. - Чёрного, - ответила та. – Без единого пятнышка… - Ясно, трубочист. И они засмеялись. А однажды на дверцу форточки села маленькая птичка. Да так голосисто защебетала, что Николай вздрогнул: - Что такое? - Ой, какая кроха! - взвизгнула Варька. - Проголодалась, поди-ка. Сейчас тебе хлеба разомну… Держи… Наевшись, та вспорхнула и полетела в сторону берёзовой рощи… А ещё Варька приносила из леса цветы и рассказывала Николаю про каждый из них – какой он расцветки, какие у него на лепестках узоры. Давала ему их понюхать, сообщала их название; а после экзаменовала: мол, определи по запаху, что за цветок. - М-м, - восторгался Никола, - они, наверное, удивительно прекрасны, если издают такой сладкий аромат… Так они прожили месяца три, до самой осени.

И вот однажды у их односельчанки, тётки Катерины, остановился по пути домой – отдохнуть и попариться в “русской баньке” - молодой иноземный лекарь, которого привозил один богатый купец для своей больной супруги. Разговорились они с хозяйкой. Узнал этот лекарь про слепого художника и говорит: есть у них в Германии доктор, его друг, который излечивает очень тяжёлые формы глазных болезней; многим, даже совсем слепым, вернул он зрение. Разумеется, операции стоят дорого. Но если, мол, ваш больной пожелает, то через пару деньков, когда он, лекарь, продолжит путь, то может взять слепого с собой… Катерина пришла к Варьке (она покупала у неё молоко) и всё ей при Николае рассказала. Едва услышал он это, вскочил и от волнения выбежал из хаты на улицу… А когда воротился, сразу рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку… Весь следующий день Николай ходил как в воду опущенный, почти не проронив ни слова. А Варька смотрела на него и с каждым часом бледнела… Вечером, когда Николай сидел у печки, Варвара подошла к нему и положила руку на его плечо. Тот вскочил и заходил по комнате взад-вперёд: - Не могу я, - говорит, - только и делать, что в земле копаться да брюхо себе набивать. Человек создан по образу и подобию Божию, так Библия говорит. А Бог - прежде всего Творец… Знаешь, мне часто грезятся мои недоконченные картины; я ясно вижу, куда какие краски нанести, какой образ и силуэт вставить. И всё остаётся только в моём воображении. А так хочется воплотить свои мечты в реальность! Помнишь день, когда ты меня спасла? Я ведь слышал, как журчит внизу вода; представлял, как стремительно она несётся по склону. И хотел кинуться в неё, чтобы разом всё оборвать! А к чему мне такая жизнь?! Я чувствую, что был рождён для чего-то высокого, что способен постичь красоту и гармонию мира и удивить этим людей! За несколько дней до того я увидел поистине божественное зрелище – там, на тигровом мысу. Огромная высокая скала вонзилась в клубящиеся иссиня-чёрные тучи, из которых время от времени вырывались серебристые языки молний. На её склоне бушевали от ветра вековые сосны и ели. А внизу простиралась необъятная зелёная равнина с голубой лентой реки!.. Я быстро начал переносить увиденное на холст. И вдруг – сильнейшая вспышка, резкая боль в глазах. Я вскрикнул, заслонил их руками… А когда открыл их, передо мной был мрак. Мир для меня перестал существовать… С тех пор я стал двуногим скотом, жующим свою жвачку… И он горько заплакал… Наутро Варвара была бледная, как мел. Видимо, не спала всю ночь. Николай и вовсе был сам не свой. К завтраку, который положила перед ним Варвара, даже не притронулся. Сидел, опустив голову… И вдруг вскинул её и говорит: - Варя. Будь что будет, а я поеду. Может, уговорю доктора сделать мне операцию в долг, после отработаю… Даст Бог, прозрею и буду рисовать. Нет – не обижусь, значит – судьба моя такая. Но попытку сделаю, иначе до конца своих дней не прощу себе малодушия. Ну, а сгину в дороге – это даже лучше, чем так жить, только небо коптить… Варвара смотрела в окно и кусала губы… Затем вышла из комнаты… А через некоторое время вернулась, подошла к Николаю, взяла его за руку и положила на его ладонь ожерелье. - Что это? – спросил он. - Мамино. Из драгоценных камней, очень дорогое. - Зачем? Не надо… - Молчи… Я уговорю дядю Михея поехать с тобой, одному тебе нельзя… - А как же ты?.. На что жить будешь? - А у меня Милка есть, - она попыталась улыбнуться… - Варя! Варенька! – Он вскочил и схватил её за плечи. – Даю тебе честное слово, перед Богом клянусь: всё отдам до копейки! Даже если останусь слепым, вернусь и отработаю! Веришь?!. - Ты вот что… - она отстранила его руки. – Если будешь снова видеть, не возвращайся ко мне, ладно? – По её щекам потекли слёзы, которые Николай, естественно, не видел. - Как?.. Почему, Варя?.. Или я тебя чем обидел?.. А может, просто надоел?.. - Нет-нет… - Она опустила голову. – Мне даже… хорошо с тобой было… Только… Знаешь, я ведь уродина… Усмехнулся Никола. - Да слышал я эти разговоры!.. У тебя душа красивая. А такой человек не может не быть прекрасен. Это законом гармонии называется… Долго объяснять. Главное, не слушай больше никого. Он обнял её и прижал к себе. Варвара прильнула к нему с такой доверчивостью, как родная дочка припадает к своему отцу. И разрыдалась. - Это что такое? Ну-ка, прекрати… - Николай наклонился и поцеловал её в щёку. – Вот увидишь, всё у нас будет хорошо. Мы ещё заживём все вместе: ты, я, дядя Михей и наш Тимофеич. Откормим его сметаной, как борова, - усмехнулся, - а он будет лежать на подоконнике, греться на солнышке и сладко мурлыкать. Да? Варвара только рассмеялась в ответ…

Как ни ругался с ней дядька Михей – мол, совсем ты сдурела, последнее отдаёшь, пойдёшь по миру, - но Варя была непреклонна: мамино это богатство, мне и решать, что с ним делать. Да и ты, говорит, дядя Михей, в накладе не останешься: сколько тебе будет нужно за твои труды, столько себе и возьмёшь. А Николу блюди, как родного сына… Глянул снова Михей на ожерелье, почесал в затылке и… махнул рукой: будь что будет… На следующий день снарядились они в дорогу. Обнял ещё раз Николай Варвару; сказал, чтоб ждала его. И отправился с иноземным лекарем и дядькой Михеем в путь…

Осталась Варька жить одна с Тимофеичем. Заметили сельчане, что изменилась она. Со зверьём возиться почти перестала, взялась модные причесоны себе делать да платья новые примеривать. В доме принялась всё до блеска натирать, даже полы мыть - с мылом. - Ты что разошлась? – спросила её как-то Катерина. - А ну, как Николай на днях воротится, - отвечала Варька, - так у меня в избе чисто… А однажды, когда уже повалил снег, получила Варвара письмо. Почтальон сельский, Гаврила, сказывал, что у неё аж руки тряслись, когда она прямо при нём это письмо разворачивала. В нём дядька Михей сообщал “племяшке”, что, мол, доехали они до города Лейпцига благополучно, только устали очень; а сам он, Михей, немного простыл. Что Николу поместили в больницу для операции. И что за ожерелье, при содействии лекаря, с которым они ехали, получил он большие деньги… Засияла Варька; принялась по всему посёлку бегать, не стесняясь своей внешности, - всем своим знакомым про “моего Николая” рассказывать…

Однако прошёл месяц, другой, третий… Наступила весна. А от дядьки Михея не было больше никаких вестей. Поникла Варька. Как жёлтый одуванчик перед ненастьем, свернулась. Но почтальона всё ещё ждала, как Бога. Однако тот, завидев “чуму”, только головой качал – мол, нет тебе ничего… Часто люди видели, как Варвара стоит на дороге и смотрит в ту сторону, куда укатил Николай… Забросила она себя: причёски, как прежде, делать перестала, в избе убиралась всё реже… А вскоре и вовсе затосковала, из дому почти перестала выходить…

И вдруг, уже в середине июня, в погожий ясный день – шум и крики по посёлку: “Иностранцы едут!” Варвара выбежала из хаты осунувшаяся, бледная – и сразу вместе с сельчанами кинулась к дороге. И точно: навстречу тройка, да с колокольчиком! Народу собралось на пути – не проехать ей. - Тпрру-у! – возница кричит. И вожжи натянул. Лошади захрапели и остановились. Из кареты вышли два добрых молодца в заграничных костюмах. Один из них окинул приветливым взглядом толпу; а когда сквозь неё протиснулась коротышка со скособоченной шеей и, тяжело дыша, остановилась от него в нескольких шагах, он пристально в неё всмотрелся, и… лицо его у всех на глазах стало меняться… Он медленно к ней подошёл. - Варвара?.. Это… Вы?.. Она молча кивнула, не отрывая от него глаз. На лбу и щеках её выступили капли пота. С минуту тот стоял как вкопанный… затем мельком посмотрел на любопытные и насмешливые взгляды сельчан… и протянул Варьке бумажный свёрток: - Вот, возьмите… Здесь деньги, которые я был должен… Спасибо Вам… Она стояла не шелохнувшись. Тогда он сунул ей свёрток в карман её мятого грязного платьишка, добавив: - Здесь ещё свидетельство о смерти дяди Михея… Двусторонняя пневмония… Там же, на местном кладбище, и похоронен… - Николя… - к ним подошёл молодой иностранец. – Нам надо ехат… на натура… где ест это место?.. И взглянул на “чуму” страдальческим взглядом… Ещё раз поблагодарив Варвару, Николай сел в карету; и они покатили назад. - Красавец стал… Жених…- послышалось из толпы. - Особенно для нашей Варьки, - добавил кто-то. Иные прыснули со смеху. А когда та скривила губы и у неё, как обычно, при этом отвисла челюсть, толпа дружно захохотала. Под смех и свист, на своих коротких ножках и вперевалочку, подобно гусыне, “чума” кинулась к своему дому…

…После этого сельчане только и судачили о том, что, мол, теперь Варька на свои “тысячи” построит себе “шикарный дом”; а то соорудит большой скотный двор и, наняв рабочую силу, станет “богачкой”. Но та, как потом говорили, “тронулась умом”: купила несколько мешков пшена, другой снеди, погрузила всё на телегу и вместе с Тимофеичем и Милкой укатила из посёлка... Кто говорил после, что поселилась “чума” где-то на хуторе в Сухой долине; иные утверждали, что подалась она за Петровские болота, в тьму-таракань... Как бы там ни было, а в посёлке она больше не появлялась; и вскоре разговоры о ней смолкли…

Когда-то, мне моя бабка сказывала, на этом история и заканчивалась. Но примерно через три десятка лет после пропажи “чумы” остановился в нашем посёлке на ночлег немецкий врач. Рассказал он, что в молодости бывал в здешних краях, и напомнил о слепом художнике. Оказалось, это был тот самый лекарь, который отвозил “Николя” в Лейпциг. Он и поведал хозяевам, что, когда “Николе-малявщику” вернули зрение, тот сразу восхитил всех, написав портрет местной баронессы. Ему стали поступать заказы, в том числе от довольно “солидных” клиентов, а с ними и неплохие гонорары. Постепенно к нему пришли почёт и уважение. Но всемирную известность ему принёс пейзаж, наброски к которому он сделал именно в наших местах, когда был здесь со своим немецким другом. Картина эта имела невиданный успех. Многие именитые художники отзывались о ней с восторгом. А на одном из конкурсов “Никола-малявщик” получил за свой пейзаж первую премию. И довольно солидную. По окончании художественной школы и затем Академии Искусств Николая пригласили в ней же читать студентам лекции. Он стал знаменитым живописцем. Изображал местные парки, фонтаны и другие достопримечательности; но в основном рисовал портреты крупных чиновников и богатых особ. Особенно великосветских “фрейлин”, чьей красотой восхищался и в изображении которых, говорят, достиг небывалого мастерства. Жить Николай стал роскошно, в одной из дорогих и престижных квартир в центре города. Нередко его стали приглашать на всевозможные балы и торжества. Он заимел множество поклонниц; однако семью так и не завёл: вся его жизнь была отдана искусству… Но спустя годы он начал появляться на публике в нетрезвом виде… Вскоре его пристрастие к алкоголю усилилось. Он стал, что называется, “срываться” – устраивать скандалы при людях, говорить окружающим непристойности… Уволился с преподавательской работы… Заказы принимал с каждым разом неохотнее, чем навлекал на себя гнев знатных особ. При этом отвечал им довольно остро и злобно. Сказывали, например, что супруге одного швейцарского банкира, которая предложила Николаю за большие деньги написать её портрет, как она выразилась, с “изящным ликом”, ляпнул примерно так: “Твоя жирная харя на моём полотне не поместится…” А затем и вовсе, как говорится, ушёл в свою скорлупу: уволил повара, прачку и всю остальную прислугу; к себе никого не пускал, и сам выходил на улицу крайне редко – в основном за спиртным… И вот однажды (а было ему на тот момент сорок с небольшим лет) соседи забили тревогу: их “затворник” не выходил из своей квартиры уже несколько суток. Позвали полицейских. Те принялись звонить и стучать в дверь к “Николя” – всё было напрасно. А когда её взломали и вошли вовнутрь, то в одной из комнат увидели разбросанные по полу куски изрезанных портретов – известных чиновников, полководцев, но в основном - стройных голубоглазых красавиц. А в дальнем углу, где давно потухли свечи, нашли и самого Николая - обрюзгшего, с густой щетиной. Скончавшегося, как выяснилось позже, от сердечного приступа. Причём лежал он с кистью в руке - возле мольберта с какой-то картиной. Когда её вынесли на свет, то взорам людей предстало изображение некрасивой, с искривлённой шеей девушки в потрёпанном деревенском платьишке. Она протягивала ладонь с крошками хлеба маленькой птичке, сидевшей на форточке. При этом лицо девушки светилось невыразимым счастьем… Полотно это отдали в Академию Искусств, где Николай когда-то учился и преподавал. Там долго не решались показать картину публике - по причине, как заявили специалисты, её незавершённости и неэстетичности. Но когда всё же выставили, то её сразу приобрёл один католический пастор. Принёс в собор, где служил, и поставил у стены в углу, чтобы затем, по его словам, найти ей другое место… Каково же было изумление священников и служителей храма, когда они заметили, что многие прихожане, подолгу глядя на полотно, крестились и даже плакали…

Вот такая история, - вздохнула женщина. – Ну, ладно, рисовальщики, пора укладываться, время уже позднее… И она пошла стелить им постель. Но ребята ещё долго сидели, уставившись в пол. Видимо, размышляя о только что услышанном рассказе…